Александр Великий. Дорога славы

Прессфилд Стивен

Книга седьмая

ИНСТИНКТ УБИЙСТВА

 

 

 

Глава 20

ВОЕННЫЕ СОВЕТЫ

Чтобы собрать после Исса новую армию, Дарию понадобилось двадцать три месяца. И сперва он направил её в Вавилон. На сей раз я приду к нему. На сей раз наш поединок состоится за Евфратом.

С тех пор как наша армия переправилась из Европы в Азию, минуло три года. За это время мы завоевали Финикию, Галилею, Месопотамскую Сирию, Тир, Сидон, Газу, Самарию, Палестину и Египет. Я стал Защитником Яхве, Мечом Ваала, Фараоном Нила. Жрецы солнца объявили меня Сыном Ра, Кормчим ладьи Осириса, Сыном Амона. Все эти почести, особенно религиозного характера, я принимаю с готовностью. Они стоят армий. Персы были слепы, когда правили Египтом, оскорбляя богов этой страны, ибо нет более верного способа возбудить к себе всеобщую ненависть. Напротив, завоеватель, признающий местных богов, завоёвывает не только саму страну, но и любовь её жителей, причём последнее достаётся ему без каких-либо затрат и усилий. Небеса над Мемфисом и Македонией едины, и они говорят на том же самом языке. Тот, кто отрицает это, сколь бы он ни был учен, заслуживает лишь презрения. Бог есть Бог, в каком бы обличье ни соблаговолил Он явить себя людям. Я почитаю Его как Зевса, Амона, Яхве, Аписа, Ваала, с львиными лапами, с головой шакала, с бородой, с рогами, в виде мужчины, женщины, сфинкса, быка и девственницы. Я верю во все эти образы, а точнее, в то, что стоит за ними.

Царь, как наставлял меня мой отец, является посредником между народом и небесами. Он призывает благословение Творца, перед тем как семя отправляется в почву, и вершит ритуал благодарения при сборе урожая. Перед выступлением в поход каждой армии, отплытием каждого корабля, началом любого предприятия он приносит жертвы и просит ниспослать удачу. При любом затруднении он испрашивает у Бога знамение и истолковывает его. Если царь пребывает в милости у Небес, благодать распространяется и на его царство. Найдётся ли в мире богохульник столь дерзновенный, чтобы с презрением отвергнуть благословение Всемогущего?

Тир и Газа положились на мощь своих укреплений, чем вынудили меня предпринять осаду. Сколь бессмысленная трата крови и средств! Шесть месяцев упрямства жителей Тира стоили мне потери ста девяноста славных воинов, а под Газой я потерял ещё тридцать шесть человек и сто одиннадцать дней.

Дважды эти негодяи едва не лишили меня жизни: копьё, выпущенное из катапульты, едва не пробило мне грудь, а сброшенный со стены камень чуть было не расколол вдребезги мой череп. Неужто какое-то злобное божество лишило их разума? Неужели они вообразили, будто я позволю себе оставить в чужих руках находящиеся в моём тылу стратегические порты, используя которые враги смогут нападать на меня с моря? Неужели им могло прийти в голову, будто я способен равнодушно двинуться дальше, не покарав их за строптивость, дабы показать другим, что противодействие моей воле есть вернейший путь к погибели?

Мои послы долго пытались убедить правителей Тира и Газы проявить мудрость; я направил им собственноручно подписанные письма, где заверял, что, открыв мне ворота, их города не только не лишатся своих богатств и свобод, но под моей защитой обретут новые.

Однако они упорствовали и наконец вынудили меня сделать их участь примером для иных упрямцев.

Больше всего такое бессмысленное упорство раздражает меня тем, что лишает возможности проявить великодушие. Ты понимаешь меня ? Когда ты пытаешься обойтись с противником благородно, он ни в какую не желает этого понимать. Он вынуждает меня превратиться из благородного воителя в мясника — и платит за это собственной погибелью.

Поверь мне, Итан, окружающий мир, такой, каким мы его видим, есть не более чем тень, смутное отражение Мира Истинного, Мира Невидимого, сокрытого за ним. Ты спросишь: что же это за царство? Отвечу: Не То, Что Есть, но То, Что Будет. Грядущее. Необходимость — вот слово, коим нарекаем мы механизм, посредством которого Бесконечное вершит свой великий труд. Бог правит в обоих мирах, явленном и неявленном, но заглянуть в Грядущее позволяет лишь сподобившимся его милости.

В Египте я ощущал себя как дома и чувствовал, что с радостью мог бы стать жрецом. Впрочем, я и есть жрец-воин, марширующий по стезе, указанной Божеством, состоящий на службе у Необходимости и Судьбы. Не думай, будто такое представление о себе свидетельствует лишь о самовлюблённости или излишнем самомнении. Посуди сам: время Персии миновало. В Невидимом Мире держава Дария уже пала. Кто же в таком случае я, как не исполнитель воли Высших Сил, осуществляющий в этом мире то, что уже состоялось в ином?

В Антиохии я устроил грандиозное празднество в честь Зевса и муз. Десять тысяч волов было принесено мною в жертву Олимпийцам, Гераклу, Беллерофону и всем богам и героям Востока, коих я просил даровать своё благословение предстоящему предприятию.

Будущему походу на Гавгамелы было суждено стать самой сложной кампанией сей долгой войны. Созвав македонцев и союзников во дворец наместника Антиохии, я попросил Пармениона подготовить доклад о тех трудностях, с которыми предстоит столкнуться армии. Этот доклад сохранился. Вот рукопись, по которой он читал:

— Дабы произвести наступление в Месопотамии, войску потребуется преодолеть, в зависимости от избранного маршрута, от шести до восьми тысяч стадиев, причём большая часть пути пройдёт по безводной пустыне. При этом мы окажемся в таком отдалении от наших береговых баз, что возможность пополнять припасы морем будет полностью исключена. Всё необходимое нам придётся или нести с собой на спинах, или выжимать из земель, по которым проляжет наш путь. При этом следует иметь в виду, что в этих отдалённых краях у нас почти нет ни лазутчиков, ни иных сторонников.

К вопросу о численности войска... Нам придётся позаботиться о пропитании и здоровье тысячах бойцов и исправности всего их снаряжения. Это не говоря о шестидесяти семи сотнях строевых и одиннадцати тысячах сменных кавалерийских лошадей. Вьючных животных наберётся более пятнадцати тысяч. Помимо того, при армии скопилось множество иждивенцев — жён и наложниц, детей, родни со стороны мужей или жён... за время войны кое-кто стал таскать за собой даже бабушек. С питьевой водой будут трудности, даже когда мы дойдём до Евфрата, ибо тамошняя вода есть не более чем мутная, насыщенная илом жижа, малопригодная для питья. Ещё худшей бедой обещает стать невыносимая жара. Как утверждают все донесения, летом равнины к северу от Вавилона годятся только для существ с клыками или чешуёй. Эта страна не раз становилась могилой для целых армий. Но мы будем вынуждены сражаться в жару, чтобы выиграть время жатвы. Покинув морское побережье весной, мы захватим с собой раннюю пшеницу и ячмень, а прибыв в Месопотамию в конце лета, застанем второй урожай молочной спелости, если поспеем раньше графика, или полностью созревший, если помешкаем. Правда, коль скоро Дарий догадается попросту сжечь эти хлеба, нам придётся сражаться в аду, на пустой желудок. Вавилон находится у слияния Тигра и Евфрата, великих рек, ни одну из которых невозможно преодолеть вброд в пределах тысячи стадиев от города. Иными словами, перед нами встанет необходимость наводить мост через одну, а может быть, и через обе эти реки. Это будет не так-то просто перед лицом миллионной вражеской армии.

Долина Евфрата представляет собой зону орошаемого земледелия, где продвижение войск будет существенно затруднено бесчисленным множеством каналов и прочих ирригационных сооружений. Ну а дальше расстилается бесконечная, безликая пустыня: того, кто удалится от лагеря на десять стадиев, близкие уже никогда не увидят.

Дарий созвал в Вавилон бойцов всех народов своей державы, тех, с чьей пехотой и кавалерией мы не имели дела при Иссе. Скифы, арийцы, парфяне, бактрийцы, согдийцы и индийцы присоединились к царскому войску и сейчас, когда мы ведём эту беседу, готовятся в Вавилоне устроить нам горячий приём. Тот край является житницей державы, и житницу эту Дарий будет защищать всеми доступными ему средствами. Равнины к северу, где он и собирается дать нам бой, широки и лишены деревьев: эта местность идеально подходит для военных действий на варварский, азиатский манер. Противник пустит в ход колесницы с серпами, закованных в броню катафрактов, возможно, даже боевых слонов. Кроме того, он соберёт под свои знамёна всех конных кочевников Востока — дагов, массагетов, саков, афганцев и аркозийцев. Всех тех, на чьих безбрежных равнинах пасутся неисчислимые табуны. Мне говорили, что одни лишь провинции Мидия и Гиркания способны выставить сорок тысяч всадников, возможности же степных сатрапов превосходят и это.

Парменион заканчивает свой доклад и садится. Зал, кедровая крыша которого поддерживается алебастровыми колоннами, погружается в гробовое молчание.

   — Кратер, взбодри хоть ты нас!

Кратеру поручено организовать походное снабжение. Он перечисляет города, большие и малые, и даже деревни, мимо которых будет пролегать наш путь, и называет местных жителей, с которыми его люди уже договорились по поводу поставок провизии, фуража, проводников, вьючных животных, воды. Между Дамаском и Тапсаком, предполагаемым пунктом переправки через Евфрат, уже устроены расположенные на равных интервалах склады. Далее, увы, придётся кормиться за счёт местности.

Кратер приводит перебежчиков от Дария, торговцев, караванщиков, представителей горных племён. Они подробно описывают местность, по которой нам предстоит идти. Большинству из нас уже доводилось выслушивать такого рода рассказы, но я хочу, чтобы мои командиры послушали всё это снова, все вместе. Чтобы предстоящее испытание было воспринято ими совместно.

   — А как насчёт вина? — спрашивает Птолемей.

Впервые за время совета слышится смех.

За снабжение армии хмельными напитками отвечает Локон, который, надо признаться, расстарался вовсю. Всё, что подвержено брожению, пущено его людьми в ход. Помимо того что каждый виноградник взят на заметку, они научились варить пиво из риса и фиников и освоили местный способ производства хмельного из фисташек и пальмового сока. Пойло получается противное, но, если приспичит, можно пить и его. Локон клянётся Зевсом, что уж питья-то он возьмёт с собой вдосталь, а если нам оно не понравится, всё выхлебает сам.

Это вызывает новый взрыв смеха.

Сколько у нас наличных? Из Дамаска двадцать тысяч талантов золота, из Тира, Газы и Иерусалима ещё пятнадцать тысяч, из Египта восемь тысяч. Из городов на морском побережье ещё шесть тысяч.

Это в пятьдесят раз больше того, что имели мы, выступая в поход, но всё равно менее одной десятой тех средств, которые может с лёгкостью использовать против нас Дарий.

   — Насколько жарко в долине Евфрата?

   — Быстрое ли течение у Тигра?

   — Какими силами располагает противник?

У каждого высшего командира своя сфера ответственности и, соответственно, свои вопросы. Каждый при этом имеет помощников и советников, которые зачастую и дают ответы на прозвучавшие вопросы.

Признаться, я затеял этот совет вовсе не для ознакомления с докладами: все эти сведения мои командиры слышали раньше и услышат снова, на сотне других советов. Главное, чтобы они увидели и послушали выступления друг друга, в которых тон может оказаться важнее содержания. Особенно это касается наёмников и союзников, порой чувствующих, что им, в отличие от македонцев, отводится в этом походе отнюдь не центральная роль.

Моя армия, как и любая другая, не едина, она раздираема противоречиями и завистью. Кавалерия смотрит с недоверием на пехоту, пехота — на кавалерию, старая фаланга и старые «друзья», бойцы, служившие при Филиппе, смотрят на новых людей, выслужившихся уже при мне, свысока, но в то же время с завистью, ибо считают, что молодёжь пользуется большим моим благоволением.

И это только македонцы. А ведь есть ещё греческие пехотинцы, служащие по принуждению и уже тем самым не заслуживающие доверия. Другие эллины, наёмники, служат по доброй воле, но что у них на уме, не возьмётся сказать никто. Союзные и наёмные конники внушают опасение хотя бы потому, что в отличие от пехотинцев имеют возможность в любой момент бросить армию и ускакать, куда им заблагорассудится. Фракийцы и одриссы почти не говорят по-гречески и держатся особняком, а первоклассные бойцы тяжёлой кавалерии из Фессалии смотрят свысока на всех, кроме «друзей», от последних же требуют уважения, которое не всегда даётся. Метатели дротиков из Фракии и Агриании, старые наёмники, прибывшие с нами из Европы, не слишком жалуют новых союзников, таких недавних подданных Дария, как армяне и каппадокийцы, сирийцы и египтяне, ренегатов из Киликии и Финикии, присоединившихся к нам после Исса, и греческих наёмников, первоначально служивших персам. Что уж тут говорить о коннице Пеонии и Иллирии и новой пехоте, прибывшей с Пелопоннеса.

Пусть же все эти люди послушают друг друга. Пусть посмотрят друг другу в глаза.

Я склоняю совет обсудить численное превосходство противника, и спор сближает некоторых из тех, кто раньше и вовсе не имел друг с другом дела. Из недавних соперников формируются группы единомышленников.

Парменион — наш отец; мы находим утешение в его скрупулёзности, дотошности и необъятных познаниях. Язык Птолемея остр, как бритва, он способен преподнести наилучшим образом всё, что угодно. А вот Кратер, будучи превосходным воином, скуп на слова, словно спартанец. Что не мешает ему пользоваться любовью солдат. Пердикку отличают бросающиеся в глаза тщеславие и надменность, но он хорошо знает свою игру. Селевк превосходит всех мужеством, Коэн — хитростью, а Гефестион есть живое воплощение гомеровского героя. О себе, научившись этому от отца, я говорю мало.

Мой кивок, адресованный Лисимаху или, скажем, Симмию, даёт понять, что я желаю услышать их мнение по обсуждаемому вопросу. Особо интересными такие советы делают выступления младших командиров, в первую очередь таких, с кем большинство из собравшихся незнакомы. Некий Ангел, дорожный механик, описывает устройство разработанного им и его подчинёнными моста. Устойчивость ему придают не сваи или якоря (первые обременительны, вторые ненадёжны), а плетёные клети, наполненные камнями. Механик уже испытал конструкцию на Оронте и Иордане, реках с таким же илистым дном, как Тигр или Евфрат, и теперь уверяет, что за день и ночь сумеет навести переправу длиной в шестьсот локтей, способную пропускать не только людей, но и лошадей.

— Нам не придётся возить с собой тяжёлые сваи и громоздкие механизмы для их забивания, — поясняет Ангел. — Сколотить клети мы всегда сможем на месте, из подручных материалов. Донесения подтверждают, что и дерево, и камни имеются там в избытке.

Я предлагаю высказаться Мениду, тысячнику наёмной кавалерии, и Арету из царских копейщиков. Оба они происходят из благородных македонских семей, но данному собранию известны мало, ибо лишь недавно заняли свои посты, прибыв на замену опытным и популярным командирам. Они новички, однако именно от воли и твёрдости таких новичков будет во многом зависеть судьба похода.

Когда Менид, не привыкший держать речь перед столь высоким собранием, запинается, я встаю со своего места, усаживаюсь рядом с ним и, дабы поддержать его, наливаю ему вина, смочить пересохшее горло. В итоге кавалерист вновь обретает голос. Когда он заканчивает, Кратер поощрительно называет его «тёмной рукой», как принято у солдат именовать мастеров военных хитростей. Весь шатёр разражается одобрительными возгласами. Я похлопываю Менида по плечу. Он не подведёт.

Наступает полночь, и я предлагаю собравшимся поздний ужин. Обсуждение между тем продолжается. Главным, при всей нашей уверенности в себе, остаётся вопрос о соотношении сил. Нас пятьдесят тысяч, число же врагов, как говорят, достигает миллиона. Конечно, эта цифра, которую без конца повторяют слуги и лагерные шлюхи, кажется невероятной, но тот факт, что одна лишь вражеская пехота впятеро превосходит по численности всю нашу армию, не подлежит сомнению. А конницы у врага ещё больше.

Под конец, когда совет завершается, Кратер задаёт мне вопрос, который интересует каждого.

— Александр, что из тех средств, которые может использовать против нас враг, заботит тебя больше всего?

Я отвечаю, что у меня только одно опасение: вдруг Дарий уклонится от сражения и убежит.

Шатёр ревёт от восторга.

В Марафе, что в сирийской низине, ко мне прибывает гонец с письмом от Дария. Он предлагает мне земли к западу от реки Галис (во втором письме это пространство расширяется до Евфрата), десять тысяч талантов золота и руку своей дочери. Кроме того, царь просит меня вернуть ему мать, жену и сына, попавших нам в руки при Иссе.

Я отвечаю:

Твои предки вторглись в мою страну и нанесли эллинам и македонцам бедственный ущерб, хотя мы ранее не делали персам ничего дурного. Мой отец, как ты сам похвалялся в письмах, захваченных мною и обнародованных для всеобщего сведения, был убит твоими наймитами, по твоему наущению. Ты подкупаешь моих союзников, склоняя их к измене, и пытаешься втянуть моих друзей в заговоры, цель которых состоит в том, чтобы меня убить. Таким образом, эту войну затеял не я, а ты.

На поле брани я победил сначала тех, кого ты послал против меня, а потом тебя самого и всю твою армию. Поэтому обращайся ко мне не как к противнику, вторгшемуся в твои владения, а как к завоевателю, получившему их по праву войны. Если тебе что-то надо, приди ко мне. Обратись с должной просьбой, и ты получишь не только мать, жену и детей, но всё, чего пожелаешь. Но обращайся ко мне не как равный к равному, а как к Царю Царей и Владыке Азии. Если же ты не признаешь меня таковым и по-прежнему мнишь себя повелителем великой державы, выходи в поле и прими бой. Сражайся, как подобает царю, а не убегай, ибо я всё равно последую за тобой, куда бы ты ни отправился.

Когда я пишу, что отдам Дарию всё, о чём он попросит, это чистая правда. Я не испытываю злобы к этому человеку, а, напротив, уважаю его и готов сделать его своим другом и союзником. Он может получить от меня всё, кроме своей бывшей державы.

Она моя, и её я оставлю себе.

 

Глава 21

ПОХОД В МЕСОПОТАМИЮ

Военный термин «анабазис» означает «марш вглубь страны». Ранним летом, три года спустя после того, как армия перебралась в Азию, начинается наш анабазис, цель которого состоит в поисках Дария.

Ранним ветреным утром армия покидает расположенный на морском побережье Тир и выступает к Тапсаку, откуда мы намереваемся переправиться через Евфрат. Гефестиона с двумя отрядами конных «друзей», пятнадцатью сотнями союзной пехоты, половиной лучников и агриан, а также всеми семью сотнями конных наёмников Менида я высылаю вперёд. Он должен захватить этот город и навести два моста через реку, ширина которой достигает в том месте полутора тысяч локтей.

Тапсак находится в двух тысячах пятистах стадиях от Тира, так что Гефестион прибудет туда к летнему солнцестоянию. Предполагается, что наши основные силы догонят его в самый разгар знойного лета. От Тапсака до Вавилона, если следовать вдоль Евфрата, по Царскому тракту, будет ещё четыре тысячи пятьсот стадиев. При такой жаре наибольшая средняя скорость марша составит сто пятьдесят стадиев в день. Большего требовать от войск невозможно, да я и не собираюсь. Таким образом мы предположительно достигнем цели к концу осени. Тогда-то и состоится наша встреча с Дарием.

То, что я направил в Тапсак Гефестиона, а не Кратера или ещё кого-нибудь из видных военачальников, представляет собой своего рода хитрость. Дарий и его советники наверняка решат, что это место представляет собой мою первоочередную цель, и, надо полагать, вышлют к северу от Вавилона сильный отряд, чтобы приглядеть за мной или, при возможности, даже чтобы воспрепятствовать нашей переправе. Это неплохо: если мы поведём себя разумно, нам, возможно, пусть не сразу, а со временем, удастся переманить командира этого соединения на свою сторону.

Гефестион наведёт свои мосты на девять десятых ширины реки, но не станет соединять их с противоположным берегом до прибытия наших основных сил. Персы с той стороны реки, разумеется, будут всячески поносить нас, осыпая оскорблениями и бранью по-персидски, а если (скорее всего так оно и будет) в отряде окажутся греческие наёмники, то и по-эллински. Но, вступая с противником в перебранку, вы тем самым начинаете с ним разговор, а обмен оскорблениями запросто может перерасти в обмен предложениями. Кто лучше Гефестиона способен обернуть такого рода обстоятельства в нашу пользу? Я предоставил ему широчайшие полномочия на ведение переговоров и заключение любого соглашения с предводителем неприятельского отряда. Гефестион доведёт до сведения этого человека, что Александр (то есть я) не поскупится на награду, если с его стороны последуют дружественные действия. Или хотя бы не последует враждебных.

Путь наших основных сил, покидающих побережье спустя десять дней после Гефестиона, пролегает через находящийся в глубине материка Дамаск. Наместник провинции получил от меня приказ: собрать туда со всей Сирии всех до единого кузнецов и оружейников. В Дамаске армия останавливается на пять дней для пополнения запасов оружия и амуниции перед броском в глубь вражеской территории.

Дамаск славится своим рынком, именуемым «terik», что значит «голубиный». Сирийцы обожествляют этих птиц, которые по этой причине развелись там в великом множестве, никого не боятся и держатся самодовольно, словно коты.

На этой «голубиной» площади происходит настоящее чудо. Один из наших десятников, желая разнообразить свой стол, не подозревая о том, что имеет дело с объектом почитания, ловит беззаботного голубя и сворачивает ему шею. Весть о том, что священный terik убит чужеземцем, мигом облетает рынок и прилегающие кварталы. А поскольку там по моему приказу собраны кузнецы и оружейники, незадачливый десятник и его товарищи оказываются в окружении множества не только разъярённых, но и хорошо вооружённых людей. Жители Дамаска требуют крови святотатцев. Назревает мятеж, который может оказаться чреват срывом всей кампании. И тут неожиданно голубь взлетает из рук нашего бойца ввысь. Он жив! Десятник разжимает пальцы, и птица, хлопая крыльями, благополучно улетает.

Народного гнева как не бывало. Тысяча сирийцев падают ниц и благодарят небеса.

От Дамаска до Омса девятьсот стадиев, что составляет шесть дней пути. Долгие, однообразные переходы порождают скуку, и солдаты становятся болтливыми, как женщины. По колоннам распространяются слухи, люди оживлённо обсуждают всякого рода чудеса и знамения. Естественно, что и происшествие на рынке оказывается в центре внимания. Как следует истолковывать данное чудо? Символизирует ли спасшийся голубь Дария и означает ли это, что он вновь сумеет освободиться от хватки Александра? Либо же это никакое не знамение, а просто чудо, совершенное кем-то из богов ради спасения нашего десятника?

Через два дня, одолев триста стадиев, мы прибываем в Амах, а следующий, пятидневный труднейший переход приводит нас в Алеппо. По пути мы получаем донесение от Гефестиона, который находится впереди, в Тапсаке. Выясняется, что Ариммас, назначенный мной наместником Месопотамской Сирии, не справился с задачей создания по маршруту движения зерновых складов, так что пополнять припасы войскам придётся за Евфратом. В первый момент меня подмывает подвергнуть нерадивого чиновника примерному наказанию в назидание другим, но Гефестион, предвидя подобный порыв, в своём послании просит меня оказать этому человеку снисхождение. По его словам, Ариммас прилагал все усилия, чтобы выполнить поручение, однако масштаб задачи оказался ему не по плечу. Недостаток способностей — это не вина человека, а его беда, винить же в случившемся мне следует скорее себя: ведь это я сделал наместником человека, непригодного для столь высокой и ответственной должности.

Доводы Гефестиона убедительны. Я ограничиваюсь тем, что смещаю Ариммаса и отправляю его домой.

По счастью, в долине Оронта, где мы разбиваем лагерь, прекрасные пастбища, а из Антиохии по моему приказу нам прислали караван из семнадцати сотен мулов. Нагрузившись припасами, мы снимаемся с лагеря. Теперь наш путь лежит на восток, во владения врага. В поведении и настроении людей ощущается перемена.

Я улавливаю это, когда еду рядом с Теламоном, сбоку от походной колонны.

   — Чувствуешь? — спрашиваю я его.

   — Ещё бы, — отвечает он. — Это страх.

Каждый стадий уводит нас вглубь материка, всё дальше от наших морских портов и всё ближе к сердцу вражеских владений. Солдаты невольно оглядываются через плечо на остающуюся позади них дорогу, размышляя о том, как далеко она их завела. Далеко от надёжных баз снабжения и безопасных опорных пунктов.

В Триполи, на побережье, ожидается прибытие подкрепления общей численностью в пятнадцать тысяч бойцов. Имеет ли это жизненно важное значение для успеха нашей кампании? Нет. Но то, что эти войска не присоединяются к нам ни в Дамаске, ни в Омсе, ни в Алеппо, не способствует укреплению боевого духа: многие склонны видеть в этом дурное предзнаменование.

Как в такой ситуации должен повести себя командующий? В воинских наставлениях не говорится о том, как справляться с иррациональным, бороться с неизвестным и обезоруживать беспочвенное.

Мы, как командиры, обсуждаем наши маршруты, нашу тактику и стратегию, но при этом нередко забываем о том, что солдаты делают то же самое. Они вовсе не глупы и не слепы. Они видят, как меняется местность, и имеют представление о том, куда их ведут. Все самые свежие донесения разведки живо обсуждаются в палатках и вокруг лагерных костров. Если у нас, военачальников, есть свои источники информации, то десятники и рядовые располагают своими. Им легче, чем нам, сойтись с местными жителями, они запанибрата с маркитантами, с ними, не стесняясь, распускают языки лагерные шлюхи. Стоит появиться какому-то слуху, и он тут же передаётся из уст в уста. Скаковая лошадь не сможет промчаться галопом вдоль колонны быстрее, чем по ней распространятся последние новости. В том числе и пугающие.

Ещё через два перехода колонна прибывает в Дура-На, на то самое место, где армия Дария восемнадцать месяцев тому назад стояла лагерем перед тем, как выступила к Иссу, навстречу битве и своему поражению. До сих пор огромная территория остаётся захламлённой и загаженной, а местные жители и по сей день разбирают на растопку остатки лагерного частокола и прочих деревянных укреплений. На великих военных трактах случается натыкаться на опустевшие лагеря исчезнувших армий, но я взял себе за правило никогда не останавливаться в таких местах на ночлег. Это дурное предзнаменование. Кроме того, в данном случае я не хочу лишний раз нервировать солдат напоминанием о том, сколь малы наши силы в сравнении с полчищами врага. (Нашей армии едва ли удастся заполнить пятую часть того пространства, которое занимало неприятельское воинство.)

Но наши солдаты всё равно видят это. Да и как иначе, они же не слепцы! Я чувствую, как меняется их походка.

   — Сколько же тысяч проклятых персов было в этом лагере? — ворчат они на ходу. — И сколько их соберётся, когда мы столкнёмся с ними в следующий раз?

Я еду рысцой вдоль колонны.

   — Братья, не дадите ли вы мне ещё пятьдесят стадиев, перед тем как мы разобьём лагерь?

Это говорится намеренно. Нам не сравниться с врагом числом, значит, следует показать людям какое-либо другое преимущество. Оставляя позади места былых вражеских бивуаков, они, по крайней мере, будут знать, что мы маршируем увереннее и быстрее, преодолевая в два перехода расстояние, на которое персам требуется три. Однако с разъедающим души страхом так просто не справиться. В ту ночь в лагере случается происшествие, связанное с оружием, подобного которому наши люди до сих пор не видели.

В любой армии есть ловкие ребята, способные откопать сокровище из любой навозной кучи. На сей раз двое десятников из нашей фаланги, парни, взявшие за привычку подбирать всё подряд, Кошель и Торба, ухитрились раздобыть персидскую серпоносную колесницу.

Похоже, какой-то местный мародёр прибрал колесницу к рукам полтора года назад, во время похода Дария. Кошель с Торбой как-то прознали про редкостную добычу, столковались с местными, и те за вознаграждение доставили невиданную штуковину в наш лагерь.

Колесница оказывается в центре внимания. Солдаты со всего лагеря сбегаются, чтобы рассмотреть диковину.

   — Клянусь Зевсом, как тебе понравится, когда против тебя попрёт эта железяка...

   — А серпы-то, серпы... Бриться можно.

   — Ага, это точно. Вот накатит на тебя это страшилище да и сбреет ноги ниже колен.

Колесница и впрямь выглядит устрашающе: огромные, острые серповидные лезвия торчат в обе стороны от колёсных осей, ещё по паре закреплено на раме и на оглоблях. Мародёр утверждает, что у Дария, когда тот выступил против нас восемнадцать месяцев назад, имелись сотни таких «косилок», но он оставил их здесь, по эту сторону гор, решив, что гористый рельеф Киликии не позволяет использовать их должным образом. Вот почему мы не столкнулись с ними при Иссе. Наши товарищи собираются вокруг колесницы, прикидывая, какое опустошение способна произвести сотня таких колесниц, врезавшись на полном ходу в плотный строй наших войск. Десятник Кошель, озвучивая общее мнение, говорит:

   — А почему бы и нам не обзавестись несколькими сотнями таких «косилок»?

Колесницей, сколь бы она ни впечатляла, дело не ограничивается. Местные жители приносят ещё одну персидскую диковину, не столь грозную с виду, но на деле не менее опасную. Это так называемая «птичья лапа»: четыре железных шипа, насаженных на одну ось таким образом, что, как бы ни была брошена «лапа», один шип непременно торчит вверх. Такими «лапами», предназначенными против кавалерии, Дарий намеревался засеять поле перед прошлой битвой и, несомненно, постарается сделать это перед будущей.

Выступив из Дура-На, мы в три дня преодолеваем четыреста пятьдесят стадиев и второго гекатомбиона, прибываем на берег Евфрата, в город Тапсак. Лето в разгаре. Над заречной равниной висит пелена дыма: передовые отряды персов, бешено проносясь вдоль реки, поджигают траву. Сам же Дарий, как выясняется, остаётся в Вавилоне, более чем в четырёх тысячах стадиев к югу. Он продолжает наращивать свои силы, и теперь совокупная численность его войск составляет миллион двести тысяч человек.

Но такое численное превосходство, по сути нелепое и неспособное к слаженным действиям, не может не вызывать страх в сердцах тех, кто должен противостоять этой чудовищной массе. Обходя лагерь пешком, я подхожу к нашему другу Дерюжной Торбе. Он сидит на корточках в пыли в окружении своих товарищей и чертит прутом схему.

   — Ты тоже мастер своего дела, десятник?

Он рисует линию, обозначающую миллион воинов. Как широк фронт? Как глубок? Разве такое количество возможно?

   — Царь, — спрашивают меня люди, — мы что, и вправду собираемся выступить против такого множества людей?

   — Против куда большего, если посчитать не только солдат, но торговцев, слуг да поваров со шлюхами.

   — Неужели ты не боишься?

   — Боялся бы, будь я на месте Дария, в ожидании столкновения с нами.

Персы выслали на север, впереди своей армии, два конных отряда. Один, трёхтысячный, ведёт кузен Дария Сатропат, другой, из шести тысяч, возглавляет Мазей, наместник Вавилонии. Их задача состоит в том, чтобы опустошить местность, по которой нам предстоит наступать, и по возможности препятствовать всем нашим попыткам переправиться через реку. Я узнаю об этом от Гефестиона, который, как я и надеялся, уже вступил с Мазеем в переговоры.

Интересный он малый, этот Мазей. И очень себе на уме. Будучи чистокровным персом из знатного, близкого к престолу дома, он в течение тридцати лет управлял провинциями, сначала Киликией, а потом, как верховный сатрап, Киликией, Финикией и обеими Сириями. Назначение в Вавилонию Мазей получил не от Дария, а от его предшественника, Артаксеркса Оха, но за время пребывания в должности так врос корнями в полулегальную, купеческую и ростовщическую среду великого города, что его невозможно было убрать, не разрушив тем самым всё хозяйство провинции. Во всей державе Дария нет частного лица богаче Мазея. В его конюшнях стоят восемьсот жеребцов и шестнадцать тысяч кобыл. По слухам, он отец тысячи сыновей. В Вавилоне самым большим нерелигиозным праздником в году являются Мазеиды, когда хозяин угощает жарким десятки тысяч горожан и распределяет зерно в таких количествах, что множество семей живёт за счёт этого целый год. Мазей толст, разъезжает не на изящных кавалерийских скакунах, а на громоздких битюгах и ничего не имеет против того, чтобы над ним подшучивали. Говорят, будто каждый год, в день своего праздника, он выходит на сцену в женском наряде и поёт, причём выдаёт такие трели и рулады, что не знающие его люди и впрямь верят, что перед ними выступает женщина.

Отступив перед нашими силами, Мазей предоставил нам возможность захватить нескольких пленных, подтвердивших, что численность армии Дария состоит из одного миллиона двухсот тысяч. Гефестион наводит последние пролёты понтонных мостов, и за пять дней вся наша армия переправляется на противоположный берег. Здесь, на равнине, я даю войскам четыре дня отдыха и жду, когда подтянутся вечно отстающие тяжёлые обозы.

Теперь перед нами встаёт необходимость выбрать наилучший путь к Вавилону. Стоит ли нам идти на юг, вниз по течению Евфрата, или предпочтительнее совершить марш на восток, к Тигру, и повернуть на юг уже оттуда? Я созываю совет.

Основной темой разговоров является огромная численность неприятельской армии. Похоже, в армии только об этом и толкуют: даже мои полководцы и те встревожены. Из-за общей нервозности на поверхность всплывают старые, вроде бы позабытые раздоры. Срывая раздражение, старые боевые товарищи огрызаются друг на друга.

Как командовать в такой обстановке? Добиваться общего согласия? Я скажу: если ты командир, тебе следует выслушивать, взвешивать и оценивать все мнения, но решение должен принимать ты сам. Ты оказался на распутье? Выбери один путь и больше уже не оглядывайся. Нет ничего хуже нерешительности. Ты можешь ошибиться, но не вправе колебаться. Угодить всем ты всё равно не сможешь, и не пытайся. Люди вечно чем-нибудь недовольны. Поход всегда тянется слишком долго, дорога всегда слишком трудна. Но по-настоящему разлагают армию не испытания, а рутина. Поставь перед своими людьми такую задачу, которая покажется невыполнимой, а когда придёт время взглянуть в лицо опасности, сделай это первым. Спартанский военачальник Лисандр проводил отличие между отвагой и дерзостью. Отвагой, чтобы задумать удар, и дерзостью, даже толикой безумия, чтобы его осуществить.

Итак, решения должно принимать твёрдо. Но на какой основе? Чем при этом руководствоваться? Логикой. Мой наставник Аристотель мог классифицировать и систематизировать всё существующее в мире, но не мог найти дорогу на деревенскую площадь. Для принятия верного решения одного рассудка недостаточно: подсказку следует искать глубже. Фракийцы из Вифинии не считают принятое на совете решение верным до тех пор, пока не подтвердят его на пиру, напившись допьяна. Они знают то, чего не знаем мы. Лев никогда не принимает неверного решения. Руководит ли им разум? Философствует ли орёл?

Разум или логика — это два названия одного предрассудка.

Копай глубже, мой юный друг. Коснись даймона. Верю ли я в вещие знаки и предзнаменования? Я верю в Невидимое. Я верю в Неявленное, в То, Чему Быть. Великие полководцы не избирают для себя мерилом не Сущее, но Должное, не Свершившееся, но Возможное.

 

Глава 22

БЫСТРЫЙ, КАК СТРЕЛА

Мы направляемся к Тигру.

Это решение вполне можно оправдать весьма здравыми тактическими соображениями, но, по правде говоря, я принял его из-за приснившегося мне сна. Бог Страха является мне в обличье пантеры, зверя настолько чёрного, словно шкура его есть сама ночь. Я ищу его в непроглядной тьме, ибо во сне исполнен уверенности в том, что обязан настичь зверя и узнать от него нечто важное. Ни факела, ни какого-либо оружия у меня нет, ибо, упорно ища чёрную пантеру в чёрной ночи, я в то же время отчаянно боюсь наткнуться на хищника и быть растерзанным безжалостными клыками и когтями.

Я просыпаюсь дрожа, в холодном поту.

При моей ставке помимо нашего собственного прорицателя Аристандра состоят два египетских жреца. Я пересказываю свой сон им всем, каждому по отдельности. Оба египтянина заявляют, что под пантерой следует понимать Дария, и объясняют моё беспокойство вполне естественными причинами, тем, что в последнее время наши разведчики доставляют слишком мало сведений о противнике. Сон, таким образом, указывает на эту, вполне понятную, озабоченность.

Аристандр, не потрудившись дать какое-либо истолкование образу пантеры, первым делом интересуется, в каком направлении уходили следы зверя.

Мы направляемся на восток.

Этот зверь не Дарий. Этот зверь — Страх.

От Тапсака до Тигра почти три тысячи стадиев. Почему я избрал этот маршрут? Мои командиры в большинстве своём ожидали, что мы выступим прямо на юг, вдоль Евфрата. Тот путь явно легче, ибо армия могла бы двигаться прямо по Царскому тракту и добраться до Вавилона за месяц, самое большее за полтора. Именно этим путём следовал Кир Великий, когда воевал со своим братом, Артаксерксом Вторым. Плохо ли: река под боком, орошаемые поля позволяют собирать фураж, да и припасы можно не тащить по суше, а сплавлять на баржах вниз по течению. Преимущества этого пути очевидны, однако Дарий ждёт от меня именно такого решения. Он хочет, чтоб я последовал вдоль Евфрата: это явствует из того, что попытка помешать мне представляла собой одну видимость. Силы Мазея и Сатропата были слишком малы, и, даже поджигая равнину на нашем предполагаемом пути, их люди не сильно усердствовали.

Но если противник пытается выманить меня на дорогу вдоль Евфрата, не приходится сомневаться в том, что на Царском тракте для нас заготовлены ловушки. Нет сомнений, что его советники подготовили вдоль этого пути несколько мест, где можно дать бой, используя все преимущества великой персидской армии. При этом войска Дария сохраняют связь с Вавилоном, главным своим опорным пунктом, а река и дорога позволяют персам легко и в любом количестве перебрасывать припасы и подкрепления куда потребуется.

Я не могу избрать этот путь. Помимо всего прочего, Царский тракт пролегает через самую жаркую часть страны — полоса орошаемой земли вплотную прилегает к иссушенной палящим зноем пустыне. Местность близ тракта пересекается множеством оросительных каналов, каковые легко превратить в оборонительные рубежи. Противник может затопить поля, чтобы мы увязли в трясине, и, зная местность, беспрестанно устраивать засады и атаковать нас с флангов и тыла. Зерно уже убрано, осталось только жнивье. Урожай укрыт за стенами городов, и, чтобы добыть его, мы должны останавливаться и затевать осады. Вина на этом пути тоже не раздобудешь, нам придётся обходиться теми напитками, которые мы везём с собой. И ко всему этому следует добавить изнуряющую жару. Двигаясь тем путём, мы потеряем каждого пятого человека, не говоря уж о лошадях. Тех, кого не свалит жара, доконает вонючая речная вода.

Кроме того, из Македонии ко мне отправлено подкрепление в пятнадцать тысяч человек. Если мы пойдём прямо на юг вдоль Евфрата, они доберутся до места слишком поздно. Зато при выборе другого, более продолжительного маршрута у них появляется возможность нас нагнать.

Но главное, это всё же стратегия. Маршируя вдоль Евфрата, мы тем самым отнюдь не побуждаем противника к движению. Дарий сможет оставаться на месте, в Вавилоне, а его войска будут поджидать нас на полях, заранее подготовленных для того, чтобы по ним с громыханием пронеслись его смертоносные колесницы.

Итак, я направляюсь не на юг, а на восток. В сторону от Вавилона, к подножиям Армянской Тавриды. Кавалерия Гефестиона рассеивает разведчиков Мазея, сбивая их с нашего следа. Пусть Дарий потеряет мою армию. Пусть ломает голову над тем, куда мог подеваться Александр. Наша колонна следует по Высокой дороге, старому военному тракту. На высоте прохладнее, здесь даже зеленеет трава, которую на равнинах зной давно превратил в солому. Зерно последнего урожая собрано в амбары лишённых укреплений селений, так что мы захватываем его с лёгкостью. Да и пьём мы не илистую речную жижу, а чистую, сладкую воду из горных источников. Существует ли опасность того, что Дарий зайдёт нам в тыл? Да, подобный риск исключать нельзя. Однако для этого он должен отделить от своих основных сил корпус, достаточно многочисленный, чтобы противостоять всей нашей армии (ибо, возможно, я как раз и хочу заманить такой корпус на север, с целью его уничтожения), причём действовать этому корпусу придётся в тысячах стадиев от ставки и тыловой базы. Едва ли Дарий решится дробить свою армию и испытывать судьбу таким образом. Так пусть же он сидит в Вавилоне и нервничает, гадая, куда я направился. Пусть ломает голову над тем, откуда следует ждать моего появления. Пусть его чванливые полководцы досаждают ему своей тревогой. Пусть он устраивает нескончаемые военные советы, где нетерпеливые командиры будут подталкивать его к дерзким и энергичным действиям. На войне нет ничего труднее, чем твёрдо удерживать занятую позицию и ждать. Уверен, у Дария, особенно после поражения и бегства при Иссе, не хватит для этого терпения. Да и его воинственные всадники, представители знати и вожди племенных ополчений, не позволят ему стоять на месте. В конечном счёте Дарий оставит Вавилон. Он отправится на север, на поиски моей армии, а это именно то, что мне нужно. Ибо с каждым лишним стадием, отделяющим персидское войско от Вавилона, вероятность того, что дела его пойдут наперекосяк, будет неуклонно возрастать.

Мне между тем спешить некуда. Я попридержу свои фланги и тыл, не дам отставать обозам и предоставлю подкреплениям возможность догнать главные силы. Кавалерийские кони получат возможность пощипать свежей, зелёной травки, вьючные животные вдоволь напьются чистой воды из горных ручьёв. Мои фуражиры обдерут окрестности как липку, а мои войска будут заниматься боевой подготовкой. Если сражение не состоится до зимы, ну что ж, пусть так и будет. Всё это время мне нужно будет кормить всего пятьдесят тысяч человек, тогда как Дарию — более миллиона.

Таким в общих чертах мой план остаётся до тех пор, пока на двадцать первый день нашего марша примчавшиеся галопом разведчики не извещают меня о том, что Дарий покинул Вавилон. По донесениям всадников из наших передовых разъездов, он переправился через Тигр и теперь со всеми своими силами напористо движется на север так, чтобы река, получившая своё имя из-за стремительного течения («tigris» по-персидски означает «стрела»), пролегла между ним и нами как линия обороны. Когда поступает это донесение, мы находимся на расстоянии более тысячи двухсот стадиев от ближайшей переправы. Я немедленно отдаю приказ избавить марширующие колонны от любого груза, кроме оружия. Загляни в дневники похода, мой друг, и ты увидишь, какой темп мы смогли набрать. Двести семьдесят стадиев за переход, триста десять, триста, триста сорок... За четыре дня мы добираемся до брода и переправляемся на тот берег, пока Дарий находится в тысяче стадиев к югу. В истории войн ни одна армия не преодолевала такого большого расстояния за столь малое время.

Правда, следует признать, что этот форсированный марш выжал из нас все соки. Особенно трудной оказывается переправа через Тигр: глубина у брода по грудь взрослому мужчине, а вода несётся со скоростью скачущего галопом коня. Нам приходится растянуть через реку две линии кавалерии, одну выше, другую чуть ниже по течению, связать всадников друг с другом верёвками и пустить пехоту между этими двумя колоннами. Всадники, стоящие выше по течению, выполняют роль волнолома, слегка смягчая напор реки, в то время как нижние образуют живую стену, чтобы ловить людей и оружие, когда их сносит течением. На переправу всей армии уходит сорок восемь мучительных часов, и на том берегу солдаты оказываются измученными и вымотанными сверх всякой меры. А в таком состоянии люди более всего склонны поддаваться пугающим слухам.

Между тем вражеская кавалерия поджигает степь на нашем пути. Землю на многие стадии вперёд устилает пепел, дымные облака скрывают солнце. По ночам горизонт озаряют бесчисленные огни.

Нечто подобное я видел во сне.

Воины начинают видеть знаки и знамения в самых обыденных явлениях. Ворон, кружащий в небе, змея, извивающаяся в пыли, — всё это создаёт плодотворную почву для самых невероятных догадок и предположений. Стоит какому-нибудь малому вскрикнуть во сне, и весь лагерь оказывается в состоянии, близком к истерике, ну а уж рождение у козы трёхрогого козлёнка доморощенные лагерные пророки объявляют верным предзнаменованием скорой и ужасной гибели.

Разведчики в поисках воды находят пруд, жидкость в котором под воздействием солнца воспламеняется. Все в панике, как будто никто не слышал о нефти, чёрном, горючем соке земли. Жрецы и прорицатели, состоящие при армии, целыми днями только и делают, что пытаются развеять предубеждения и дать происходящему правильное истолкование.

Армия заражена страхом. Иррациональным, необъяснимым, неистребимым. Я удваиваю число передовых патрулей и утраиваю их награды. Через некоторое время нас нагоняет обоз, оставленный нами позади, чтобы увеличить скорость движения. Он находится по ту сторону реки, но наш молодой механик Ангел, хоть и не без труда, наводит понтонную переправу через Тигр, и мы спешно переправляем тяжёлый груз на наш берег.

Где же противник?

Наконец начинают появляться первые дезертиры из его лагеря. Разведчики приводят их связанными и с повязками на глазах — недовольных наёмников на краденых лошадях, маркитантов, которых надули при расчёте за товары, женщин, претерпевших насилие. Порядок предписывает держать этих беглецов особняком, чтобы дикие слухи не захлестнули лагерь. Самые нелепые россказни распространяются как пожар. Войско противника составляет уже не миллион бойцов. У него два миллиона. Три.

Один беглец утверждает, что пересёк равнину близ Описа после того, как по ней прошла кавалерия Дария, и божится, что земля пропахла конским навозом на четыреста стадиев. Житель Багдада заявляет, что с его провинции затребовали тысячу волов, которых воины Дария сожрали в один присест, причём предназначалось это мясо только для командиров.

На марше наша пехота разбивается на группы из восьми человек, которые связывают вместе свои сариссы. Эти связки по очереди несут по двое дежурные, которых называют «носильщиками». Обычно «носильщики» смеются или чертыхаются, но сейчас все идут молча, без шуток и даже без ворчания. В некоторых подразделениях даже не назначают «носильщиков»: каждый, угрюмо уставясь в землю, волочит ноги, держа на плече длиннющую пику. В такие моменты ситуация угрожает выйти из-под контроля, и в то же время появляется искушение перестать думать и положиться на судьбу. Подобным настроениям надлежит противиться во что бы то ни стало.

Я терпеть не могу проводить инспекции. Но сейчас общая проверка необходима, чтобы успокоить людей и убедить их, что армия не испытывает нехватки ни в чём, даже в таких мелочах, как точильные камни, древки копий или ремни.

Во время обхода я разворачиваю десятника, несущего свой шлем в руках.

— Положи его в торбу, болван!

Меня заботит всё: уксус для очистки воды, сало, чтобы смазывать ступни. Клянусь Зевсом, если я услышу о том, что солдат не может идти из-за того, что стёр ноги, я заставлю его ползти, подтягиваясь на руках.

Теперь я провожу совещания с высшими командирами по три раза в день, а спать ложусь два раза в сутки: на два часа днём и на час ночью. Буцефал стоит наготове возле моего шатра, а мой конюх Эвагор держит всё моё боевое снаряжение под рукой. В сложившихся обстоятельствах основная моя роль сводится к тому, чтобы внушать солдатам уверенность. Стоит мне появиться, и люди не сводят с меня глаз. Я изгоняю страх, и благодаря моим усилиям страх отступает. Две ночи подряд после проведения всесторонней проверки я разъезжаю вдоль строя, оставаясь на виду у людей. Кажется, мне удаётся поднять их дух, но тут, как назло, тьма сгущается и луна исчезает с неба. Затмение.

   — Только этого нам и не хватало! — бушует Кратер, видя, как ветераны двадцати кампаний жмутся в кучки, уставившись на небо и суеверно бормоча какие-то вздорные заклятия. Следует ли нам, уподобляясь школьным наставникам, распинаться перед солдатами, разъясняя им особенности астрономических корреляций луны и солнца?

   — Приведите этих египетских дармоедов! — орёт Кратер, имея в виду жрецов-прорицателей. — Клянусь гривой Аида, им лучше состряпать для всего этого какое-нибудь подходящее объяснение!

Египтяне понимают, насколько серьёзно он настроен, и действительно что-то придумывают. Что именно, я уже не помню. Какую-то бредятину насчёт того, что персы — это луна, а мы — солнце. Объяснение так себе, но страх оно приглушает. На время.

   — Лучше бы им не застаиваться, в движении в голову лезет меньше глупостей, — указывает Теламон.

Я с ним согласен. Движение ускоряется.

Пот, скорость, действие — вот наилучшие противоядия против страха.

Но на сей раз они не срабатывают. В шестистах стадиях к югу, на скрещении торговых путей у местечка, именуемого Арбелы, разведчики обнаружили базовый лагерь персов. Как доносят патрули, армия Дария уже покинула его и ушла на двести стадиев дальше, за реку, именуемую Лик — Волчья река. Там простирается обширная равнина, известная под названием Гавгамелы. Персы подготавливают почву. У них две сотни серпоносных колесниц и пятнадцать индийских боевых слонов.

Разведчиков, прибывших с этими донесениями, я помещаю под домашний арест с приказом не выпускать даже помочиться: делается всё, чтобы предотвратить распространение способных породить панику слухов. Однако, несмотря на все меры, они всё равно просачиваются.

Армия напугана затмением и вымотана этой вонючей пустыней. Впечатление такое, будто мы пересекаем гигантскую раскалённую жаровню. Нет ничего живого. Люди начинают задумываться о том, уж не забрели ли мы в ад. Над Гавгамелами высится холм, именуемый Телл-Гомел, или «Верблюжий горб». Наши войска размышляют над этим названием, пытаясь истолковать его значение. Несёт ли оно нам удачу? Предвещает ли погибель?

Я спрашиваю Теламона, чего, по его мнению, боятся люди.

   — Ты сам знаешь, — говорит он.

Но я не знаю.

   — Успеха.

Как это может быть?

   — С ним сопряжено неизведанное, — продолжает мой ментор. — Ибо, достигнув этой победы, наши силы окажутся там, где не бывала ни одна армия во всей истории. Люди страшатся этого, страшатся неведомого. А тебя, Александр, провозгласят...

Чёрный Клит подъезжает и останавливается рядом, с ухмылкой глядя на невозмутимого Теламона.

   — О каких диких фантазиях, — осведомляется он, — ведёт речи наш философ сегодня?

Я улыбаюсь:

   — Он предсказывает победу.

   — Для этого нет нужды быть философом! — смеётся Клит и уносится прочь.

Колонна продолжает путь. Небо впереди и позади нас затянуто чёрным дымом устроенных противником пожаров. Воздух полон запахом гари, повсюду зола и сажа. Горы к востоку скрылись во мраке. И из-за этой сумрачной завесы доносятся пугающие звуки. Мы слышим перестук призрачных копыт, слышим странные, нечеловеческие голоса. Здесь даже сама почва коварна и непредсказуема. Топнув посильнее, ты пробиваешь спёкшуюся корку, и наружу бьёт фонтан едкого соляного раствора. Подобные струи попадают в лицо: губы у людей трескаются, щёки покрывает белёсый соляной налёт. Из-под конских копыт взметается тяжёлая сероватая пыль, которая поднимается до пояса человека. Колонна тащится сквозь это пыльное облако. И наконец, на второй день пополудни случается то, чего страшатся все командиры.

Паника.

С колонной происходит что-то странное. Что именно, никто не знает. По одному, по двое солдаты отделяются от своих товарищей и обнажают оружие. Ещё несколько мгновений, и они в ужасе и остервенении набросятся друг на друга.

   — Колонна, стой!

Прежде чем армия останавливается, проходит вечность. Но она останавливается.

   — Оружие на землю! — звучит следующий приказ. И снова время едва движется: приказ должен пройти по всему растянувшемуся на стадии походному строю. Наконец последний солдат кладёт оружие на землю у своих ног.

Армия приходит в себя.

В ту ночь мы разбиваем лагерь на безликой равнине. С наступлением сумерек с гор спускается туман, а поскольку в воздухе и без того висит пепел, видимость никудышная. Зрение подводит людей, играя с ними дурные шутки. В результате во время второй стражи возникает новая паника. Огни в небе ошибочно принимают за костры врага. Они выглядят настоящими — их тысячи и тысячи. Признаюсь, даже я не сразу разобрался, в чём дело. Чтобы успокоить лагерь, понадобился не один час.

Боги посылают ветер, на двадцать минут небо расчищается, но радоваться рано: следом за этим начинается пыльная буря. В лагере воцаряется хаос. Весь следующий день мы бредём под сильнейшим ветром, укутавшись по глаза, в то время как песок, подобно пемзе, обдирает каждую поверхность и оседает в каждой выемке. Именно тогда я в первый раз слышу от моих солдат сетования, которые преследуют меня по сей день:

   — Мы зашли слишком далеко, проделали слишком длинный путь, одержали слишком много побед, и теперь небеса отвернулись от нас. Нам страшно, и мы хотим вернуться домой.

Следующая ночь. Пыльная буря утихает так же неожиданно, как и началась. Разведчики докладывают о настоящих персидских кострах. До них один день пути. Я переформирую колонну из маршевой в готовую к атаке. Теперь ширина нашего фронта составляет пять стадиев. Кавалерийские разъезды рыщут по всем направлениям.

Полдень четвёртого дня. Равнина Гавгамелы находится в нескольких стадиях впереди, за грядой пологих холмов. Суждено ли ей стать тем самым местом, которое определит нашу судьбу?

Я еду вперёд с Чёрным Клитом и царскими «друзьями», аполлонийцами Главка (он заменил Сократа Рыжебородого, оставшегося в Дамаске на лечение) и отрядом пеонийских разведчиков под началом Аристона.

Персидские конные патрули при нашем приближении отступают. По правую руку от нас виден протекающий за пыльной равниной Тигр. Здесь он шире. Газели, испуганные нашим приближением, мчатся прочь, скрываясь в овраге.

Мы поднимаемся на гряду холмов. Достигнув гребня, трое наших солдат подают сигнал «Враг» и указывают копьями на юго-восток.

Мы взбираемся на вершину и действительно видим неприятеля.

   — Клянусь алебастровыми яйцами Геракла! — восклицает Клит.

Персидский фронт простирается на тридцать пять стадиев. Его глубина вдвое больше. Один лишь обоз тянется, насколько может объять взгляд. Он выглядит как город. Нет, десять городов. Отряды вражеских разведчиков галопом скачут к центру лагеря, наверняка туда, где находится командный пункт Дария, чтобы доложить о нашем приближении. Различные отряды противника маневрируют перед основной массой войск, готовясь к скорому сражению.

Равнина разглажена, как беговая дорожка, размеченная разнообразными геометрическими азимутами.

   — Смотри, — говорит Гефестион, — это проходы, которые механики Дария расчистили для его серпоносных колесниц. Видишь их? Три. Один, судя по ширине, рассчитан на пятьдесят повозок; второй — на сто; третий, левый, тоже на пятьдесят.

Противник воздвиг даже передвижные башни, с которых, как только мы перейдём в наступление, нас будут обстреливать из луков и мечущих копья катапульт.

   — Эти ублюдки выпотрошили всю свою кладовку, — замечает, присвистнув, Чёрный Клит.

Я веду армию сквозь гряду холмов, которую местные жители прозвали «Агоиск» — «Полумесяц». Мы располагаемся в боевом порядке.

В первый раз наши солдаты видят врага. Масштаб азиатского воинства ошеломляет. Оно слишком огромно, чтобы возбуждать обычный страх. Реакция может быть только одна: трепет. Мы во все глаза таращимся на персидские полчища, и даже я не в состоянии до конца поверить тому, что открылось моему взору.

 

Глава 23

МАТЕРИАЛ СЕРДЦА

Ты спрашиваешь: сколько времени потребовалось, чтобы разработать план сражения при Гавгамелах?

Я спланировал эту битву в семь лет. Тысячу раз разыгрывалась она перед моим мысленным взором. В своих снах я видел эту равнину, представлял себе боевые порядки Дария. В своём воображении я вёл эту битву всю мою жизнь. Оставалось только воплотить её наяву.

Один день уходит у нас на то, чтобы укрепить лагерь и подтянуть тяжёлый обоз. Дарий стоит на месте. Когда я с тремя конными отрядами объезжаю поле, производя разведку местности, он мне не мешает.

Наступает ночь. Я созываю военный совет. И на сей раз сам беру слово.

— Друзья мои, мы наконец увидели диспозицию противника. Это хорошо. На сегодняшний день у нас есть уверенность по трём вопросам, по которым вчера её ещё не было. Давайте рассмотрим их подробнее.

Ничто так не успокаивает людей, которым предстоит столкнуться с колоссальной угрозой или преодолеть грандиозные препятствия, как простое перечисление фактов. Чем больше страха внушает действительность, тем более прямо и обыденно надлежит её рассматривать.

   — Первое: Персидский фронт почти целиком состоит из кавалерии. Мы все видим широкие дороги, подготовленные противником для своих серпоносных колесниц. Скорее всего, Дарий планирует бросить их навстречу нашему наступающему войску. Этим ситуация отличается от имевшей место в сражениях при Иссе и Гранине, где противник ограничивался обороной. Итак, первое: неприятель не станет спокойно дожидаться нашей атаки. Он намеревается атаковать сам.

На совете присутствуют сто семнадцать человек, все до единого командиры отдельных подразделений. Ночи в пустыне, даже в летнюю пору, стоят холодные, однако я приказываю поднять пологи шатра. Солдаты должны видеть, что их военачальники заняты делом. В считанные минуты тысячи воинов замыкают наш шатёр в кольцо, настолько плотное, что ощущается терпкий запах их пота и пар от их дыхания.

   — Второе: ширина неприятельского фронта такова, что он с избытком перекрывает нашу атакующую линию с обоих флангов. Это говорит о том, в какой манере будет атаковать Дарий. Он попытается произвести двойное окружение. Его кавалерия постарается обойти нас с обоих флангов, в то время как с фронта на нас обрушатся сперва серпоносные колесницы, а за ними следом обычная конница. Мы должны иметь это в виду и заранее подготовить ответ. Третье, и самое существенное, о чём надлежит подумать, — это настрой наших войск. Кавалерия противника, по всем прикидкам, составляет самое меньшее тридцать пять тысяч всадников. Наша — семь тысяч. О том, какова численность персидской и союзной пехоты, мы можем только гадать. Наши подкрепления ещё не подошли. Солдаты боятся. Даже «друзья» не демонстрируют своего обычного рвения.

   — Это всё, Александр? — спрашивает Пердикка.

Шатёр взрывается смехом. Но это тревожный смех.

   — О нет, — говорю я, — мы забыли упомянуть о боевых слонах Дария.

Смех замирает.

   — Вот и всё, друзья мои, о чём мне хотелось поговорить на этом совете. Может быть, я что-то упустил? Может быть, кто-то хочет что-то добавить?

Мы начинаем.

Материал, которым оперирует полководец, это человеческое сердце. Его искусство состоит в том, чтобы пробудить отвагу в своих солдатах и навести ужас на врага.

Военачальник пробуждает отвагу с помощью дисциплины, боевого обучения, физической подготовки, справедливости, поддержания порядка, щедрого жалованья, мудрой тактики, хорошего оружия, снаряжения, снабжения, продуманной диспозиции на поле и, несомненно, гения собственного присутствия.

Выверенная диспозиция способствует пробуждению отваги, тогда как ошибочное боевое построение может обратить в трусов даже храбрецов.

Вот основное наступательное построение:

Иначе говоря, клин. Или, если угодно, ромб:

Клинья и ромбы — это построения, наиболее подходящие для завязывания боя. Его элементы обеспечивают взаимную поддержку; крылья поддерживают остриё, тыл подпирает крылья. Солдаты в клиньях и ромбах всегда на виду у своих товарищей. Они не имеют возможности укрыться, а струсить на глазах у всех означает покрыть себя несмываемым позором. Но самое разумное использование клиньев состоит в том, чтобы распределить их вдоль всей линии атаки. Именно это я и рекомендую своим командирам на совете сейчас, накануне битвы.