На площадке перед рестораном было оживленно. Спешно покидали «Сарагосу» напуганные стрельбой посетители, разъезжались со стоянки машины. У входа стоял серый омоновский автобус, здание окружили «рафики» «скорой», «уазики» ФСБ, милицейские «канарейки». От фар и мигалок рябило в глазах. Между машинами сновали люди в милицейской форме, белых халатах, вечерних платьях, шубах, мордами вниз лежали на асфальте задержанные.

Рыбаков полной грудью вдохнул морозный воздух. Никто его не замечал, никто ни о чем не спрашивал, не требовал объяснений. Казалось, все забыли о его существовании. Он понимал, что Карпухин припишет ликвидацию особо опасного бандита себе, но не это его сейчас настораживало.

«Ключи! Ключи от машины. Как они оказались у Карпухина? Зачем он забирал их?..»

Он подошел к лежащему на насте хмурому охраннику в наручниках.

— Кто у него изымал оружие? — спросил старлей у сержанта с пистолетом-пулеметом «кипарис» на изготовку.

Сержант кивнул в сторону милицейского «мерса» с распахнутыми дверцами и освещенным салоном. Рядом с машиной стояли три офицера и о чем-то разговаривали. В салоне работала рация. Рыбаков подошел, предъявил удостоверение.

— Табельный «Макаров» верните, — потребовал он.

— Не положено, — отрезал молодой лейтенант.

— С положенными знаешь что делают?! — разозлился Рыбаков.

— Верни, — коротко приказал майор с папкой под мышкой. Лейтенант кивнул на сиденье, где, словно на витрине, был разложен изъятый у бандитов арсенал. Опер забрал свой пистолет, проверил обойму, сунул в карман.

«Старший лейтенант Рыбаков из МУРа, тот самый, который Кныха уконтрапупил», — негромко сказал кто-то за спиной героя дня.

«Считай, что уже капитан», — вторил ему другой голос.

Рыбаков направился к стоянке. Каким-то шестым чувством он поймал на себе чей-то пристальный взгляд из толпы.

Букельский!

Отставной гэбист подошел первым, протянул руку:

— Поздравляю, старлей, — улыбнулся он одними губами. — Классно сработано! Можете сверлить дырочку для ордена.

Руки Рыбаков не подал, посмотрел на директора «Кипариса» снизу вверх.

— В машину, Андрей Андреевич, — процедил опер сквозь зубы.

— Что?

— Садись в машину. Или я сейчас просверлю дырочку в твоей голове. Ну!

Букельский побледнел, отступил на шаг.

— Я умею считать только до трех, — промолвил Рыбаков и протянул ключи.

— Да вы… ты… да вы что, стар…

— Один!..

Букельский взял ключи, направился к стоянке, но через несколько шагов остановился в нерешительности, повернулся к Рыбакову:

— Чего вы от меня хотите?

Черный зрачок «Макарова» смотрел экс-гэбэшнику прямо в лоб.

— Заведите мотор и подгоните машину сюда.

Ослушаться Букельский не рискнул. Он долго возился с замком, потом наконец завел машину и, обогнув «рафик» «скорой помощи», проехал двадцать метров до знака «Остановка запрещена».

— Премного благодарен, — картинно кивнул старлей, подходя к машине.

Букельский вышел из «Жигулей», злобно посмотрел на опера.

— Ты за это ответишь, Рыбаков! — прошипел он.

— Все мы когда-нибудь за что-нибудь ответим.

Рыбаков захлопнул дверцу и медленно поехал к спуску на автостраду.

Справа и слева от дороги черными свечками возвышались деревья.

«Не рискнули у кабака, — понял старлей. — А тогда что?.. Засада? Или „дистанционка“?..»

Не столько обострившийся в последние годы профессиональный нюх на опасность, сколько простая логика подсказывала: не могут, не должны его просто так отпустить на все четыре стороны, зная, что раунд с Кныхаревым он выиграл и теперь на очереди остальные. Рыбаков резко свернул в лес, выскочил из машины. Он пропустил какой-то «вольвешник», перебежал через дорогу, провалился в заснеженный кювет, и тут рвануло, да так, словно гром и молния одновременно потрясли землю и осветили небо.

«Значит, все-таки „дистанционка“!»

Через пятнадцать минут на попутной машине он уже ехал по Москве.

Чувство пустоты и бессмысленности существования — то, чего он так боялся, из-за чего просыпался по ночам в холодном поту, надвигалось неотвратимо. Светлый образ Кати, сопровождавший его все эти годы, неожиданно исчез, и Рыбаков вдруг с ужасом осознал, что не может восстановить его в памяти. Зато семеро убитых ее насильников вереницей проходили перед его мысленным взором.

«Неужели так будет всегда? — пронеслось в голове. — „Не дай мне Бог сойти с ума…“

Устало поднимаясь по грязной лестнице, опер по инерции просчитывал плюсы и минусы своего поведения:

«Пока они разберутся, что меня в машине не было, я буду числиться в мертвецах. Сколько? часа два-три?.. до утра?.. Потом на меня начнется охота. Либо смириться с участью мертвеца, либо нанести удар первым. Убить — значит жить».

Он повернул ключ в замке, вошел в темную прихожую и замер. В комнате горел ночник, в щель под дверью пробивалась полоска мягкого синеватого света. Рыбаков сунул руку в карман, снял пистолет с предохранителя. Стараясь ступать бесшумно, он подошел к двери и прислушался. Тишина. Держа пистолет на изготовку, толкнул дверь…

— Войдите, Варфоломеев. Войдите и сядьте.

Старик Акинфиев сидел в кресле, спиной к входной двери, из-за высокой спинки был виден лишь его лысеющий затылок. Свет падал на стол, на фотографию Кати размером девять на двенадцать.

— Как вы сюда попали? — спросил Рыбаков и спрятал пистолет.

— Так же, как вы попадали в дома своих жертв, — ответил Акинфиев, не открывая глаз.

Рыбаков-Варфоломеев сел на диван. Он слышал, как пульсирует кровь в голове, а больше — ничего: ни тиканья настольных часов, ни шума машин за окном.

— Я всегда знал, что вы хороший следователь, — промолвил Убийца.

Акинфиеву не хотелось говорить ни о чем. Никаких доказательств у него не было, и он это прекрасно понимал. А посему его последнее дело будет либо причислено к разряду «глухих висяков», либо прекращено в связи со смертью обвиняемого Кныхарева, против которого достаточно улик.

— Кныхарев был седьмым? — зачем-то спросил старик. Рыбаков кивнул.

Акинфиев подумал об Авдышеве-старшем. Напуганный фотографией Виктор наверняка рассказал ему о том, что случилось пять лет назад. Не этим ли объясняется та настойчивость, с которой Кирилл Николаевич требовал возобновления расследования? Знал, что племянник умер не своей смертью, но не мог сказать, оберегая Машу, память покойного и свою честь.

— В момент убийства повреждается генетический аппарат убийцы, — проговорил следователь. — Его потомки будут спиваться и рожать уродов.

Рыбаков горько усмехнулся, посмотрел на Катину фотокарточку.

— Мой сын не успел родиться на свет, — помолчав, ответил он. — Ему эта участь не грозит.

Еще лет пять назад Акинфиев не преминул бы напомнить, что существует такая вещь, как закон. Сейчас же он не смог бы даже выговорить это слово.

Закон безмолвствовал.

Его подданные расписались в бессилии.

Акинфиев встал, застегнул пальто на все пуговицы, поднял с пола портфель.

— А вы, Константин Евгеньевич? — сказал он и заставил себя посмотреть на Рыбакова. — Вы не сопьетесь?

* * *

Назавтра Акинфиев готовился передавать дела старшему следователю Зуброву. Он понимал, что из больницы уже не вернется. В голове его роилась тысяча вопросов, на которые не было ответов.

«Бог рассудит, — уговаривал себя Акинфиев, — хоть он и запаздывает иногда. Его Суд — Высший, и если он праведный, Сатана непременно будет повержен. А мне пора. Я достаточно помогал Всевышнему в качестве присяжного. Теперь — пора».

Он взял листок и стал прикидывать, хватит ли у него кальвадоса, чтобы устроить всей прокуратуре прощальный банкет.

Нерешительный стук в дверь прервал подсчеты. В кабинет вошла бледная, забитая женщина лет тридцати, одетая с чисто провинциальной претенциозностью.

— Здравствуйте. Мне нужен следователь Акинфиев, — робко промолвила незнакомка.

— Проходите. Слушаю вас.

Женщина присела на краешек ближайшего к двери стула.

— Моя фамилия— Кобылкина, — отрекомендовалась она, теребя в руках уголок платка. — Мне велел прийти к вам уполномоченный Рыбаков.

Акинфиев насторожился.

— Он велел передать вам: «Центральный аэровокзал. Рейс три-ноль-три-один. Билет Ка-девятьсот шестьдесят семь».

— Когда велел? — спросил следователь и потянулся к своей реликтовой авторучке.

— Вчера утром. Сказал, чтобы я позвонила ему до двенадцати сегодняшнего дня и, если он не снимет трубку, нашла вас.

— Повторите, что он сказал?

Кобылкина повторила. Акинфиев торопливо записал цифры на листке настольного календаря.

— Вы звонили ему?

— Да. В восемь, в десять, в одиннадцать и в двенадцать… Следователь набрал домашний номер Рыбакова.

В трубке раздавались длинные тревожные гудки.

— Он сказал, что меня собираются убить. И что помочь сможете только вы, — тихо произнесла женщина. — Помогите, пожалуйста…