Возвращение света. — Великолепное небо. — Поиски зарытого склада. — Еще раз о горькой доле дневального. — Записка на шесте у склада. — Мы отрыли сани и готовимся к старту. — «Предвестник дня». — Очаг затоплен. — Возвращение солнца. — День рождения Кемпбелла. — Воспоминания о начале зимы. — Подготовка к санному походу продолжается. — Ослабление крыши. — Спор и комичное пари. — Болезнь Браунинга. — «Радость моряка». — Предвестие болезни

«1 августа 1912 г. — Итак, наступил первый день нового месяца, и весьма уместно обозреть наше положение. Мы ожидаем возвращения солнца в ближайшем будущем и примирились с мыслью, что придется отложить выход до конца сентября и на пути к мысу Эванс пересечь ледник Дригальского. При хорошей погоде светлого времени хватает уже на несколько часов работы вне дома, и, хотя ветер не утихомирился, при свете дня, когда видно, куда идешь, он досаждает гораздо меньше, и только пурга может помешать нам подносить к пещере все необходимое. У нас есть четыре тюленя. Теперь в любой день может прибыть спасательная партия.

Перед наступлением дня небо окрашивается в великолепные тона, в полдень оно сияет так, что, кажется, солнце за горизонтом и вот-вот выйдет. Наибольшее впечатление в этом явлении производят, как всегда, широкие разноцветные полосы, которые в полдень тянутся чуть ли не от зенита до горизонта».

Последствия недавних снегопадов задали нам в начале месяца много работы. Старые сугробы распухли фута на три [92 см], появилось много новых. Чем это нам угрожает, мы поняли только 5 августа, когда, воспользовавшись хорошей погодой, предприняли поход за мясом.

Склад полностью занесло, пришлось с полчаса работать лопатой, прежде чем мы хотя бы его нашли. Это был первый наш склад, когда мы его закапывали, еще летали поморники, и для защиты мяса от них его прикрыли свежей тюленьей шкурой. Она, конечно, примерзла к мясу, да и само оно превратилось в камень. Разрубить его было так же трудно, как неразделанную тушу. Прибегли к помощи кирки, но этот слишком грубый инструмент не годится для разделки туши, куски мяса разлетались во все стороны, многое пропало. Один череп я разнес на куски, и от мозгов ничего не осталось.

В тех редких случаях, когда удавалось забить тюленя, лучшую часть вырезки я откладывал для санного рациона. Он и половина запасов мясного экстракта «Оксо» были заложены в неглубокую яму в нескольких ярдах от входа в пещеру, отмеченную бамбуковым шестом. Ветер очень скоро его унес, но шестов у нас недоставало, а склад был на виду, и я решил, что обойдется и без шеста. Но я рассчитывал без хозяина, так как пурги увеличили слой снега на три фута [92 см] и наш склад скрылся из виду. В конце первой недели августа у нас почти вышел «Оксо», надо было достать новую порцию, и девятого я несколько часов подряд раскидывал снег лопатой в поисках склада. Десятого я дежурил, но одиннадцатого копал снова, а двенадцатого мы взялись за лопаты уже вчетвером. И только к вечеру этого дня обнаружили склад, в 18 дюймах [45,7 см] от квадрата, которым обозначили на снегу его предполагаемое местонахождение.

Снежная погода доставляла много неприятностей, это видно хотя бы из дневниковой записи за десятое, за тот самый день, когда солнцу надлежало вернуться:

«Сегодня у меня с Дикасоном было трудное дежурство, мы хлебнули горя из-за печки. Дикасон только что выскочил с нею в тамбур, кашляя и проклиная ее последними словами, она же, испустив дух, заполнила пещеру на редкость противным запахом, тошнотворным и раздражающим. Утром, когда мы принялись разжигать огонь, выяснилось, что снежные наносы на крыше пещеры сравнялись с верхом дымохода и засыпали его. Дымоход прочистили, но ненадолго. Тогда Браунинг и Абботт образовали спасательную партию, соорудили из обрезанной с обеих сторон сухарной банки и куска тюленьей шкуры очень приличную трубу, водрузили ее на место и закрепили снежными кирпичами, которые я вырубил накануне, а отверстие на боку банки, из которого обычно достают сухари, заделали куском шкуры. Кстати, банка стала весьма неплохим анемометром, по которому мы могли довольно верно судить о силе ветра. После установки нового дымохода Дикасон и я выгребли снег в тамбур, оттуда его выкинули вообще вон, но кое-что попало в банку, где перетапливалось сало, и огонь стал гаснуть. Конечно, в тот момент мы оба разозлились не на шутку, но держали себя в руках и расстроились значительно меньше, чем если бы это произошло несколькими месяцами раньше. По случаю возвращения солнца мы варим сладкое какао, выдаем по два сухаря, шесть кусков сахара, по палочке шоколада на каждого. Эти лакомства должны вознаградить нас за все дневные неприятности. Ветер усилился, но снег не идет, и перед нами широко, как сама жизнь, расстилается свободное ото льда море. Кто-то предложил назвать наше убежище „Вид на море“».

Сени перед входом в тамбур

Тринадцатого Кемпбелл, Левик и Абботт пришли к складу «Врата Ада» и накололи на шест записку для спасательной партии, на тот случай, если она будет двигаться от бухты Вуд. На обратном пути они захватили с собой две банки керосина. Они сообщили, что подножие гор к западу от нас было освещено прямыми лучами солнца, теперь мы вот-вот сможем увидеть их от своей пещеры. Четырнадцатого Кемпбелл взобрался на скалистый отрог за нашим «домом», и впервые ему предстала половинка солнца.

Пятнадцатого мы еще раз сходили к складу, несмотря на сильный ветер, выкопали сани на железном ходу и оттащили их на северный берег острова Инекспрессибл. День был холодный, и Кемпбелл, не имевший ветрозащитного шлема, отморозил щеки и нос. Один раз мы даже сделали остановку и оттирали ему четыре замерзших места, каждое величиною с шиллинг. Ветер дул с прежней силой. Никто из нас не встречал прежде ничего подобного: он дул уже 180 дней с перерывами не более чем на несколько часов.

В этот день мы не видели солнца, но часа за два до полудня яркий вертикальный луч света пронзил небосвод, начиная от гор к северу от нас, и замер на полпути к зениту, позолотив подернутое дымкой синее небо и окрасив облака в ярко-красный цвет. Будь я художник, я бы нарисовал это небо и назвал картину «Предвестник дня» или «Заря надежды».

Мы предприняли еще одну или две вылазки к складу на морене, а девятнадцатого солнце наконец предстало нашим взорам. Это было прекрасно, но долго им любоваться я не смог: ветер, как всегда, был неразлучен с нами и чуть ли не опрокидывал меня на скользкий снег.

Дежурства и кока, и дневального некоторое время шли как по маслу, и мы уже было возликовали, как тут приключилась новая беда. Очаг, как говорилось выше, представлял собой шестидюймовое [15,2 см] углубление площадью в три квадратных фута [0,09 м2], выложенное двенадцатью крупными камнями. Большой почти всегда огонь что ни день растапливал, естественно, изрядное количество снега со стен и потолка камбуза. Вода капала вниз и постепенно заполняла очаг, теперь же каждую ночь затопляло дно печи, и с утра приходилось немало повозиться, чтобы отогреть ее. Эта неприятность приняла угрожающие размеры, когда наша старушка «Симплекс» дала трещину. Просачивавшаяся в нее вода и вовсе гасила огонь. Пришлось срочно делать новую печку, но и после этого дневальный первую часть дня проводил в единоборстве с образовавшимся накануне льдом, а если он, погасив вечером огонь, не успевал вовремя вытащить печь из ее гнезда, она намертво примерзала к полу.

Двадцатого августа был день рождения Кемпбелла, а следовательно, снова праздник. Уже был виден конец продуктам, находившимся в иглу, но и нашему пребыванию здесь когда-то должен был прийти конец. Стоило нам обратиться мысленным взором к началу зимы, и мы по контрасту чувствовали, что пребываем просто в роскоши. Чтобы острее ее ощущать, мы часто возвращались к этим воспоминаниям. Это видно из записи в моем дневнике:

«Сейчас со смехом вспоминали невзгоды, сыпавшиеся на нас, когда мы только-только поселились в пещере. Их было более чем достаточно, тем не менее мы и тогда ухитрялись выжать из себя улыбку. Сегодня исполняется как раз пять месяцев с того дня, как половина нашей партии, лишившись палатки, пришла в пещеру, и мы долго сидели вокруг примуса, распевая: „Там ли Лондон, где он был?“ Вечер прошел очень весело, но по мере приближения ночи, которую предстояло провести по двое в спальном мешке, все постепенно скучнели. По сравнению с тем временем мы сейчас устроены с большим комфортом».

Мы всерьез взялись за подготовку к санному походу 23 августа, например, почистили кое-что из алюминиевой утвари, в частности, одну из сковородок, на которой собираемся жарить тюленьи бифштексы для похода. Предполагается, что мы будем есть их полусырыми, с сухарями. Необходимо привести в порядок палатки и спальные мешки, но работа подвигается чрезвычайно медленно: то температура ниже нуля, а в рукавицах шить не будешь, то совсем нет тяги. Последнее намного хуже, потому что тогда скапливается дым, раздражающий глаза. Но и теплый воздух быстро вызывает таяние потолка, и тогда на спальники стекает черный жирный дождь, так что все вокруг становится мокрым, неуютным и, если это возможно, еще более грязным.

Двадцать второго августа поднялся ветер необычайной силы даже для этих мест, продолжавшийся без перерыва до двадцать восьмого и только тогда немного утихший. Все это время пришлось провести в спальнике, но это бы еще полбеды, хуже то, что наша крыша стала внушать серьезные опасения. Снег вокруг дымохода постепенно ослаб, и двадцать седьмого около него образовалась дыра. В нее начал проникать снег, и Абботт и Дикасон проснулись в полной уверенности, что их лица обдает водяная пыль. Тут ветер, к счастью, на время спал, и мы заложили дыру снежными блоками, засыпали рыхлым снегом и таким образом хоть на время спасли крышу.

Мы воспользовались затишьем и снова пополнили оскудевшие запасы продовольствия в пещере, наносив всего необходимого недели на две. День был мало приятный, такие дни выпадали и на мысе Ройдс, и на мысе Адэр, но для Убежища Эванс он был просто благодеянием, хотя к вечеру ветер покрепчал и стало очень холодно.

Конец месяца мы приветствовали с необычайным даже для нас восторгом. Ведь вместе с ним заканчивался сухарный пост, от которого мы страдали больше, чем от других лишений. В сентябре предстояло обходиться без сахара или шоколада, но это казалось менее трудным, да и в самом деле было так.

Большинство разговоров и все заключаемые пари вращались зимой вокруг еды, а тем более в августе, когда мы вообще не получали сухарей. Одно из таких пари завершилось курьезом, который интересен потому, что показывает, как наши люди относились к неудобствам, выпавшим на их долю. После необычайно трудного дня и совершенно недостаточной порции супа все залезли в мешки. Улегся и дневальный, и, как обычно в это время, все принялись усердно строчить в дневниках и устраиваться на ночь. Мы с Кемпбеллом обсуждали рацион для предстоящего похода по берегу, и тут мое внимание привлек разгоревшийся на матросской половине спор. Не помню точно, о чем именно шла речь, но разногласия возникли, по-моему, из-за числа публичных домов в Портсмуте. Насколько я мог понять, Дикасон знал на один больше, чем его товарищи, однако никак не мог их в этом убедить. Из-за отсутствия надежного справочника вопрос остался нерешенным и было заключено пари на ужин с рыбой. Когда условия пари были записаны и все успокоились, Дикасон, видимо, наслаждавшийся предвкушением прекрасного ужина, спросил: «А как насчет напитков, Тини?» Это был трудный вопрос, но, подумав одну-две минуты, Абботт ответил: «Ну, если я проиграю, то поставлю пинту [568 мл] пива к каждой рыбе». При наших тогдашних аппетитах этот ужин отнюдь не представлялся мне пиршеством трезвенников, даже если бы подавалась рыба средних размеров; но Браунинг решил извлечь из пари максимальную выгоду: «Идет, договорились, — сказал он. — Я, Тини, закажу тарелку мальков». Ужин, кажется, еще не состоялся, но если состоится, влетит в копеечку и будет отнюдь не скучным.

Браунинг по-прежнему ходил у нас в весельчаках, но состояние его здоровья начало внушать серьезные опасения. По-видимому, за несколько лет до экспедиции он перенес желудочную лихорадку и в результате этого серьезного заболевания стал очень уязвимым.

Так или иначе, он не мог привыкнуть к мясной диете и к супам с морской водой. На протяжении всей зимы он практически каждый день плохо себя чувствовал, и Кемпбелл с Левиком неоднократно об этом говорили. Пока мы жили на половинном мясном пайке, оставалось только надеяться на благополучный исход. Но сейчас у нас было достаточно мяса, сколько угодно сала, заменявшего горючее, и в конце концов решили, что Браунинг будет сам варить себе суп только на пресной воде.

Запись в дневнике от 31 августа интересна в свете последующих событий, она как бы предвещает приближение эпидемии, которая превратила сентябрь в самый трудный для нас период.

«Миновал еще один месяц. Дикасон и я дежурим. Дежурство прошло благополучно. Западный ветер средней силы; очень холодно. Утром, когда я вышел, сквозь туман пробивалось солнце, впервые оно осветило вход в сени. Сегодня никто не уходил далеко от дома, наружные работы не производились. Абботт залатал прореху в спальном мешке Левика, а тот тем временем перебирал свои мелкие вещи. Такое времяпрепровождение называется, по-моему, „радость моряка“, хотя сегодня она доставляла мало радости. В последнее время мы питаемся очень подозрительным мясом, мне кажется, оно принадлежит тому тюленю, которого мы убили еще осенью и заложили в склад, прикрыв его собственной шкурой салом вниз. То ли тюлень попался больной, то ли сало протухло под осенним солнцем и жир частично просочился в мясо… С тех пор как супы приобрели тухловатый привкус, мы просверлили в разделочной доске для сала дырку и подвешиваем ее, чтобы она не лежала на полу, ужасно грязном, несмотря на регулярные уборки по средам и субботам».