Белая лошадь была черна как смоль. Но люди почему‑то упрямо отказывались признать её чёрной лошадью и настойчиво звали гнедым. Люди жестоки, а порою — просто глупы. Им не понять.

В очередной раз обиженная, лошадь сидела в гнезде и жмурилась на бумажный кораблик, забытый во вчерашней луже. С деревьев, шурша, опадала осенняя печаль. Ковром — самолётом стлались под облаками улетающие на юг птицы. Где‑то на севере дождь собирался в дорогу, подпоясывал рубаху ветром.

"Кис — кис!" — настойчиво звал из‑под дерева хозяйский сын — семилеток, но лошадь не отвечала — она знала, что это приторно — ласковое "ки — иса, ки — иса" не сулит ей ничего хорошего: её опять будут таскать за хвост, дёргать за плавники и ковыряться в душе. Она отворачивалась и прятала морду под хвост.

А когда поплыли в белосером поднебесье журчащим клином журавли, она подняла тоскливо положенную на лапы голову, вытянула шею, запрядала купированными ушами, прислушиваясь. Что‑то в её сердце отозвалось, затрепетало, расширилось воздушным шариком и опало. Расширилось и опало.

"Что же ты медлишь, сестра! — кричали ей птицы. — Давай к нам! Улетим от осенней грусти!"

И тогда, не выдержав, белая лошадь рванулась, с места в карьер, рысью, галопом, иноходью — всеми отчаянными аллюрами сразу — и — глухомягким топотом по облакам, облакам, облакам — в небо, белым пятном, сливаясь и растворяясь, вслед за стаей родимой — на юг.

Вот.