Открываю дверь. В комнате полумрак; тепло пахнет детством и сном. Сквозь лёгкую штору ещё не пробился тихий рассвет.

Она лежит на боку — капелька моя, облачко моё, ненаглядная.

— Эй! — зову полушёпотом, проводя заскорузлой ладонью по её щеке.

Она приоткрывает сонные глаза, шепчет удивлённо:

— Папка…

Это она ещё не проснулась, не поняла.

А потом:

— Папка! — и обхватывает шею ручонками своими тёплыми, виснет, прижимается и плачет.

Что ж ты плачешь‑то, дурёха… Ведь я ж вернулся, ну… Будет, будет тебе.

— А ты насовсем? — спрашивает недоверчиво, замирая.

— Да вроде насовсем, — улыбаюсь я. — Посражался, вот, да и говорю врагам: хватит уже воевать, ребята. Айда по домам, а то меня Капля заждалась.

Смеётся. Тычется лицом в небритую щёку — чисто котёнок.

Стискиваю тёплый комочек. Она пахнет вишнёвым вареньем, которое готовили вчера. А ещё ванилью. И любовью вечной и щемящей, как…

Пуля наконец добирается до сердца. Не задумываясь, не останавливаясь, с ликованием — бьёт. Сильно бьёт. Падаю обратно в окоп…

Вот вроде ж лето ещё, а небо — осеннее какое‑то, тяжёлое. Такое тяжёлое, что не вдохнуть.