Глаза у него были совершенно невообразимого голубого цвета. Таких голубых глаз не бывает просто. Хотя нет, у детей такие глаза встречаются. Но не тогда, когда ребенок сидит на барабане посреди пустынной ночной улицы. Это был очень красивый барабан — огромный, красный по бокам, с золотистыми галунами (или как там называются эти веревочные штуки, натянутые по периметру?) и желтой лентой для надевания его на шею. Тут и там в его боках посверкивали золотистые же клепки, крепящие шнуры к стенкам.

 - Зачем тебе барабан? — спросил я, заглядывая в его бездонные глаза

 Он рассматривал свои ногти, матово поблескивающие в свете фонаря, когда я обратился к нему с моим несомненно глупым вопросом. Мой вопрос не меньше двух минут безответно висел в воздухе, прежде чем он осветил мое лицо голубым светом своих глаз. Это я так выражаюсь, красиво. На самом деле он не освещал моего лица, он просто посмотрел на меня. Его взгляд не выражал ничего. Ни любопытства, которое было бы закономерным в такой ситуации, ни удивления, ни интереса — ничего.

 - Какой барабан? — спросил он через минуту.

 - Ну как же, дружок, — удивился я вместо него. — Тот барабан, на котором ты сидишь.

 Ребенок медленно и как–будто неуверенно перевел взгляд с моего лица на огромный барабан, такой огромный, что ноги мальчика едва доставали до мокрого, после недавнего дождя, асфальта.

 - А, этот… — небрежно бросил он, снова поднимая взгляд на меня и, кажется, приготовясь к долгому раздумью.

 - Да, да, этот! — подтвердил я, несколько, признаюсь, нетерпеливо. Есть у меня один недостаток — я бываю нетерпелив с детьми.

 Взгляд мальчика стал на миг напряженным и даже, мне показалось, испуганным. Но только на миг, потому что в следующую секунду он широко улыбнулся.

 - Это я трамвай жду, — ответил он просто, безынтересно и даже со скукой в голосе. — А его все нет и нет.

 - А, — кивнул я.

 Что–то показалось мне странным, но я так сразу не мог понять, что именно. Дошло же до меня только после того, как я мимоходом (или мимолетом? как лучше сказать? впрочем, и то и это неправильно, поскольку я не шел и не летел в тот момент, а просто стоял, наклонившись к странному мальчику с небесно–голубыми глазами)… В общем, дошло до меня только после того, как я случайно оглянулся по сторонам.

 Во–первых, там, где сидел на барабане мальчик и стоял я, там просто не было трамвайной остановки. Во–вторых, по этой улице вообще не ходили трамваи. О последнем, впрочем, мальчик мог и не знать, ведь ему было от силы лет десять или одиннадцать. Кроме того, он и вообще мог быть приезжим.

 - А, — кивнул я еще раз. — А мама твоя знает, куда ты поехал?

 Мальчик неуверенно пожал плечами, посмотрел зачем–то в один конец пустынной улицы, потом — в другой.

 - Наверняка ей кто–нибудь сказал, — ответил он через минуту раздумий.

 - А, — произнес я в третий раз.

 Собственно, разговор можно было считать законченным, поскольку спросить больше было нечего. Да и взгляд мальчика, который он бросил на меня, не располагал к дальнейшим расспросам. В этом взгляде явно читалась усталость от моих, наверное, казавшихся ему глупыми и нудными, вопросов.

 - Ей Джексон сказал, — вдруг добавил мальчик, поежившись.

 Да, на улице было влажно, прохладно и неуютно. Сентябрьский последождевой поздний вечер запускал свои холодные пальцы даже и под мой теплый плащ, под которым были еще пиджак, жилетка и рубашка, плотно охваченная на шее галстуком. Что уж говорить о ребенке в легкой полурасстегнутой курточке поверх футболки. Несомненно, ему было холодно. Поэтому он и поежился.

 - Джексон — это твой брат? — спросил я зачем–то.

 По сути, мне нужно было не вести здесь пустой беседы с неизвестным мне мальчиком, а идти в издательство. Но сейчас я подумал, что совершенно напрасно отправился в издательство в половине двенадцатого ночи. Скорей всего, мой редактор уже закончил работу и уехал домой.

 - Джексон? — между тем повторил ребенок это загадочное имя. Потом он снова пожал плечами и ответил безразлично:

 - Не знаю.

 Я несколько минут молча постоял рядом с ним, не зная, что делать дальше и в общем–то не имея больше интересных вопросов. Как и он недавно, я посмотрел в один конец улицы, в другой. Потом я посмотрел себе под ноги, соображая, как бы половчее распрощаться с мальчиком, так, чтобы не чувствовать себя обязанным задавать еще новые вопросы, на которые у него совершенно очевидно не было желания отвечать.

 - Джексон, — повторил я машинально это дурацкое, зацепившееся за мой язык имя, постукивая по мокрому асфальту тростью.

 - А вот и мой трамвай, — произнес между тем мальчик скучающим голосом, явно подавляя зевоту.

 - Трамвай? — я посмотрел туда, куда был направлен его взгляд.

 Там, в конце улицы, действительно показались из–за поворота две светящиеся фары.

 - А какой номер ты ждешь? — поинтересовался я.

 - Не знаю, — ответил он равнодушно. — А какой нужен?

 - Ну это зависит от того, куда ты хочешь уехать, — терпеливо объяснил я.

 - Мне нужно вернуть барабан, — сказал он и зачем–то постучал по инструменту кулаком.

 На постукивание инструмент ответил утробным и чистым басом — словно вдруг проснувшийся циклоп.

 Я немедленно достал из внутреннего кармана мою любимую записную книжку в кожаном переплете, с золотыми уголками и кнопкой. Щелкнув кнопкой, я вынул из специального кармашка в переплете небольшой карандаш, нашел чистую страничку и записал там: «Стук барабана на пустынной ночной улице напоминает утробный голос разбуженного циклопа (Ciclops Vulgaris H.)».

 Удовлетворенный удачно найденным сравнением, я защелкнул кнопку и вложил записную книжку обратно во внутренний карман пиджака.

 - А кому ты должен вернуть барабан? — обратился я к ребенку.

 - Ну где же трамвай–то?! — произнес он с досадой, словно не слыша моего вопроса.

 И правда, фары, недавно появившиеся из–за угла, нисколько не приблизились к нам за прошедшее время.

 - Действительно, — кивнул я. — Транспорт у нас ходит просто ужасно — когда вздумается и как вздумается. Им дела нет до нужд простых обывателей, им важен только их график.

 - График, — повторил мальчик.

 И потом еще раз:

 - График…

 Наверное, это было новое для него слово.

 - График, — улыбнулся я ребенку, радуясь и завидуя тому, как же он, сам того не понимая, счастлив — ведь он познает родную речь.

 - Какое противное слово! — вынес он между тем свой вердикт

 Такой приговор разочаровал меня, и я даже хотел немедленно уйти. Но потом напомнил себе, что он всего лишь ребенок, а потому имеет право на ошибочные суждения.

 А мальчик между тем еще раз постучал в барабан. Циклоп снова проснулся и обиженно пророкотал что–то нечленораздельное. Гулкое эхо затерялось где–то в стенах ближайших домов.

 Словно приняв это за знак, светящиеся в конце улицы фары чуть потускнели на секунду, затем вспыхнули с новой силой и стали приближаться.

 - График… — произнес мальчик.

 Потом замолк на минуту и вдруг громко крикнул:

 - А–а–а!

 На этот раз эхо оказалось значительно проворнее. Оно несколько раз ударялось о стены, перебегая туда–сюда, через улицу на нашу сторону и обратно, пока, наконец, не спряталось за зеленой изгородью третьего от нас дома.

 Фары приближались.

 И тут я понял, что это и был циклоп. Да–да, два этих горящих глаза были глазами разбуженного циклопа, который сейчас медленно полз к нам.

 - Ну наконец–то! — выдохнул ребенок.

 А мне стало страшно. Но в следующую секунду я сумел обуздать мое ретивое воображение, успевшее за эту секунду набросать мне несколько самых ужасных картин: циклоп доползает до нас и пожирает мальчика; циклоп яростно стучит в барабан, который мальчик должен вернуть; циклоп находит спрятавшееся за зеленой оградой эхо мальчишеского голоса и убивает его, втаптывая в асфальт, на котором, под его мощными ступнями, образуются выбоины и трещины…

 Наверное, я задремал, и все это мне приснилось. Потому что когда я сумел вырваться из плена охвативших меня картин (фантазий? снов?), трамвай стоял уже возле нас.

 Впрочем, нет, разумеется, это был не трамвай. Ведь трамваи совершенно определенно не ходили по этой улице. Здесь даже и рельс–то никогда не было. И ни одной трамвайной остановки даже.

 Да, это был не трамвай. Это было такси.

 Усатый водитель в сомбреро с минуту рассматривал меня и мальчика на барабане, а потом, решив, видимо, что мы все–таки никуда не едем, вернулся к наверное прерванному ранее занятию. Он достал откуда–то спицы с начатым вязанием и принялся быстро работать пальцами. Спицы на удивление быстро замелькали в его руках, поблескивая в свете ближайшего фонаря. Он весьма неплохо поднаторел в вязании на спицах, и было видно, что это занятие доставляет ему немалое удовольствие и поглащает его целиком.

 Вдалеке, на площади, начали бить часы. Даже сюда, на эту дальнюю улицу, удары доносились довольно громкие и отчетливые. Что же было говорить о самой площади, где вокруг часовой башни тесно сгрудились дома. Их жители сейчас приникли, наверное, к окнам и отсчитывают удар за ударом и следят за огромными стрелками, заползшими в полночь.

 Я тоже невольно принялся отсчитывать удары. Как я понял, мальчик на барабане занялся тем же.

 О! Из стоящего рядом с нами такси тоже донесся размеренный баритон водителя:

 - Ше–с–с–сть!.. Се–е–м–м–мь!.. Во–о–сем–м–мь!..

 - Де–е–евять! — произнес я нараспев.

 - Де–е–сять!.. — пропел мальчик неожиданно чистым мелодичным дискантом.

 - Один–над–ца–а–ать!.. — понизил таксист голос до баса.

 - По–о–олночь!.. — провозгласил я с последним ударом.

 Но удар оказался не последним. Часы продолжали бить.

 - Так бывает, — ответил из машины таксист на мой недоуменный взгляд. — Часовщик опять забыл смазать механизм.

 - Механизм, — повторил мальчик. — График…

 А часы между тем продолжали бить.

 Ребенок теперь занялся тем, что сопровождал каждый удар курантов ударом в барабан: «Буммм!.. Буммм!.. Буммм!..»

 Надо было отдать ему должное — у него довольно неплохо получалось попадать в ритм боя часов, он почти не ошибался, не опережал его и не отставал.

 Мне вдруг стало грустно. Слушая этот двойной бой, я очень остро ощутил, как уходит в никуда время, я буквально почувствовал, как из меня по капле вытекает жизнь.

 Все бы ничего, но часы не остановились и после двадцать четвертого удара (на что я втайне надеялся. в смысле, что они все же остановятся), а продолжали уверенно громыхать дальше.

 - Ну все, — произнес таксист весело и с шаловливой улыбкой, — загадывайте. Сколько жить осталось.

 - У нас так многие гадали, — пояснил он в ответ на мой вопросительный взгляд в его сторону. — И еще ни разу часы не ошиблись. Кто будет загадывать?

 - Я! — поднял руку мальчик совсем как на уроке в классе, прежде, чем я успел что–нибудь произнести.

 - Давай! — ответил таксист, приостановив свое вязание и приготовясь считать удары.

 Словно послушавшись его, часы, которые на время умолкли, сделали первый удар.

 - Раз! — произнесли мы хором.

 Наши лица застыли в ожидании следующего удара. Но удара не последовало. Его не было ни через секунду, ни через две, ни через десять…

 - Все, стало быть, — рассмеялся таксист, обратившись к ребенку. — Немного же тебе осталось, малыш!

 Он, улыбаясь, покачал головой и вернулся к своему вязанию.

 Мальчик совсем не расстроился, как можно было бы ожидать. Вместо этого он стал размеренно бить в барабан, соблюдая ритм боя часов и считая удар за ударом. Вслед за ним принялся считать водитель. К нему присоединился и я.

 Лишь когда ребенок досчитал до ста, он остановился.

 - А иди–ка, хлопец, садись! — позвал его таксист, открывая заднюю дверь машины. — Зазяб совсем, наверное.

 Мальчик, который действительно выглядел очень замерзшим, немедленно покинул свое место на барабане, забрался на сиденье такси и захлопнул дверь.

 Только теперь я почувствовал, насколько устали мои ноги от долгого стояния на месте и предыдущей продолжительной прогулки.

 Я нарочито громко постучал тростью об асфальт, пытаясь привлечь внимание водителя к своей персоне. Но он шевелил губами — видимо, отсчитывая петли вязания, и был чрезвычайно погружен в свое занятие.

 Я с грустью подумал, что мне предстоит провести остаток ночи на темной и холодной сентябрьской улице. Но делать было нечего, не просить же, в самом деле, таксиста пустить в машину и меня.

 Впрочем, я довольно быстро нашел выход из положения. Я занял еще не остывшее место мальчика на его барабане. Сидеть ведь гораздо теплее, чем стоять. А мой теплый плащ, поверх костюма, жилетки и рубашки с галстуком, не позволит ветру обглодать мою плоть. Ведь самое страшное — это ветер, а не холод сам по себе. Тем более, что сентябрь выдался довольно–таки теплым.

 На барабане сидеть было весьма удобно — мои–то ноги вполне себе доставали до асфальта. Я сложил руки на набалдашнике трости, положил на них голову и стал смотреть на моих спутников («собеседников» мало подходит. может быть, — компаньонов?).

 - Эй, не спите! — окликнул меня водитель со смехом.

 Наверное, я и правда задремал, чем и насмешил таксиста. Во всяком случае, в конце улицы я заметил удаляющуюся от нас парочку. Мимо машины он прошли, должно быть, не меньше десяти минут назад. Значит, я действительно спал.

 Чтобы согреться, разогнать сонный озноб и саму сонливость, я воскликнул:

 - А вот посмотрим–ка, сколько осталось мне!

 И стал размеренно бить кулаком в барабан, стараясь соблюдать ритм часов на башне, и отсчитывая каждый удар.

 Мальчик сначала, кажется, заинтересовался моим гаданьем, но уже на третьем или пятом ударе зевнул и отвернулся. Наверное, ему хотелось спать. Да, он согрелся в теплой машине и его клонило в сон. Водитель же такси вообще никак не реагировал на мою игру — он был слишком занят своим вязанием.

 На шестьдесят четвером ударе мне стало страшно. Я не предполагал прожить такую длинную жизнь. Поэтому я перестал бить в барабан. Вместо этого я достал из внутреннего кармана свою любимую записную книжку в кожаном переплете с золотыми уголками, отстегнул кнопку, взял из специального кармашка маленький карандаш и записал чуть ниже сделанной недавно записи о циклопе: «Не бей в барабан, если не уверен, что тебе это нужно». Потом я закрыл книжку, аккуратно застегнул кнопку и вернул свое богатство на место — во внутренний карман пиджака.

 Только тут я обратил внимание, что та парочка, которую я видел в конце улицы удаляющейся от нашей компании, возвращается. Они были уже не более чем в двух десятках метров от нас. Может быть, обратно они шли быстрее.

 Ничего особенного нельзя было сказать об этой паре — пара как пара, самые обычные люди: мужчина в светло–коричневых, почти желтых, ботинках и такого же возраста женщина, о которой нельзя было бы даже твердо сказать, красива она или нет. Она шла рядом со своим спутником, держа его под руку и склонив голову ему на плечо. Вероятно, они просто прогуливались перед сном, во всяком случае, не было никаких оснований заподозрить их в чем–либо нехорошем.

 Через пару минут они поравнялись с машиной и остановились напротив, на другой стороне улицы. Там они принялись яростно о чем–то перешептываться. Как я ни пытался по выражению их лиц понять, о чем идет речь, сделать этого я не смог. Лица их абсолютно ничего не выражали. Женщина стояла все так же склонившись головой на плечо своего спутника. Он положил свою голову на ее пышную прическу.

 Наконец, их диалог закончился и они перешли дорогу, приблизившись к такси со стороны водителя. Тот, словно и не видя их, продолжал вязание. Я заметил теперь, что его заготовка значительно увеличилась в размерах за последнее время. По форме изделия невозможно было догадаться, что же именно водитель вяжет, можно было только предположить, что — сомбреро.

 Подойдя к машине, пара постояла с минуту, словно не зная, что делать дальше. Потом мужчина слегка наклонился к окну водителя.

 - Отвезите нас домой, — попросил он.

 Таксист ничего не ответил, он был слишком поглощен своим вязанием и возможно даже не слышал обратившегося к нему мужчину.

 Тот неуверенно повернулся к своей спутнице, словно прося помощи. Она немедленно наклонилась к окошку водителя и произнесла с волнением в голосе:

 - Нам очень нужно быть дома через пять минут. Жанна, наверное, уже плачет. И молоко все выкипело.

 Я встал и подошел к машине с другой стороны, встав от нее на таком же расстоянии, на каком стояли мужчина и женщина.

 - Простите, что вмешиваюсь, — обратился я к ним. — А кто это — Жанна?

 Женщина смеряла меня неприязненным взглядом и, кажется, даже фыркнула то ли сердито, то ли недоуменно. Мужчина успокаивающе погладил ее по плечу и мягко произнес:

 - Ну что ты так нервничаешь, Машенька… Ведь этот господин не с умыслом спрашивает, он не собирался тебя оскорбить. Просто он не знает, о ком ты говорила.

 - Ведь так? — обратился он уже ко мне.

 - Да, да! — горячо подтвердил я. — Разумеется! Я не имел намерения как–то вас задеть. Просто… Просто мне стало интересно… Жанна… Кхм…

 Я совершенно покоробился, запутавшись в словах.

 - Это вас не оправдывает! — сурово произнесла женщина.

 - Да, — согласился я, — конечно, я понимаю… Простите меня… Видите ли, я… Как бы это сказать… Дело в том, что я писатель и… и мне все интересно о совсем даже незнакомых мне людях… Поэтому… Поэтому я…

 - И это вас тоже не оправдывает! — произнесла она все так же холодно.

 Я подумал, что наверное, эта женщина просто видит во мне конкурента в очередь на такси и оттого так строга со мной. Ведь я же действительно никак не собирался ее задеть.

 - Я не хочу ехать на этом такси! — заверил я ее на всякий случай.

 - Это правда? — произнесла она уже теплее, и я похвалил себя за проницательность.

 - Чистейшая правда! — подтвердил я радостно и горячо.

 Она совсем оттаяла и даже улыбнулась мне.

 Но в это время передняя дверь машины, с моей стороны, открылась и я увидел обращенное ко мне удивленно–возмущенное лицо таксиста.

 - То есть как это?! — воскликнул он, откладывая свое вязание. — То есть как это вы не хотите ехать?! А ради чего же я, скажите на милость, стою здесь уже битый час? Ваш мальчик сидит у меня в машине. Я и счетчик давно уже включил.

 - Да, но… — попытался возразить я.

 - Что же это вы, а?! — осуждающе покачал головой таксист.

 - Но это не мой мальчик, — возразил я.

 - Какой подозрительный тип, — донесся до меня шепот женщины, направленный в ухо ее спутнику. Тот лишь молча кивнул, но взгляд его, обращенный на меня, сразу стал суше, строже, колючее, неприязненнее.

 - Отвезите же нас, домой, — сказал он, обращаясь к таксисту.

 - Такси занято, — ответил водитель, даже не оборачиваясь к мужчине. Глаза его были обращены на меня.

 - Еще и лгун! — произнесла женщина осуждающе и уже так громко, чтобы я слышал. — А говорил, что не хочет ехать.

 - Да, — закивал я, — я действительно не хочу…

 - То есть хочу, — поправился я, чтобы не обидеть таксиста, — но… мне некуда сейчас ехать… я направляюсь в издательство.

 - Мой барабан! — напомнил мне мальчик с заднего сиденья. Кажется, он задремал, но наш разговор разбудил его. — Не забудьте барабан!

 - Да, конечно, — кивнул я, делая шаг обратно к барабану.

 Но я не успел. Потому что женщина, проявляя совсем не женскую прыть, очень быстро обежала машину и уселась на инструмент, на мое, еще не остывшее, место. Усевшись и оправив платье, она победно взглянула на меня.

 - Вам что, — пояснила она свое поведение, — вы–то сейчас уедете. А нам еще битый час сидеть тут и ждать трамвая.

 - График, — сказал мальчик, высовываясь в окно такси.

 А спутник женщины, выказывая полную с ней солидарность и распрощавшись со своей робостью, почти уверенным шагом обошел такси и тоже присел на краешек инструмента, рядом с ней.

 - Но позвольте, — возразил я. — Я не могу уехать без этой вещи.

 - Так не езжайте, — равнодушно пожала плечами дама.

 - Не езжайте, — как эхо повторил ее спутник.

 - Но вы же прекрасно понимаете, что я должен ехать, — попытался я убедить их, налегая на «должен». — Меня ждет такси, видите?

 С последними словами я повернулся к машине, так, чтобы мое «видите?» было одновременно и обращением к водителю: вот, посмотрите, не я виноват в том, что вам приходится ждать.

 Парочка равнодушно посмотрела на машину, на лицо шофера, уже начинавшего терять терпение, на барабан, на меня.

 - Наверное, следует вызвать полицию, — произнес таксист угрожающе.

 - Да, — согласился я. — Будьте любезны, сообщите им по рации.

 - У меня нет рации, — ответил водитель, снова принимаясь за вязание. Наверное, он совсем отчаялся уехать сегодня с этого места.

 - Как же это у вас нет рации?! — удивилась дама. — То есть, если с пассажиром что–то случится, вы не сможете даже известить кого следует?

 - Ужас! — последовал тихий возглас ее спутника.

 - Да как же можно ездить в нашем такси! — продолжила возмущаться женщина. — Что за разгильдяйство! Куда смотрят власти?! Даже в такси гражданин не может чувствовать себя в безопасности!

 - У меня есть рация, — пояснил шофер. — Просто она сломалась.

 - А, — вздохнула женщина уже успокоенно.

 - Вот видите, — обратилась она ко мне, — у него все же есть рация, зря вы волновались.

 - Совершенно напрасно, — подтвердил ее спутник.

 Действительно, мне стало намного спокойнее. Я даже почувствовал себя ютно на этой неуютной улице. Все же безопасность жизни значит для простого обывателя, вроде меня, очень много.

 Меня подспудно тревожила только одна мысль. Вернее — две. Во–первых, мне надо было ехать. Во–вторых, я не мог уехать без барабана, а значит мне следовало как–то выручить мой барабан.

 Между тем, эта пара, кажется, совершенно не собиралась идти на мировую. Они поудобнее устроились на инструменте, прижались друг к другу. Дама закурила длинную сигарету, положив голову спутнику на плечо. Он снова, как и ранее, положил свою голову на ее прическу.

 На их лицах отображалось полное умиротворение, словно иначе как сложившись головами (ну а как еще выразить? не расписывать же еще раз, как они клали свои головы: она на плечо спутнику, а тот — сверху на ее голову), сидя на чужом барабане посреди ночной сентябрьской улицы, они просто не могли существовать.

 Раздался сигнал, который был так резок и неожиданен, я бы даже сказал неуместен посреди этой идиллии, что я подпрыгнул на месте.

 Как я тут же понял, это таксист нажал на клаксон — то ли случайно, то ли желая таким образом поторопить меня.

 Но как тут же выяснилось, этот резкий сигнал не был случайным. Таксист наклонился к дверце с моей стороны и смотрел на меня нетерпеливо и осуждающе.

 Нужно было что–то делать. Нельзя было больше ждать, пока эта парочка надумает покинуть барабан, да и надеяться на это было бы по крайней мере смешно. Они совершенно очевидно не собирались уходить, пока не придет трамвай. Вновь уснувший и теперь разбуженный клаксоном мальчик тоже выглянул в окно. Его небесно–голубые глаза смотрели на меня, кажется, тоже с укором.

 Но что я мог сделать! Не стаскивать же мне, в конце концов, эту милующуюся парочку с барабана силой! Да я и совсем не был уверен, что дама не даст мне достойного отпора. Что касается ее спутника, то с ним я бы, наверное, справился. Но перед этой женщиной я почему–то робел. К тому же, я так и не выяснил, кто такая Жанна.

 - Послушайте, — вдруг обратилась ко мне дама. — А куда вы едете? Быть может, мы уедем вместе с вами?

 Такой возможности я не предусмотрел, но сейчас она мне понравилась — это был шанс поднять их с барабана.

 - А куда мы едем? — спросил я у таксиста, который давно уже вернулся к своему занятию. Его сомбреро (то, которое он предположительно вязал, а не то, которое было у него на голове) увеличилось в размере еще больше.

 - Обратно, — буркнул он, не отрываясь от вывязывания петель.

 - Обратно, — повернулся я к даме. — Такси едет обратно.

 - Вам надо обратно? — спросил я с надеждой через мгновение.

 - Обратно? — переспросила женщина. — Обратно…

 На минуту она, казалось, погрузилась в раздумья. Следя за ее выражением лица, я то воспрянал (или как там еще несовершенный вид от воспрянуть?) духом, то падал в пропасть тревоги.

 Наконец дама утвердительно кивнула и воскликнула:

 - Да, конечно же! Как же я могла забыть… Конечно, нам нужно обратно, да.

 - Дорогая, прости, — взмолился ее спутник, — у меня совсем вылетело из головы, что нам нужно обратно.

 Они одновременно встали с барабана и направились к машине. Подойдя, они взялись за ручки дверей, дама — у передней, ее спутник — у задней.

 - Куда вы? — спросил шофер, не глядя на них, не отводя глаз от вязания. Его пальцы мелькали так, что их невозможно было рассмотреть.

 - Обратно, — ответила дама.

 - Но вас здесь не было, — возразил таксист.

 - А где же мы, по–вашему, были? — удивилась дама.

 - Где? — поддакнул ее спутник.

 - Там, — кивнул водитель на барабан, не оставляя работы.

 Опасаясь, что они сейчас вернутся и снова займут мое место на моем барабане, я сделал быстрый прыжок к нему и уселся.

 Потом я достал из внутреннего кармана мою любимую записную книжку в кожаном переплете, с золотыми уголками и кнопкой. Щелкнув кнопкой, я вынул из специального кармашка небольшой карандаш, нашел чистую страничку и записал там: «Не спеши обзавестись барабаном, если не уверен, что сумеешь сохранить свое место на нем».

 Но мои конкуренты, кажется, не собирались возвращаться

 Хлопнули двери машины.

 Послышалось мягкое рычание двигателя.

 Такси медленно тронулось с места и, набирая скорость, двинулось в сторону площади.

 Уж не знаю, как им удалось так быстро склонить на свою сторону водителя — буквально за какую–то минуту, пока я записывал мысль. Но факт оставался фактом — такси уже скрылось за поворотом. А я остался один сидеть на моем барабане…

 

 - Хватит! — обрывает меня доктор. — Вы сумасшедший, вы опять все перевернули с ног на голову в вашем больном воображении. Вы безумец.

 - Что есть безумие? — возражаю я философски и чуть иронично. — Безумие, друг мой, — это лишь иной взгляд на реальность. Выражаясь вашим языком, это вставание на голову. А вставание на голову — не лучший ли способ заглянуть под юбку реальности?

 - Бред! — восклицает он горячо. — Бред! Вы больны.

 - Мы все больны, — мягко успокаиваю я. — Кто–то более, кто–то менее. Вот вы, например, — более.

 - Бред… — произносит он уже без надежды. — У вас шизофрения.

 - Как смело вы ставите диагноз, доктор! — улыбаюсь я. — Не мне же рассказывать вам, профессору психиатрии, что нет такой болезни как шизофрения.

 - Глядя на вас, я начинаю думать, что есть, — парирует он. — Вы меня утомили… Закончим сеанс.

 - Как скажете, — соглашаюсь я, рассматривая рукав рубашки. — Но помните, доктор: такси обратно не будет.

 - Он бросает на меня взгляд, от которого мне хочется взять лежащий в столе нож для бумаги и этим ножом отрезать ему ухо. Но я сдерживаю свой порыв. Все–таки я силен, я опять победил доктора.

 - Санитар! — зовет он, словно прочитав мои мысли.

 - Ау! — иронично улыбаюсь я. — Успокойтесь, доктор, вы же прекрасно знаете, что он не придет. Никогда больше санитар не придет на ваш зов.

 - Ну так позовите же его! — взмаливается он. — Пока я окончательно не сошел с ума.

 - Разумеется, доктор, — соглашаюсь я. — Не смею вас больше задерживать.

 На мой зов приходит массивный санитар.

 - Проводите доктора в палату, — говорю я ему небрежно. — Хлорпромазин, полтора, атропин и аспирин внутривенно… Да, и не давайте ему витамины!.. Он от них волнуется.

 Когда санитар уводит доктора, я достаю из внутреннего кармана пиджака мою любимую записную книжечку в кожаном переплете с позолоченными уголками и кнопкой. Отстегнув кнопку, я беру из специального кармашка коротенький карандаш, нахожу чистую страницу и записываю: «Реальность — это такси в безумие».

 Перечитав эту фразу несколько раз, полюбовавшись аккуратным красивым почерком, я дописываю чуть ниже: «Безумие — это такси в реальность?».

 Потом я вкладываю карандаш обратно в кармашек, защелкиваю кнопку и прячу записную книжку во внутренний карман пиджака под белым халатом.

 Немного ослабив галстук, я несколько минут просто сижу, покачиваясь в удобном кресле и не о чем не думая.

 Потом встаю и иду в маленький кабинет, позади большого. Там я открываю шкаф, в котором стоит большой красный барабан с желтой лентой и галунами (так ли это называется? так и не знаю), и несколько раз размеренно бью по натянутой коже инструмента.

 «Буммм!.. Буммм!.. Буммм!..» — ворчит спросонья разбуженный циклоп (Ciclops Vulgaris H.)

Грехопадение

 Действующие лица:

 

 Е в а, первая женщина.

 А д а м, первый мужчина.

 С а т а н а, падший ангел.

 

Сцена первая

Сатана и Ева

 Райские кущи. Под Древом познания Добра и Зла стоит обнаженная Ева и любуется райскими яблоками. Она так увлечена созерцанием, что не замечает, как у нее за спиной в столбе ослепительного света появляется Сатана. Он Закутан в черный плащ, у него черные волосы, прекрасное лицо; его глаза горят зелено–красным огнем, который постепенно затухает, оказывается, что глаза его — звездные блики на ночном небе. Несколько минут он любуется Евой, а потом кладет руку ей на плечо.

 

 Е в а (не оборачиваясь, восторженно): Адам!.. Посмотри, милый, как все же прекрасны эти яблоки. Как хотела бы я попробовать их!

 С а т а н а (наклоняясь к Еве, шепчет ей в самое ухо): Так попробуй.

 Е в а (все еще не оборачиваясь): Ну что ты, милый! Ты же знаешь, что Господь Бог запретил нам даже касаться их… Однако, Адам, какая горячая у тебя рука! Я никогда раньше не замечала, что руки твои так горячи…

 С а т а н а: Ева!

 Е в а: Да?

 С а т а н а: Ева!

 Е в а: Ну что, милый?

 С а т а н а: Посмотри на меня!

 Е в а (обернувшись): Ах! Кто ты? Ты — ангел?

 С а т а н а: Да, Ева. И я твой друг.

 Е в а (падая на колени): Посланник Божий!

 С а т а н а (поднимая ее с колен): Нет, Ева, нет… Это я должен пасть пред тобою на колени. Ты так прекрасна!

 Е в а: Прекрасна?.. Я?.. Прекрасны вот эти розы… Адам говорит, что они напоминают слово Божие… Прекрасна река… вон она, бежит куда–то и звенит, звенит… Адам говорит, что нет в раю ничего прекрасней этой реки…

 С а т а н а: Он глупец, твой Адам! Нет ни в раю, ни на земле ничего и никого прекрасней женщины, прекраснее тебя, Ева!

 Е в а (потупившись): Как необычно ты говоришь…

 С а т а н а (медленно проводя ладонью по лицу Евы, по ее груди): Ева, Ева… Ты создана для любви, для преклонения…

 Е в а: Для любви?.. Для любви… Какое странное слово! Что оно означает?

 С а т а н а: Ты не знаешь, что такое любовь?

 Е в а: Нет. Но я чувствую… в этом слове таится что–то очень сладкое…

 С а т а н а: Сладкое?.. Да, пожалуй… Сладкое так хорошо оттеняет горечь…

 Е в а: Расскажи, расскажи мне про это!

 С а т а н а: Ты хочешь знать?

 Е в а: Да, о да! То–то Адам будет рад, когда я расскажу ему!

 С а т а н а (в сторону): О! Он будет очень рад! (Еве) Хорошо, милая, хорошо… Но прежде ты должна съесть одно из этих яблок. Вон то, например… Посмотри, как блестит на нем капелька росы! (в сторону) Она словно одна из миллионов тех слезинок, которые прольешь ты и будут проливать твои дочери и прадочери до самого конца мира.

 Е в а: Ах нет! Ведь нам нельзя.

 С а т а н а (долгим поцелуем приникает к ее губам): Ева…

 Е в а (слабым дрожащим голосом): Что?.. Что это было?..

 С а т а н а: Я поцеловал тебя Ева. Это первая буква в книге любви. Хочешь ли ты прочесть ее всю?

 Е в а: Да, да! Ты коснулся губами моих губ… только губ… а мне показалось, что ты коснулся моего сердца… И это было так томительно и так сладко!

 С а т а н а: Сладкоежка!.. Так ты попробуешь этих яблок, Ева?

 Е в а: Не знаю, право… Мне и самой всегда хотелось…

 С а т а н а: Исполни свое желание! Протяни руку… Они прохладные и сладкие, эти яблоки. Ты ведь так любишь сладкое, Ева! Ну же!

 Е в а (неуверенно): А ты правда этого хочешь?

 С а т а н а: Я люблю тебя, Ева!

 Е в а: Ты?.. Любишь?.. Меня?.. Что это значит?

 С а т а н а: Это значит, что ты — моя единственная женщина и нет мне без тебя жизни, и нет мне покоя, и нет сна, и нет меня самого, и нет мира… Есть только ты, Ева, только о тебе я думаю, только тобою живу, ибо ты — мой мир, моя душа, моя жизнь… Ты прекрасна, Ева, любовь моя!

 Е в а: Ах как ты говоришь!.. И все это правда?

 С а т а н а: А разве есть в этом мире ложь, Ева?

 Е в а: Адам говорит, что…

 С а т а н а: Адам — глупец. Что вообще может знать об этом мире мужчина, если он не знает даже, что рядом с ним есть женщина! Что может значить в этом мире мужчина, если нет женщины, которая назвала бы его мужчиной… Своим мужчиной. Что может знать о мире тот, кому роза напоминает слово Божие, а не женский поцелуй… тот, кто любуется рекой, когда рядом с ним стоит обнаженная женщина!

 Е в а: Обнаженная? Мне непонятно это слово.

 С а т а н а: Ты поймешь его, когда попробуешь яблоко. Ведь ты сделаешь это, Ева? Я так люблю тебя!

 Е в а: Люблю… Адам никогда не говорил со мной так.

 С а т а н а: О Ева, он будет, будет говорить, поверь мне! Ты только убеди и его отведать этого дивного яблока. Уверяю тебя, милая, он научится говорить тебе еще и не такие слова!.. Уж я помогу ему, я научу.

 Е в а (все еще сомневаясь): Адам очень рассердится, когда узнает, что я нарушила запрет.

 С а т а н а: Не бойся, Ева! Кто такой Адам! Я же — ангел, и я говорю тебе: попробуй!

 Е в а (зажмурив глаза, протягивает руку и срывает яблоко) Ах! Что я наделала!

 С а т а н а: Откуси, Ева, откуси от него!

 Е в а (затаив дыхание, откусывает, съедает, удивленно смотрит по сторонам): Хм! Яблоко как яблоко, ничего особенного…

 С а т а н а? Да, да, Ева, именно — ничего особенного! Теперь ты поняла? Поняла, Ева? Нужно только найти в себе силы преодолеть запрет. И ты поймешь всю сладость преодоления и что запрет — это лишь способ получить удовольствие от его нарушения. Теперь ты знаешь.

 Е в а: А ты будешь целовать меня еще? Я выполнила твое желание.

 С а т а н а: Да, Ева, да! (берет ее за руки) Я буду целовать тебя… (обнимает ее, покрывает поцелуями ее лицо, шею, грудь) Ева!

 Е в а: О, милый! Скажи, что ты любишь меня!

 С а т а н а: Я люблю тебя, Ева, люблю!

 

 Он клонит ее к земле. На некоторое время они скрываются в высокой траве. Слышны только вздохи, страстный шепот, стоны…

 Наконец, они поднимаются. Он обнимает ее, она кладет голову ему на плечо.

 

 Е в а: Милый, милый! Как хорошо мне с тобой! А ты… ты не покинешь меня?

 С а т а н а: О нет, Ева, нет! Я никогда не покину тебя, я буду с тобой вечно. Я буду уходить, да, но я всегда буду возвращаться к тебе, к твоим дочерям к дочерям твоих дочерей. Быть может, ты не всегда сможешь узнать меня сразу, но я буду рядом.

 Е в а: Значит, ты все–таки уйдешь?

 С а т а н а: Ненадолго, милая… Ты только сумей заставить Адама отведать яблока…

 Е в а: Отведает, куда он денется!

 С а т а н а: Браво, Ева, браво! Ты говоришь как самая настоящая женщина!

 Е в а: А разве я не настоящая?

 С а т а н а (весело смеется): Ну конечно, родная, конечно, настоящая!

 

 Слышен голос Адама: «Ева! Ева! Ты где? Посмотри, что я нашел!»

 

 С а т а н а: Ну все, кажется, мне пора.

 Е в а: Не уходи!

 С а т а н а: Извини, милая… Третий — лишний, со временем ты это поймешь.

 Е в а: Поцелуй меня еще раз на прощание.

 С а т а н а (целует ее): Ну вот… А теперь прощай, любовь моя. Вскоре я приду к тебе, посмотреть на нашу дочурку…

 Е в а: Дочурку?

 С а т а н а: Ну да… Увидишь сама… А сейчас я должен спешить…

 

 Сатана исчезает, оставив после себя только легкое облачко сизого дыма. Из зарослей вишни появляется Адам. Он держит в руках венок из цветов.

 

Сцена 2

Адам и Ева

 

 А д а м: Ева! Ева, посмотри, чтО я для тебя сделал. Видишь, какой замечательный венок! Я вплел в него новые цветы, вот эти, голубые… Я назвал их «незабудки». Они такие же голубые как река…

 Е в а: Как река?

 А д а м: Да.

 Е в а: А разве они не такие же голубые как мои глаза?

 А д а м (удивленно): Твои глаза?.. А что, у тебя — голубые глаза?.. (подходит к ней поближе и всматривается) Да, действительно… Красивый венок, не правда ли? Тебе нравится, Ева?

 Е в а: Адам, Адам, ну когда ты перестанешь заниматься этими глупостями!

 А д а м: Я не понимаю… Тебе не нравится венок?

 Е в а: Посмотри на меня.

 А д а м: А что? Я вижу тебя каждый день…

 Е в а: Посмотри на меня, Адам!

 А д а м (осматривая ее с ног до головы) Ну… Ева?..

 Е в а: Я красива?

 А д а м: Красива?.. Я никогда… Я не знаю…

 Е в а: Подойди ко мне, Адам.

 

 Он подходит к ней. Она обнимает его за шею и медленно целует в губы.

 

 А д а м: Что это?.. Что ты сделала?..

 Е в а: Тебе понравилось?

 А д а м: Да… Нет… Да… Я не знаю…

 

 Ева срывает с Древа яблоко, вкладывает его в руку Адаму.

 

 А д а м: Что ты наделала!

 Е в а: Попробуй, Адам, попробуй.

 А д а м: Что же та наделала, Ева!

 Е в а: Ешь же, глупец! Ну!

 А д а м: Ты же знаешь, Ева, Господь Бог…

 Е в а (нетерпеливо): Способен ты хоть что–нибудь сделать ради меня? Можешь ты хоть раз в жизни вести себя как настоящий мужчина?!

 А д а м: А разве я не настоящий?

 Е в а: Нет, конечно.

 А д а м: Разве я ничего для тебя не делал?.. Я назвал эту реку Евой, я слагал для тебя стихи, я сплетал тебе венки, я…

 Е в а: Не будь мальчишкой, Адам! Если ты сейчас не откусишь от этого яблока, я… я… я уйду от тебя навсегда!

 А д а м: Уйдешь?.. Куда?

 Е в а: Да будешь ты есть или нет?!

 

 Адам неуверенно пожимает плечами и, зажмурившись, откусывает. Съедает, открывает глаза и медленно осматривается по сторонам.

 

 Е в а: Ну?..

 А д а м: Яблоко как яблоко.

 Е в а: Вот видишь, дурачок, а ты боялся… Ну, иди ко мне, милый…

 А д а м: А ты… Как ты это делала… губами?

 Е в а: Я все покажу, милый, все…

 

 Они медленно опускаются в траву.

 Вдалеке слышны громоподобные шаги Бога. Они приближаются…