Этнографическая командировка Михаила Ивановича Калинина во власть

За спорами, чья роль в победе весомее, – Сталина, армии, главнокомандующих или народа, – забывается простой факт: все военные годы официально страной руководил Михаил Иванович Калинин. И на этом основании его можно назвать не просто «президентом СССР» (западная пресса, кстати, так его и называла), но и «президентом-победителем».

Руководство советским государством, на первый взгляд, было устроено запутанно. Тут тебе и «руководящая роль партии», и сам руководитель партии Сталин, и председатель Совнаркома, и главнокомандующий. Запутаться можно, кто на самом деле правитель. Но в западной системе координат было четкое представление о том, от кого исходит де-юре власть в СССР. От Михаила Ивановича Калинина.

В итоге Калинин руководил страной 27 лет – почти до самой смерти в 1946 году (с поста «президента» он ушел добровольно по болезни, за пять месяцев до смерти). Михаил Иванович после Якова Свердлова сначала стал председателем Центрального исполнительного комитета Советов, а затем – Президиума Верховного Совета СССР. Интересно, что для Запада Сталин всегда подчеркивал главенство Калинина в иерархии страны. К примеру, в беседе с корреспондентом «Нью-Йорк Таймс» 25 декабря 1933 года Сталин на вопрос «Не согласитесь ли передать послание американскому народу через „Нью-Йорк Таймс“?» ответил: «Нет. Калинин уже сделал это, я не могу вмешиваться в его прерогативы».

Подобно нынешним президентам, именно Калинин поздравлял советских людей с Новым годом. Первое его радиопоздравление состоялось 31 декабря 1941 года (в нем он также рассказал людям об итогах первого года войны). Поздравления следовали до 1944 года, затем их отменили до 1953 года.

При этом Сталин официально с 1923 по 1941 годы вообще не занимал никаких государственных постов. Именно этот факт позднее позволял многим сталинистам заявить о юридической непричастности их патрона к массовым репрессиям 1936-1938 годов, а вот, дескать, Калинин как «президент» и ответственен за все те ужасы.

Но несколько лет назад выяснилось, что и Михаил Иванович юридически никак не причастен к репрессиям, и тогда стало понятно, что в данном случае вообще виноватых нет. Все само собой произошло (как при самоубийстве, к примеру).

Стоит напомнить, что маховик репрессий закрутился 1 декабря 1934 года – сразу после убийства Кирова. Указ от этой даты узаконивал упрощенное рассмотрение «контрреволюционных» дел. На следствие отводилось 10 дней; суд без участия сторон; никакой кассации; приговор приводится в исполнение немедленно. Под указом в газетах стояло две подписи – председателя ЦИК Союза ССР М. Калинина и секретаря ЦИК А. Енукидзе. Однако в «Собрании законов и распоряжений Рабоче-крестьянского правительства СССР» подпись Калинина отсутствует. То есть де-юре оказалось, что указ не был подписан главой государства, а потому юридической силы не имел.

Калинин вообще в советской властной системе был странным субъектом. Не из интеллигентов или экспроприаторов ленинского призыва (Луначарский и Дзержинский со Сталиным, к примеру); не из меньшевиков или национал-сепаратистов, которые были движущей силой уже при Сталине (Вышинский и Берия соответственно); не из полуграмотных маргиналов (Хрущев и Булганин). Годен при всех властях – даже в посткоммунистической России его имя не вызывает аллергии, а города продолжают носить его имя (Калининград на Балтике). Не примыкал ни к одной из афишируемых внутрипартийных группировок. При этом старейший член ВКП(б) – со дня ее основания в 1898 году. Одновременно крестьянин, рабочий и интеллигент, писатель и огородник, аскет и женский ловелас. Кроме того, мировой рекордсмен по числу проведенных с народом бесед: за время своего президентства Михаил Иванович успел принять у себя в кабинете 8 млн человек (во всяком случае, так официально числится). Так кто же на самом деле этот Калинин?

Считается, что Михаил Иванович родился в деревне Верхняя Троица Тверской губернии в 1875 году. Еще одна версия года рождения – 1870-й. В России того времени такие подчистки были массовым явлением – чтобы отсрочить попадание в армию. Позднее эту тактику – только с завышением возраста – взяли на вооружение горцы Кавказа. Так 35-40-летние мужики становились 60-летними стариками. И верно, чего в армии на войне за чужое счастье ломаться? Зато у ученых-геронтологов появилась работа: исследовать феномен повального долгожительства, за 100 с лишним лет, на Кавказе.

В бедной крестьянской семье у Калинина не было почти никаких шансов подняться по социальной лестнице, но тут наудачу мимо деревни проезжал железнодорожный инженер Дмитрий Петрович Мордухай-Болтовский (в мемуарах Калинин повысил его до «генерала»). одиннадцатилетний Миша понравился ему смышленостью, и мальчик был взят слугой в петербургский дом (еще одна версия гласит, что девятилетним, другая – двенадцатилетним). По совместительству этот инженер был местным помещиком, а также масоном. Мордухай-Болтовский в итоге и вывел Калинина в жизнь чтобы понять личность и деятельность будущего президента СССР, надо пристальнее вглядеться в этого вольного каменщика и одного из основателей ложи «Великий Восток народов России».

Мордухай-Болтовские гордились своим предком – Чингисханом, а также более поздним сонмом литовских князей и польской шляхты. Россия казалась им досадным недоразумением, зажатым между двумя великими евразийскими державами – Речью Посполитой и Золотой Ордой. Именно Мордухай-Болтовские в итоге были одними из инициаторов «великого масонского раскола» в России в 1910 году. Тогда старое масонство, базировавшееся на принципах «философской и метафизической деятельности», было задвинуто в тень представителями нового течения – «масонства политического», ставящего главной целью не просветительскую деятельность и прочие гуманитарные задачи, эволюцию России в западное общество, а революцию – быструю и оттого болезненную модернизацию страны, причем по японскому образцу (отсюда и тяга представителей новой ложи к «Востоку»).

Именно после 1910 года (окончательно раскол был оформлен в 1912 году) в российское масонство влилась свежая кровь – члены левых партий, представленных в Госдуме. Лидерами лож нового тогда образца стали меньшевики Гегечкори и Чхеидзе, прогрессисты Коновалов и Ефремов, трудовик Керенский, кадеты Некрасов и Урусов. Тогда же произошло еще одно нововведение – российские ложи стали ориентироваться не только на французское масонство (как в предыдущие 200 лет), но и на английское и германское. Куратором от англичан среди российских «братьев» стал настоятель англиканской церкви посольства Англии в Санкт-Петербурге пастор Б.С. Ломбард, от немцев – сотрудник германского посольства в Санкт-Петербурге Эрвин Герман. Немцы и англичане перестройку российского масонства начали с того, что заменили прежнее обращение «брат» на «товарищ». Так потом и повелось в следующие 80 лет: «товарищ Абрам», «товарищ Гога», «товарищ Калинин».

«Генерал» и инженер Дмитрий Петрович Мордухай-Болтовский не дожил до того светлого дня, когда все в стране стали официально именоваться «товарищами», но его дело продолжили сыновья, а также слуга Калинин. Фамилия старшего «товарища» тоже увековечена в его доме. Уже в 1922 году в усадьбе Мордухаев-Болтовских был открыт Дом отдыха Совнаркома «Тетьково». До сих пор на доме «генерала» висит табличка «Дача №1» (видимо, по аналогии с «Постом №1» у Мавзолея). А в 1999 году родовое гнездо масона Мордухая-Болтовского стало «Оздоровительным комплексом Управления делами президента РФ». Наверняка место было выбрано с тем прицелом, чтобы успешнее лечилось не только тело, но и душа.

Все пять сыновей «товарища Мордухай-Болтовского» продолжили дело отца. Кто-то стал литературным инспектором на оккупированных гитлеровцами территориях (фактически – начальником отдела кадров по назначению редакторов в оккупационные газеты), кто-то пошел в науку. Одного из них, ученого Дмитрия Дмитриевича, к примеру, вывел его ученик Александр Солженицын под вымышленным именем Дмитрия Дмитриевича Горяинова-Шаховского в романе «В круге первом»:

«Да, ну а гордость-то наша Дмитрий Дмитрич! Горяинов-Шаховской! Живой анекдот, собранный из многочисленных «профессорских» анекдотов, душа Варшавского императорского университета, переехавшего в девятьсот пятнадцатом в коммерческий Ростов как на кладбище. Полвека научной работы, поднос поздравительных телеграмм из Милуоки, Кейптауна, Йокогамы. А в 1930 году, когда университет перестряпали в «индустриально-педагогический институт», был вычищен пролетарской комиссией по чистке как элемент буржуазно-враждебный. И ничто не могло б его спасти, если б не личное знакомство с Калининым. Говорили, будто отец Калинина был крепостным у отца профессора. Так или нет, но съездил Горяинов в Москву и привез указание: этого не трогать!

И не стали трогать. До того стали не трогать, что вчуже становилось страшно: то напишет исследование по естествознанию с математическим доказательством бытия Бога. То на публичной лекции о своем кумире Ньютоне прогудит из-под желтых усов: «Тут мне прислали записку: „Маркс написал, что Ньютон материалист, а вы говорите идеалист“. Отвечаю: Маркс передергивает. Ньютон верил в Бога, как всякий крупный ученый».

Обращаю внимание, это уже в конце 1930-х (Солженицын учился у него математике в 1936-1941 годах) товарищ Дмитрий Дмитриевич рассказывал студентам на лекциях про Бога, в то время как людей тогда ставили к стенке за идеи, в разы менее страшные для советской власти.

Прославились и Владимир Дмитриевич Мордухай-Болтовский – как один из организаторов Дальстроя (отделения ГУЛАГа на Дальнем Востоке), и Федор Дмитриевич – как организатор необычной «шарашки».

Формально эту «шарашку» для ученых в Борках Ярославской области начал создавать в конце 1940-х полярник Папанин, более известный в узких кругах как комендант Крымской ЧК в начале 1920-х (и один из самых злостных палачей того времени: несмотря на рост 148 см он с одного удара кулаком валил заключенных – сам он называл это «утренней зарядкой»). Официально считается, что после войны полярнику-чекисту пришла идея создать закрытый научный клуб для «неблагонадежных» ученых. В то время как Папанин все дни напролет проводил за охотой в этих местах, собирать таких людей в Борки принялся Федор Дмитриевич Мордухай-Болтовский. В итоге в Борки были выписаны биолог и по совместительству сепаратист Фортунатов (ратовал за отделение Камчатки от СССР), сын видного троцкиста Сорокин, немец Штегман, участник белогвардейского заговора Кузин (того самого заговора, в котором участвовал поэт Николай Гумилев) и т.д. Чем в закрытом городке занимались все эти люди – до сих пор до конца неясно (даже к исходу советской власти в середине 1980-х в Борках жило всего 300 человек).

В общем, славная попалась семья Михаилу Ивановичу Калинину. А дальше уже само все закрутилось. Был ли Калинин масоном, воспитал ли из деревенского парня Мордухай-Болтов-ский-ст. настоящего «брата» и «товарища», никому, кроме архивов КГБ и Парвуса (кстати, исчезнувших в неизвестном направлении из Института марксизма-ленинизма, о чем рассказывала Татьяна Гнедина, внучка Парвуса, автору этих строк), неизвестно. Про масонство Молотова известно из открытых источников, а про масонство Калинина – нет, все президенты в СССР и России до сих пор «вне подозрений». Можно только догадываться, сравнивая Михаила Ивановича и его напарника, третье лицо в государстве (после Калинина и Сталина) – Молотова. Вячеслав Михайлович ведь получил такую кличку неспроста: молот – один из главных атрибутов вольных каменщиков. И даже его прозвище в узких кругах «чугунная задница» – это масонский титул, – железное седалище, присваиваемый вольному каменщику от 25-й ступени и выше (из 33-х возможных).

Официальная легенда дореволюционной жизни Калинина известна: рабочий, ссылка, рабочий, ссылка. Только почему-то не говорят, что даже на свой первый завод «Старый арсенал», начиная с 1893 года, Михаил Иванович ходил в котелке и накрахмаленной рубашке с бабочкой. В 1920-е годы еще объясняли, что, дескать, так и одевалась «рабочая аристократия» (крестьянин Хрущев вон вообще на фотографиях того времени запечатлен в цилиндре), а после и вовсе перестали объяснять, просто вымарав отовсюду такую примету.

В 1919 году вместо умершего Якова Свердлова Ленин рекомендовал на пост главы ВЦИК Калинина. И тут же Михаил Иванович уезжает в командировку на пять лет. Пока в Москве старые большевики (а Калинин был наистарейшим членом РСДРП – с 1898 года) грызлись за влияние на Ленина и Троцкого, за распределение портфелей, президент раскатывал по стране на бронепоезде «Октябрьская революция» вместе с подручным – латышским стрелком Скрамэ. Из этой этнографической экспедиции Калинин вынес такие воспоминания: «Однажды в нашу телегу ударила молния; кучер был убит на месте. Агитация в ближайшей деревне оказалась сорвана: невежественные крестьяне были убеждены, что большевика покарал Бог»; «На станции Сызрань украли шубу»; «В Астрахани смотрел, как ловят залом, лечился кумысом».

Из этой же поездки Калинин возвратился другим человеком. Изучив, как выглядит народ, президент до самой смерти ходил в кирзовых сапогах, носил мятый костюм, прилюдно, при высоких гостях ел руками из чугунка нечищеную картошку и опирался на палку (хотя он в ней не нуждался). В общем, стал выглядеть как русский мужик из оперы, поставленной в Большом театре.

Во второй половине 20-х – в 30-е Калинин продолжал жить в собственном мире. Вокруг бушевали ревизионистские уклоны, правые и левые платформы большевиков бились насмерть, заработала на полную мощь машина репрессий, – а Михаил Иванович словно продолжал находиться в этнографической экспедиции по России. Принимал посетителей, писал книги, инспектировал дет- и роддома, проверял на заводах – закрыты ли в цехах форточки, не продует ли рабочих. Ходил как президент на приемы в иностранные посольства (тут он позволял себе сменить кирзовые сапоги на лаковые штиблеты и надевал так полюбившийся ему с юности котелок). Пик репрессий 1937-1938 годов Калинин, как он сам писал, провел так: «В январе 1937 года я написал Сталину о том, что состояние моих глаз таково, что через два-три года я совершенно буду слепым. Ни читать, ни писать совершенно не могу». Какой спрос со слепого? Но в 1940-м, когда эта волна спала, Михаил Иванович снова прозрел.

Праздная жизнь развила в Калинине наследственную болезнь – алкоголизм, а к нему добавился и сатириаз. Вместе с еще одним президентом РСФСР и масоном Алексеем Бадаевым (рядом с Бадаевым все бурные годы сталинизма тоже ничего не происходило, и умер старый большевик, подпольный издатель газеты «Правда», в своей постели) они ходили по женщинам и устраивали попойки. С Бадаевым даже однажды случился международный скандал – в поездке по Туве и Монголии в 1943 году (Тува тогда еще была независимым государством) – «Бадаев, будучи пьяным, терял чувство всякого личного достоинства и в своем антиморальном поведении опускался до того, что неоднократно приставал к женщинам и требовал, чтобы „доставили ему баб“ для разврата». Сталин рекомендовал снять его со всех важных постов. После отстранения от должности Бадаев был назначен руководителем треста Главпиво (его именем было названо пиво «Бадаевское») и умер в 1951 году в Москве.

Еще одним лучшим другом Калинина был сумасбродный художник Василий Никитович Мешков. Кроме того, что художник был балагуром и бабником, он еще и держал пчел на подмосковной пасеке – их ядом лечился Калинин. Взамен Калинин рекомендовал художника посольским женам – Мешков писал их портреты.

Но Мешков пригодился президенту СССР еще в одном качестве: из него, потомка русских дворян, Михаил Иванович сделал активиста-еврея. Василию Никитовичу был приобретен лапсердак и кипа, и в таком наряде он отправился агитировать за еврейскую республику. В воспоминаниях одного современника так описываются выходки этого «еврея»:

«Бороду он имел чудовищную, и вид в еврейской одежде имел совершенно дикий. Кремлевская охрана его пугалась. Конечно, Мешков был совершенно антисоциальный тип и предвосхищал выходки Зверева в домах московских дипломатов (рисуя портреты посольских жен, тот время от времени мочился на разложенную на полу бумагу, размазывая акварель и тушь мочой).

Сам Мешков был очень интересным и оригинальным собеседником, иногда его, как зверя на цепи, водили к Бухарину, и тот подолгу с ним говорил, хохоча над его старомосковскими байками и побывальщиной. Из всех кремлевских владык „Бухарчик“, как его называл Ленин, мне особенно противен, так как он особенно презирал славян и все русское. Хотя сам был русским, в злобе к России перещеголял всех. Особенно скандален был визит Мешкова к Кларе Цеткин. Перед обедом Василий Никитич снял ермолку, долго глядел по углам в поисках иконы и, не найдя, встал на колени и долго истово крестился на купол Ивана Великого, который был виден из окна».

История с Мешковым была только прелюдией к одному из самых крупных дел, которое провернул Калинин. Речь идет о создании Русского Израиля на территории СССР – еврейской автономии на Дальнем Востоке, инициатором которой и был президент СССР. Еще в 1926 году Калинин на съезде ОЗЕТа заявил: «Перед еврейским народом стоит большая задача – сохранить свою национальность, а для этого нужно превратить значительную часть еврейского населения в оседлое крестьянское земледельческое компактное население, измеряемое, по крайней мере, сотнями тысяч». Калинин весь конец 1920-х годов беспрестанно встречался, вел переговоры с американскими представителями Джойнта и Агро-Джойнта, создавал наброски будущего еврейского государства. Наконец, 7 мая 1934 года Президиум ВЦИК СССР принял постановление о преобразовании Биробиджанского района в Еврейскую автономную область. А на встрече с рабочими московских предприятий и представителями еврейской печати, состоявшейся 28 мая 1934 года, Калинин провозгласил: «Я считаю, что образование такой области в наших условиях есть единственный способ нормального государственного развития национальностей. У нас евреев очень много, а государственного образования у них нет. Это единственная в СССР национальность, насчитывающая до 3 млн населения и не имеющая государственного образования. Я думаю, что лет через десять Биробиджан будет важнейшим, если не единственным хранителем еврейской социалистической национальной культуры. Биробиджан мы рассматриваем как еврейское национальное государство. Оказание этому государству помощи, особенно на первых порах, очень важно».

Когда один из еврейских журналистов спросил Калинина, кто конкретно является инициатором создания автономной еврейской единицы на Дальнем Востоке, Михаил Иванович честно признался: «У меня давно возник вопрос, где организовать такую еврейскую область, и я дал КомЗЕТу задание найти такое место, где были бы необходимые политические, климатические и естественные условия. И действительно, в Биробиджане имеется все. Прежде всего, большая, свободная, плодородная территория на государственной границе. Там другой национальности, кроме еврейской, в качестве претендентов нет, и в то же время евреи – это очень верная и заслужившая своим прошлым национальность. И притом чего только нет в этой области, начиная с золота, железа и угля! Так что перспективы развития большие». Но это был план-минимум. План-максимум подразумевал расширение еврейской республики за счет территории китайской Маньчжурии. На этот счет даже велись переговоры с марионеточным правительством Маньчжурии, в переговорах кроме Калинина участвовали американские дипломаты. В общей сложности с 1934 по 1939 годы американцы выделили 12 млн долларов на создание еврейской республики на Дальнем Востоке.

В 1935 году, уже после прихода Гитлера к власти, Калинин добился создания Американобиробиджанского комитета «Амбиджан», который должен был разработать устройство в Биробиджане убежища для евреев Восточной и Центральной Европы. Однако создание такого государства, фактически Израиля, встретило отпор американских сионистов, мечтавших об устройстве Израиля где угодно – в Палестине, Аргентине, но только не в СССР. Тем не менее за два года «Амбиджан» успел переселить в Биробиджан около 150 семей американских евреев, в основном технических специалистов. Продолжали регулярно поступать деньги на устройство автономии. В 1937 году советская сторона предложила приостановить иммиграцию американских евреев «до выяснения международной обстановки».

А с началом Второй мировой стало не до Израиля на Дальнем Востоке. Тем не менее Калинин использовал все свои дипломатические связи, чтобы денежная помощь «Амбиджану» в СССР продолжала поступать, в итоге комитет даже удостоился благодарственной телеграммы от маршала Жукова. После окончания войны вновь зашел разговор о создании Израиля на территории советского Дальнего Востока и части Манчжурии. Однако смерть Калинина, главного в СССР лоббиста еврейского государства, не дала осуществиться этим планам.

В марте 1946-го Калинин попросился в отставку с поста президента СССР. Кстати, до сих пор считается, что Ельцин якобы был первым в истории России главой государства, который сделал это добровольно. Но первым был Калинин. Тогда же он уехал в Крым подлечиться, там успел подарить советским детям свою дачу в Суук-Су. После возвращения из Крыма болезнь обострилась, и 3 июня 1946 года Калинин скончался.

Калинин после смерти удостоился многих почестей – но главным был памятник в центре Москвы: фигуру президента посадили на постамент. Кроме Ленина никто из правителей в СССР больше не удостаивался «сидячего» памятника.

 

Истоки деятельности мэра – в детских впечатлениях и порядках сельской общины

Практически все статьи про Юрия Михайловича Лужкова страдают одним: политической ангажированностью, а также публицистическим обелительством или очернительством. А ведь Юрий Михайлович – «химически чистый» персонаж начала ХХ века, заслуживающий рассмотрения историком, психологом и религиоведом. «Сейчас таких не делают».

Как вообще Лужков умудрился пробраться во власть на фоне советских и постсоветских персонажей (почти одно и то же; вторые отличаются от первых только более развитым хватательным рефлексом и рудиментарной совестью)? Таких, как он, отсекли от Системы максимум в 1960-е. Но тем ценнее бывший мэр Москвы – его пример демонстрирует нам исконно русского капиталиста в его временном развитии. Неудивительно, что единственным человеком, с которого берет пример Лужков (как он сам признавался), – московский градоначальник конца XIX века, купец первой гильдии, грек Алексеев. Как только представилась возможность, нынешний мэр увековечил имя кумира в названии психиатрической клиники (была имени Кащенко, стала имени Алексеева).

Биографии родителей Юрия Михайловича (как и многих других людей начала ХХ века) основаны на устных рассказах, не подкрепленных документами (метриками при рождении, справками о демобилизации, наградными бумагами, не говоря уже о паспортах). Его отец родился то ли в деревне Молодой Туд, то ли в деревнях Лужково или Кольчугино Тверской области. Известно только одно: Михаил Андреевич Лужков вышел из трудолюбивой старообрядческой семьи. В сталинское время и время застоя принадлежность к «сектантству» была черным пятном для любого человека, путь наверх таким был закрыт. Но Юрий Михайлович каким-то непостижимым образом всегда умел обходить подобные (и даже более страшные, о чем речь ниже) барьеры. А в новое время этот факт биографии, наоборот, сыграл в пользу Лужкова. Когда Моссовет выбирал мэра взамен еще одного грека-градоначальника (Гавриила Попова), депутатам официально представили Юрия Михайловича как «члена КПСС, но из старообрядцев». У фракции демократов принадлежность кандидата к сектантам вызвала бурю восторгов: «Наш! Такой за демократию будет горой!» А фракции коммунистов в Моссовете понравилось, что Лужков был членом КПСС: «Этот не предаст!» И это еще одна родовая черта Лужкова – умение нравиться всем, маскироваться, как учил его отец, под задачи времени.

А Михаил Андреевич с его биографией маскировался всю жизнь (его среднему сыну повезло больше – тот хотя бы последние лет 15-17 живет таким, какой он на самом деле). В 1928 году он по убеждениям отказался вступать в колхоз, поднял вместе с такими же идейными сектантами какую-то заварушку против власти и вынужден был убежать из родных мест в Москву. В Москве несколько лет жил без документов, выправив их только в 1932 году (по одной из версий, он записал себя «Лужковым» по имени одной из деревень округи; а мог бы ведь записаться «Молодотудовым» или «Кольчугиным»). В столице же познакомился с Анной Петровной Сыропятовой, которую в 8-летнем возрасте увезли из родного марийского села Калегино в Москву работать прислугой.

Марийцы до сих пор гордятся матерью Юрия Михайловича Лужкова. Дошло даже до того, что местная знаменитость, писатель Василий Ижболдин написал «народную» сказку про Анну Петровну и ее сына Юрия Михайловича. И эту сказку теперь изучают в местных школах (отрывки из сказки читайте в конце статьи). А в Калегино теперь, когда новая власть разрешила марийцам вернуться к традиционному язычеству, самую красивую вербу назвали «Юрий Михайлович» и на большие праздники украшают ее красными лентами.

И Юрий Михайлович (человек, не верба) не забывает земляков-марийцев. В конце 1990-х он приехал в деревню Калегино и на часть гонорара за одну из своих книг (70 млн рублей) подарил сельсовету трактор МТЗ-80. В начале 2000-х был еще один подарок сельчанам – автобус ЗиЛ. Но самая большая награда для земляков от Юрия Михайловича – это создание в селе предприятия «Мосагро». На фоне окружающей разрухи деревня теперь выглядит оазисом благополучия, с новыми скотными дворами и червятниками. Двоюродные братья и сестры (от сестры Анны Петровны – Антонины Мурзиной) и более отдаленные родственники мэра, получается, тоже кормят сейчас Москву, но не медом, как их старший родственник, а мясом и хлебом.

Юрий Михайлович, кстати, единственный из многочисленного клана Лужковых-Сыропято-вых получил полноценную городскую специальность – нефтехимика. Например, старший его брат Аркадий (уже умер) был штангистом, а младший, Сергей, сейчас занимается в поселке правительства Москвы Медыни сельским хозяйством (следит за станцией биогаза на навозе). Сам Сергей Михайлович в одном из редких интервью рассказывал: «Как-то однажды я месил компост, слышу – машины подъезжают, заходит брат и руками зачерпывает из кучи. Ему помощники сзади кричат: «Юрий Михайлович, это же г…!» А как мэр их пристыдил слегка, смотрю – те тоже давай руками зачерпывать да нахваливать!»

Но прежде родителям Юрия Михайловича пришлось стать начинающими горожанами. Михаил Андреевич пошел в плотники, а Анна Петровна – в истопники. Но и с сельским хозяйством не порывали – взяли огород на месте нынешних Люберецких полей аэрации. Именно на картофельной делянке маленький Юра понял, что земля – живая и что учиться надо именно у земли, а не у людей. Не зря идеально устроенным коллективом для него стал пчелиный улей, центр которого – матка (видимо, сам мэр), а вокруг оплодотворяющие ее трутни (ближайшие чиновники), рабочие пчелы (москвичи) и паразиты-клещи (ОПГ), отбраковывающие больных и слабых пчел. Среди рабочих пчел – наибольшие вариации функций. Молодые рабочие пчелы кормят молодняк, так как у них хорошо развито маточное молочко. Более старшие пчелы занимаются постройкой жилья – у них усиленно работают восковые железы. Пчелы среднего возраста играют роль санитаров, пожилые пчелы – вентиляторщицы. «Надо, чтобы у пчелы постоянно была работа. Пчела начинает дурить, когда нет работы. Начинает злиться. Появляются преступные наклонности: разбои, грабежи, нападения. Все как у людей. Москва – это медоносный город, который гудит, как улей», – так характеризовал столицу ее мэр.

Юрий Михайлович в книжке «Мы дети твои, Москва» вспоминал: «По выходным выезжали на огород. Там в земле, говорила мамаша, жили добрые живые картофелины, о которых мы должны заботиться, потому что сами себя они защитить не могут. Мы их окучивали, пропалывали, а осенью выкапывали, везли в Москву и прятали в погреб. Сколько раз, ложась спать, я представлял себе, как они лежат внизу, в темноте погреба, прижавшись друг к другу боками». Все в духе природного пантеизма тех же финно-угорских племен, кровь которых течет в жилах Лужкова, – предметы и явления наделяются живой, божественной силой. Вот еще его описание котельной, в которой работала мама: «На мыловарке работала, кстати, кочегаром моя мамаша. У нее было свое помещение – котельная. Там стоял паровозный котел и всегда было жарко, сухо и хорошо. Котел занимал все пространство помещения, горячий и огнедышащий, как пленный сказочный зверь. Мы кормили его углем, принося пищу со двора ведрами. Следили за уровнем воды в организме. Выгребали серый, неинтересный шлак».

Позже это пантеистическое отношение перенесется Лужковым и на Москву. Однажды Юрий Михайлович, поднявшись над Москвой на вертолете, заметил: «Город сверху произвел впечатление тяжелобольного – расползшегося, размякшего тела с язвами и дырками». Разумеется, для его излечения пришлось имплантировать новую пчелиную семью. Недаром и у Юрия Михайловича были три самых любимых улья в его поместье: два из них – уменьшенные точные копии Мэрии на Тверской, 13, а еще один улей выполнен в виде Храма Христа Спасителя.

Связь с Живой Природой в прямом смысле не раз спасала жизнь Лужкову. С началом войны мать привезла его в эвакуацию в Молотов (Пермь) и оставила там на год в детдоме. В 1942-м у детей началась цинга, воспитанники умирали, но семилетний Юра и еще один его товарищ ингерманландец ходили ранней весной, когда в нашей природе никаких витаминов, кроме хвои, нет, на болота собирать ростки хвоща. Юра с ингерманландцем в итоге выжили, а упертые воспитатели, посчитавшие хвощ отравой, так и не решились спасать с его помощью детей. Конечно, такие события накладывают отпечаток на всю жизнь.

Вообще, детские впечатления Юрия Лужкова не только запомнились им на всю жизнь, но и стали ее во многом определять. Публика, например, до сих пор гадает, с чем связана его любовь ко всему грузинскому (к тому же Церетели). Вот Лужков сам разъясняет: «С детских лет жизнь была окутана грузинским ароматом. Сколько себя помню, всегда грузин в бурке скакал по папиросной коробке „Казбек“ (память ушедшего на фронт отца); вечно глядел грустный Демон на танцующую царицу Тамару (репродукция на кухне); витязь в тигровой шкуре неустанно сжимал зверя в поднятых руках (в местной забегаловке)».

На фронт Михаил Андреевич действительно ушел. В июне 1942 года он попал в плен. В августе того же года каким-то чудесным образом вышел из лагеря для военнопленных и непонятно как оказался в Одесской области, находившейся под румынской оккупацией. «Здесь Михаилу Лужкову пригодились его плотницкие навыки, и до марта 1944 года он работал в хозяйствах крестьян в деревне Осиповка», – гласит официальная легенда. Люди даже с минимальными знаниями о войне могут догадаться, в качестве кого мог трудиться на оккупированной территории отец Юрия Михайловича – скорее всего, как «хиви» («восточный рабочий»). У пленного красноармейца для выхода из лагеря тогда было несколько путей: уйти во власовскую РОА, в карательные отряды или в «хиви». В вермахте было около 800 тысяч хиви из бывших красноармейцев: они работали на железной дороге, на аэродромах, в тыловых частях и т.д. Были и плотники – колотить гробы и кресты. После освобождения Одесской области Красной Армией Михаила Андреевича проверили в СМЕРШе, не нашли ничего криминального (значит, точно не был ни карателем, ни власовцем, а просто мирно трудился на Третий рейх) и отправили на фронт.

А теперь вдумайтесь в то, что Юрий Михайлович всю жизнь, даже будучи уже мэром, писал в анкетах: «Были родственники на оккупированных территориях». Кроме клейма сектанта у его отца и – через него – у родственников появилась новая, более страшная отметина, связанная с оккупацией. Дорога на более-менее приличные работы для Юрия Михайловича была закрыта.

Но как-то надо было выживать. С такими клеймами, понятно, помощи от людей из Системы ждать было бессмысленно. Оставалась опять же только Живая Земля да еще Антисистема.

В рассказе «Дед» Юрий Лужков описывает, какие университеты и у кого он проходил на шабашке по строительству нефтезавода в Башкирии:

«Про отца уже знаете. Мамаша – просто рабочий класс, машинистом на мыловарке работала.

А тут три парня вечно голодных да еще бабушка, мать отца. Да и сестрам отца надо помогать. Изобилия, скажем прямо, не было.»

Основной тезис сводился к тому, что общество, в котором мы живем, напрочь неправильное. Оно делает из людей крепостных, повязывает законами, специально придуманными для порабощения. И есть каста избранных, как бы рыцарский орден. Это люди «с правильными понятиями». Они не согласны с законами нашего общества, не признают власть, не работают, обычно не женятся и во всех случаях ставят честь выше жизни.

– Вот вы нас давите. И еще фуфло гоните, что у вас закон, а мы воры. Да, мы воры. Потому что ваш закон отрицаем! Теперь шевели мозгой: что ваша давиловка? Мусоров наслать, в кичман упечь. Это что, позор? Нет, честь для вора. Опустить масть не можете. А вор – дело фартовое. Тут не бабки важны, философия.

Он так и сказал «философия», это я точно помню (заметим, что с этого времени слово «философия» стало главным в лексиконе Лужкова. – П.П.). Он говорил, что в лагере жизнь хоть и жестокая, но «без темнухи»: тут никто никому «дуру не гонит» по поводу равных прав. На воле же во власти такие кидалы, каких в зоне не сыщешь. По закону для всех равные права, а в натуре – для одной номенклатуры. По закону люди хозяева, по жизни – рабы партии.

– Все у тя, пацан, в бестолковке перевернуто. Беспредел-то не здесь, а там (он показал наверх). Ты бы позенькал, какой рог партийный в обкоме сидит. Ему место у параши, а он, если на кого зуб заимел, звонит куда надо – и вышка.

Сорок пять лет прошло с той летней встречи в башкирском городе Салавате. К счастью, наши оппоненты промахнулись. Что ж, как было наколото у того деда: «БОГ НЕ ФРАЕР, ОН ПРОСТИТ» (так и выделено в рассказе заглавными буквами, чтобы людям лучше запоминалось. – П.П.)».

Но пока надо было маскироваться, и лучше в самой Системе – так незаметней. После первого неудачного брака с некой Алевтиной Юрий Михайлович приглядел сокурсницу по «керосинке» Марину Башилову: ее отец был замминистра нефтяной промышленности (и в Московской институт нефти и газа Лужков пошел не зря – там была стипендия в полтора раза выше, чем в остальных вузах, к тому же ее платили и троечникам; правда, он еще и играл тогда в преферанс). Вскоре молодые поселились в отдельной квартире с потолками в 3,5 метра (до этого Лужков жил в подвале у Павелецкого вокзала). Понятно, что после окончания вуза его оставили в Москве, потом карьерный рост в НИИ пластмасс (знания по пластику позже пригодились его третьей жене Елене Батуриной). Но душа-то просила настоящей, а не этой эрзац-жизни, с ее парткомами, демонстрациями и официозным бредом.

У Юрия Михайловича появляется дача в Купавне, туда он ездит каждые выходные на горбатом «запорожце» (злые языки поговаривают, что и дни на больничном он проводил не в постели, а на даче). Картошка, свинья, но главное – печки! Лужков сам опытным путем осваивает профессию печника. Первая русская печь сделана им для своего дома, а потом потянулись и заказы со стороны. В 1960-1970-е годы сложить ее стоило до 200 рублей – целый оклад на официальной работе Лужкова. Жизнь наладилась.

Потом появилась пасека – сначала на даче, а затем и как бизнес. «Еще в советские времена, когда я работал директором НПО «Нефтехимавтоматика», нам выделили 200 гектаров земли – под подсобное хозяйство. Я подумал: неужели наши доктора и кандидаты наук будут выращивать на ней картошку? Посоветовался с умными людьми (возможно, с тем самым «дедом». – П.П.), взял несколько скотовозов, переоборудовал под кочевую пасеку и отправил их в Адыгею, где были в тот год прекрасные травы. Осенью каждый сотрудник института получил по баночке меда. С тех пор без своего меда мы не жили…» – вспоминал Лужков. Напомню, это в доперестроечное время был развернут такой бизнес.

Так бы и оставался Юрий Михайлович даже в новое время в Антисистеме, наверняка стал бы бизнесменом или банкиром средней руки, но снова, как со вторым браком, помог случай. Как он попал на вершину власти, вспоминает бизнесмен Артем Тарасов в автобиографической книжке «Миллионер»:

«Попов заявил, что принимает дела в Моссовете и хочет, чтобы я стал его первым замом и председателем Мосгорисполкома.

Я отказался. Попов удивился и попросил кого-нибудь ему порекомендовать в заместители. В моей голове сразу мелькнули две фамилии: Николай Гончар, бывший предисполкома Бауманского района Москвы, и Юрий Михайлович Лужков.

– А кто они такие, эти люди? – спросил Попов.

Я про себя решил так: кто из них меня более радушно встретит, того и порекомендую!

Лужков управлял тогда Мосплодовощпромом. Как плодов, так и овощей Москве хронически не хватало, поэтому Лужкову все время доставалось. В те дни Юрий Михайлович просто дорабатывал, озабоченный необходимостью искать новое место службы. Судить о его настроении можно было уже по поведению секретарши. Она с раздражением произнесла:

– Он вас не примет, и не надейтесь! У него сейчас начнется совещание с «Пепси-Колой».

Я уже решил ехать к Гончару. Вдруг отворилась дверь кабинета и появился Лужков:

– Дорогой Артем! Как я рад тебя видеть! Заходи, пожалуйста!

– Куда вы пойдете работать, Юрий Михайлович? – спросил я.

– Знаешь, мне звонили из КБ «Химавтоматика», просят вернуться туда гендиректором. Я, наверное, соглашусь…

– А председателем Мосгорисполкома и замом мэра поработать не хотите? – спрашиваю.

После паузы Лужков нажал кнопку селектора:

– Со мной никого не соединять! Совещание отменяется!

Мы прошли в подсобную комнату для приватной беседы. Попивая чай, я рассказал о встрече с Поповым. Лужков все больше возбуждался:

– Я справлюсь, Артем! Честно говорю: я справлюсь с этой должностью!

Вот так и произошло поистине историческое для Москвы событие. Я позвонил Попову, и он назначил встречу для знакомства с Юрием Михайловичем».

Но и став мэром, Лужков не изменил своим детским и религиозным принципам. Город – это помеха для полноценного развития правильной, сельской общины, в городе нет благодати. Вот как Юрий Михайлович описывает раздумья после встречи с «жулебинскими бунтовщиками», деревенскими жителями, не желающими переселяться в многоэтажки (их мировосприятие оказывается родственным его собственному): «Все эти люди отказывались от новых квартир, не хотели ни теплой воды, ни газа, ни канализации вовсе не потому, что были равнодушны к комфорту. А потому, что городская квартира разрушала уклад, ту систему ценностей, которая соединяла их, нынешних, с отцами и дедами, воспроизводя родовые чувства, гораздо более глубокие, чем удовлетворение от удобств».

Как истинно верующие люди, Юрий Лужков и его команда надеялись жить вечно. Глава строй-комплекса Москвы Владимир Ресин не раз заявлял во всеуслышание: «Даже когда мы будем в гробу, Юрий Михайлович скажет, и мы подымемся!»

«Базис моего мышления политического заключается в том, что я не хочу уходить из Москвы. Мне ничего никуда не нужно. У меня есть любимая работа: это Москва. Есть москвичи, которые меня поддержали в совершенно удивительном плане по, как говорится, потенциалу этой поддержки. Куда? Зачем? Что там хорошо?» – рассказывал Лужков о планах на дальнейшую жизнь («Итоги», 1997, № 7). В переводе на антисистемный язык: «Шевели мозгой: что ваша давиловка?» – как учил «дед» из одноименного рассказа Юрия Михайловича.

Отрывки из марийской «народной» сказки «Славою осиянна судьба-несмеяна» (автор – Василий Ижболдин).

«Жила-была Анна-несмеяна… В исконном нашем царстве-государстве, во старозаветном селе да Калегино жил-был род семьянистый и работящий – Сыропятовы. Глава рода оного, Петр свет Иванович, и Ксения Никандровна, жена верная, заботная, слыли в округе своей трудниками усердными, кропотными. А шел уже год двенадцатый столетия нашего златного и единовременно коварного. Родилася в год быстролетный тот дочь их старшая, Анна. Вскорости же посыпались за нею чада – семеро сестер да братьев мал мала меньше. Не управиться бы, пожалуй, родителям плодовитым с оравой той огромадной, не будь старшенькой, Анны-домовницы, уж больно смышленой да тороватой. Светлоокая, работливая, крутится она в босовичках своих по дому, что волчок тот юркий, неугомонный, будто на крыльях парит по домостройству… И зажигается светлая, счастливая улыбка на челе на материнском озабоченном, хлопотном…

…И не видать бы нам Ю.М. в природе, не вспомни Анна Петровна один народный обычай. А как вспомнила – принесла с вечера колодезной воды, закрыла ведра крышкой на замок и, вознеся длани свои белые, лилейные, к небу звездному, светлоокому, промолвила да таковы слова: „Приди, суженый мой, приди, пить у меня попроси. И встрену я тебя, милый, сердцем люболастным, горячим, и обниму жарко, сладостно“…

.В послевоенном 1945-м Ю.М. – 9 лет. Он спешил, торопился на труд кропотный, животворящий. Шел на субботники да воскресники массовые по восстановлению порушенного войной хозяйства общенародного, студентом внедрялся в отряды молодежные, созидательные, умом да трудом своим добровольным вносил лепту скромную, честную в возрождение страны великой, родной. Став же специалистом профессиональным, переняв у коллег заморских ума-разума, показывал на деле, а не на лозунгах голых способности свои лидерские, незаурядность характера пробивного, неотступного. И нравились качества эти его не всем, и попадало ему на орехи, и бит был не раз, да не выбит был ум из головы его умной… Когда же встал вопрос, кого же облечь властью главы града стольного, первопрестольного, признать его всенародно мэром достойным, горожане назвали волей миллионоустой имя Юрия Михайлова сына Лужкова. Не ошибся народ московский в выборе своем ни на йоту, нет».

 

Как русский старообрядческий бизнес боролся за свои права и против царизма

К концу XIX века в экономической жизни России выделялись три основные группы: старообрядческие купцы и промышленники, иностранный капитал и аристократы-помещики.

Самыми многочисленными, активными и деловитыми бизнесменами были старообрядцы – в то время на них приходилось около 60% всех капиталов империи. Но доля эта год от года, начиная с 1860-х, понемногу уменьшалась в пользу «иностранных инвесторов». Иностранцы отгрызали куски собственности и у аристократов, но последние были только рады: новые собственники были близки по духу, часто разговаривали на одном языке (преимущественно на немецком и английском) и также рассматривали Россию как колониальную территорию, а проживающий тут народ – как папуасов или индийцев. В общем, были своими.

В это время старообрядцы стояли перед выбором: сгинуть под натиском иностранцев или выстроить в пику режиму русский, социально ответственный бизнес. Нормальный путь для всех стран того и более позднего времени, освобождающихся от колониальной зависимости и строящих национально-буржуазное государство.

Но ситуация для старообрядцев осложнялась тем, что они были лишены политических прав, то есть легальных способов ведения борьбы за свои права. Более того, законы Российской империи ставили их в разряд низших каст, если пользоваться терминологией другой колонии – Индии. Формально даже безграмотный, но православный крестьянин из глуши по статусу был выше московского старообрядца-купца I гильдии.

Поэтому неудивительно, что старообрядцы вынуждены были войти в нелегальную политику, чтобы добиться ее легальности. Первым шагом в этом направлении стала революция 1905 года.

Ей предшествовал примерно 10-летний период, когда старообрядческая буржуазия готовила кадры для террора и восстания.

Важную роль в замыслах русской буржуазии (сразу следует уяснить, что на тот момент русская буржуазия на 90% состояла из старообрядцев, поэтому договоримся называть ее именно так) призван был сыграть марксизм. Советская официальная историография, а сегодня и российская, обычно рассказывает, с каким трудом, находясь на нелегальном положении, большевики насаждали эту теорию. Но все было, мягко говоря, не так.

 

Маркс на службе у сектантов

Еще в 1897 году старообрядцы основали у себя в Замоскворечье легальные «Пречистенские курсы», на которых рабочим и мещанам читали лекции о социализме. К 1905 году на них обучалось около полутора тысяч человек. Могло бы учиться и больше, но старые здания не вмещали всех желающих ознакомиться с идеями Маркса-Энгельса. Тогда одна из представительниц могущественного старообрядческого клана Морозовых внесла 85 тысяч рублей на строительство трехэтажной марксистской школы. Землю под школу выделила Городская дума, которую возглавлял старообрядец Гучков и в которой они составляли большинство до 1917 года включительно. Более того, эта школа на изучение марксизма получала субсидию из городского бюджета в три тысячи рублей ежегодно.

После теории последовала практика. Русский буржуа Хлудов так описывал революцию 1905 года: «Старообрядцы-рабочие убедились, что социальная справедливость не вечна, если зависит от воли иноверных частных собственников и даже единоверных предпринимателей, вынужденных играть по правилам падшего мира. Старообрядцы стали бороться не с владельцами фабрик, а с антихристовой властью, мешавшей по-христиански распоряжаться фабриками и заводами».

Старообрядский буржуа Прянишников в конце 1890-х годов кооптирует в марксистско-сектантские ряды эсдека, студента из Женевы Владимира Бонч-Бруевича, которому он присваивает псевдоним «дядя Том».

Бонч-Бруевич осенью 1898 года отправляется в Англию в качестве организатора переселения духоборов с Кавказа в США и молокан – в Канаду.

На деньги старообрядских купцов «дядя Том» устраивал там сектантов, а в 1904 году стал издавать для их российских собратьев журнал «Рассвет», где он фигурировал как «старообрядец Семен Гвоздь».

После победы Революции 1917 года «дядя Том» становится главным посредником между сектантами всех толков и верхушкой советской власти. В частности, Бонч-Бруевич возглавил и провел операцию по возвращению из-за границы десятков тысяч инакомыслящих, бежавших от царского режима (его брат Михаил, кстати, был активнейшим участником заговора против царя в 1917 году, а затем стал первым генералом, перешедшим на сторону большевиков). В воззвании, распространявшемся в США и Канаде, говорилось: «Рабоче-крестьянская революция сделала свое дело. Все те, кто боролся со старым миром, кто страдал от его тягот, – сектанты и старообрядцы в их числе, – все должны быть участниками в творчестве новых форм жизни. И мы говорим сектантам и старообрядцам, где бы они ни жили на всей земле: добро пожаловать!»

К 1924 году все сектанты (первыми – в 1921 году – почти все толки старообрядцев) подписали с советской властью «Акты о лояльности». Все эти акты были примерно такого содержания: «Мы убедились в том, что Бог в своем провидении расположил сердце и дал мудрость нашему незабываемому В.И. Ленину и его ближайшим сотрудникам в деле мудрой организации единственного в мире прогрессивного и своевременного аппарата» (из резолюции V Всесоюзного съезда адвентистов седьмого дня).

 

Легендарный боевик заложил основы нынешней Системы «силовиков»

Григорий Котовский недаром третьим, и последним, в истории России заслужил себе мавзолей. Человек сделал для страны не меньше Пирогова и Ленина: он фактически создал «основу жизнедеятельности», Систему низовой России, которая в переломные моменты брала власть в руки, чтобы затем, перелопатив «человеческий материал», вручить ее в руки реформаторов. В 1917-м, 1937-м, 1953-м и 1991-м – во все эти годы власть снизу утверждал «Котовский».

После смерти великого предводителя жиганов вокруг его имени наслоилось много легенд: власть обеляла Котовского, делая из него идейного революционера и красного командира. Власть понять можно: она сама в 1930-е состояла в большинстве своем из «Котовских», только с меньшими производственными результатами – Сталин и Молотов, Ягода и Берия – все они громили банки, «крышевали» бизнес. Но, в отличие от Котовского, их деятельность контролировали старшие образованные товарищи из кабинетов в эмиграции, заставляли печатать и распростронять агитационные газеты. Воспитывали. А Котовского уже не надо было воспитывать, он воспитался сам. И грех было не воспользоваться уникумом, забивать его зубрежкой «Капитала» и говорильней в Думе или рабочих цехах. Нужно было лишь в ответственные моменты направлять товарища, чтобы другие не успели направить.

 

Повезло с биографией

Как и у большинства «участников революции», не находившихся в эмиграции под присмотром спецслужб (прямолинейные немцы, швейцарцы или англичане фиксировали, например, каждый шаг Ленина – куда поехал на велосипеде, с кем пьет кофе), биография Котовского фальсифицирована. Но в отличие от каких-нибудь Молотова, Вышинского или Берии, с Котовским нам немного повезло. В 1941-м румыны заняли Одессу, часть архива царской охранки, бухгалтерских книг предприятий Котовского и прочих бумаг попали им в руки (т.н. «архив помощника начальника сыска Одессы Дон-Донцова»). Часть архива унес с собой за границу власовец Каштанов, что-то неведомыми путями осело у писателя – «вора в законе» «Михаила Демина» (настоящее имя – Георгий Евгеньевич Трифонов, двоюродный брат писателя Юрия Трифонова; «Демин» в конце 1960-х уехал в Париж, там и «раскрылся» его писательский талант). В общем, какие-то зацепочки появились.

Григорий Котовский родился то ли в 1881-м, то ли в 1884-м, 1887-м или 1888 году. В разных автобиографиях, которые он писал то для представления к ордену, то при вступлении в партию, то в письмах к любовницам, фигурируют эти четыре даты. Еще больше версий по поводу его родителей. В одной биографии его отец записан как «мещанин города Балты», в другой – как «дворянин, внук полковника Каменец-Подольской губернии». В общем, с большой долей вероятности можно считать, что его отец был поляком, работавшим в Бессарабии механиком по сельхозмашинам. Мать была из белокриницких старообрядцев (в Российской империи их называли «сектанты австрийской церкви»). Это впоследствии позволило писать Котовскому, что он «бессарабец» (также себя записывал его земляк Фрунзе, будущий военный министр СССР), а на каторге в Сибири среди уголовного элемента называться «немцем» (чтобы избежать тяжелых работ; немцев, априори записывая их в верхушку российского общества, власти предпочитали занимать умственной работой).

 

Американская мечта

Семейная закваска способствовала тому, что Котовский с детства сторонился русских крестьян (в начале XX века 90% русских было сосредоточено в деревне).

Еще больше эта нелюбовь стала нарастать после смерти матери (Грише было то ли два, то ли четыре года). Отцу, пребывавшему вечно в разъездах по имениям, было не до сына, и воспитанием мальчика занялись его крестная мать София Шалль, гражданка Бельгии, чей отец был выписан из Европы трудиться инженером, и крестный отец, крупный помещик, армянин Манук-Бей.

В 5 лет Гриша упал с крыши и получил на всю жизнь заикание, эпилептические припадки и расстройство психики. Котовский позже и эти отклонения заставит работать на себя. Как и два других революционных боевика, Камо и Дзержинский, он научился самостоятельно вызывать припадки и тренировал презрение к боли. Позже на многочисленных судебных процессах и в тюрьмах ему это пригодится.

В 1895 году от чахотки умирает его отец Иван. К тому времени Григорий под влиянием фактически приемных родителей стал адептом «сельскохозяйственного коммунизма» – модного в тогдашнем западном мире течения. Средоточием такого «коммунизма» считались США, точнее, секты, обосновавшиеся там (от квакеров до амишей), и маленький Котовский начинает бредить Америкой. София Шалль подогревает его интерес к изучению иностранных языков – в итоге к 15 годам он уже знает в совершенстве немецкий и английский. Его любимыми книгами стали (на всю жизнь) произведения Джека Лондона, Эдгара По и – в первую очередь – «десятицентовые книжки» про американского сыщика Ната Пинкертона.

Никакого Шерлока Холмса – вся «иная Россия» бредила тогда Пинкертоном. Тем сложнее нам понять эту любовь, ведь Пинкертона сегодня не помнят даже знатоки детективов. А между тем после победы революции этот американец был провозглашен эталоном на официальном уровне! Так, в 1923 году Николай Бухарин опубликовал статью в газете «Правда», в которой призвал советских писателей создать «красного Пинкертона» – приключенческую литературу для пропаганды революционных идей. В качестве ответа на этот призыв было написано несколько романов, в том числе «Месс-Менд, или Янки в Петрограде» Мариэтты Шагинян (1923), «Трест Д.Е. История гибели Европы» (1923) Ильи Эренбурга, «Иприт» Всеволода Иванова и Виктора Шкловского (1925).

Русскую литературу Котовский не читал вовсе. После революции он даже говорил об этом с гордостью: «Никаких Толстых и Тургеневых – вся эта литература заставляет русского человека страдать и только усиливает безысходность его рабской жизни».

Вторым занятием молодого Котовского, любовь к которому он пронес сквозь всю жизнь, стало сельское хозяйство. Через эту страсть/увлечение он познакомился с окрестными крестьянами – немецкими колонистами и старообрядцами. После революции именно они составят основу его карательных отрядов.

Еще Котовский любил спорт – бокс, гири, крокет, а позже и футбол. В 1917-1918 годах он отдавал часть награбленного на содержание нескольких футбольных команд в Одессе.

 

«Веселый молочник»

В 1895 году Котовский поступает в Кишиневское реальное училище. О его пребывании там сохранились официальные записи:

«Григорий доил коров и заботливо выращивал телят. Он тщательно следил за чистотой коровника, за правильностью кормления скота, умело варил сыры и аккуратно вел записи в молочной книге.

Принимая дежурство, он надевал чистый фартук с металлической бляхой, на которой было выведено: «Дежурный по молочной», и сразу становился серьезным и степенным.

Преподаватель молочного дела всегда ставил Котовского в пример другим. Этот ученик не уйдет спать, пока не осмотрит всех коров, не проверит, хорошо ли они привязаны, и не подложит им на ночь чистую подстилку.

Григорий любил работать и на мельнице. Он часами пропадал у паровика и жерновов, исполнял обязанности то кочегара, то механика и особенно ловко насекал камни».

Эти же записи показывают, что училище Котовский окончил в 1904 году. Однако в официальных автобиографиях Григорий указывал, что его выгнали оттуда в 1903 году за революционную деятельность.

Да, проблемы с законом начались у Котовского уже в реальном училище, но не из-за революционной деятельности. В 1900 году, будучи на практике в качестве помощника управляющего поместья некого Скоповского в Бендерском уезде, он утаил 200 рублей от реализации винограда.

С 1890 по 1904 годы он работал в четырех поместьях, и везде с ним приключалась одна и та же беда: растрата денег. Именно по этой причине, – а также из-за тянувшихся следствий, – полиция раз за разом отказывала ему в предоставлении загранпаспорта, а Котовский с 1902-го по 1904-й трижды подавал официальные прошения на эмиграцию: сначала в Германию, потом в США. Осуществись эта его мечта – и мы наверняка увидели бы американского миллионера Котовского. А так вся его энергия уходила в криминал в «тюрьме народов».

 

Как добывались деньги для революции

В конце концов Котовский был посажен в «грабительский коридор» Кишиневской тюрьмы, где, по его словам, содержались «сливки преступного мира». Там он впервые имитирует психическое расстройство и в припадке откусывает ухо какому-то старому вору. Из-под стражи его освобождают «по болезни». Тогда же он, еще романтик американизированного типа, сталкивается с уркаганами – организованной преступностью. И понимает, что «низовая Россия», так же как и «верховая», ненавистна ему в той же мере, а то и больше. В 1904 году он начинает сколачивать банду. В этом же году его призывают в армию, и он не является на призывной пункт, а прячется сначала в Харькове, потом в Киеве. В последнем городе он знакомится с местной боевой организацией эсеров.

Оценив подающего надежды молодого человека, эсеры назначают его главой боевой организации в Кишиневе.

Современному читателю приходится подробно объяснять, что такое были тогда революционеры. Те же эсеры – самая массовая и влиятельная партия в то время – делились на две части. Первая – это ЦК партии, высоколобые интеллектуалы, «книжные люди». И вторая – боевая организация эсеров, чьей основной задачей была добыча денег на «революцию», т.е. на обеспечение жизни интеллектуальной верхушки партии, на печать их литературы и периодики, на «командировки» в Европу, на оплату адвокатов. Например, в 1906 году ЦК эсеров проел почти 800 тысяч рублей, на нынешние деньги это, наверное, 40-50 млн долларов. Откуда же брались эти деньги, ведь никто из «профессиональных революционеров» не работал?

Вот добычей денег и занималась боевая организация. И она была у любой революционной партии, не только эсеров – РСДРП, анархистов, национальных партий (польских социалистов, еврейского Бунда, армянских дашнаков и т.д.). Все до сих пор помнят, например, боевиков РСДРП Кобу (Сталина) и Камо (Тер-Петросяна).

Причем добыть денег боевикам нужно было гораздо больше, чем в вышеупомянутом примере с 800 тысячами рублей. В разы больше – ведь надо было оставлять деньги на жизнь боевиков (они ведь тоже не работали), на покупку оружия, на адвокатов, на врачей, на подкуп (взятки) должностных лиц, на «общак», из которого подкармливались сидельцы в тюрьмах. В лучшем случае наверх уходило 20-30% от добытого.

Сегодня почти всегда упоминают только один способ добычи денег революционными боевиками – экспроприации. Но «эксы» были вынужденной мерой, когда у партий случался «кассовый разрыв», а так самой обыденной практикой было «крышевание бизнеса». У тех же эсеров стандартной платой были 1000 рублей в месяц с крупного фабриканта, 500 рублей с купца I гильдии и 300 рублей с купца II гильдии. У несогласных платить «вдруг» случались забастовки или поломка оборудования. Кто-то все равно упорствовал, например выписывал штрейкбрехеров. Но и в этом случае «крыша» не отступала. А особо упорных предпринимателей боевики просто пристреливали.

Вот Григория Котовского и назначили главой такой «революционной ОПГ» в Кишиневе. Через год он порывает с эсерами и примыкает к анархистам. Причина банальна – у Котовского центр забирает слишком много денег, а анархисты обещают оставлять ему 80% от добытого. В те же годы анархисты настроили против себя и эсеров, и эсдэков – они начали демпинговать, оказывая «услуги» крышевания в два-три раза дешевле. Анархисты были вынуждены противостоять как полиции, так и «революционным коллегам». Котовский пришелся как нельзя кстати для такой борьбы. В том же 1906 году он берет себе псевдоним «Атаман Ад». Только проявляя особую жестокость, можно победить в войне на два фронта.

По Бессарабии проносится волна жесточайших убийств, поджогов, ограблений, и полиция назначает за голову Котовского две тысячи рублей. Из его описания полицией, кстати, мы узнаем, что рост у «Атамана Ада» – 174 см (а вовсе не два метра, как позднее описывала его советская пропаганда), он плотного телосложения, «при походке покачивается», «стреляет с двух рук», «особо жесток». Еще одна важная деталь из полицейского описания: «под обоими глазами пять маленьких точек» – это тогда была татуировка уголовного авторитета. Эти точки Котовский сведет только в 1922 году.

В 1907 году полиция ловит Котовского. Одна из версий – его сдали сами эсеры, не простив ему предательства. Он получает очень мягкий приговор – 10 лет каторги (при пересмотре дела позднее – 12 лет). И это за десятки доказанных ограблений и 14 убийств (убийства, правда, «распределили» на несколько членов ОПГ).

Тогда же на суде выяснилось, что группе «Атамана Ада» помогали полицейские чины – в качестве осведомителей и даже сбытчиков краденого. Одному офицеру-полицейскому, к примеру, платили 250 рублей в месяц (в три раза больше его оклада).

Тогда же на суде Котовский заявил, что «раздавал добытые деньги беднякам». Однако суд не нашел никаких доказательств этому. Но легенда о «защитнике бедноты» зародилась именно в 1907-м и дожила до наших дней.

 

Война за власть в преступном мире

Котовского бросают из одной тюрьмы в другую – и везде он пытается создать конкурирующую с уркаганами группу т.н. жиганов – из революционных боевиков. В тюрьме стираются идеологические разногласия, – и вот в группах Котовского состоят уже не только анархисты, но и эсеры, и члены РСДРП, и – главное – революционные националисты, самыми «ценными» из которых были кавказские боевики.

Кульминация этой борьбы – убийство Котовским в Казаковской тюрьме самого уважаемого уголовного авторитета того времени – Ваньки-Козлятника. Котовский просто выдавил ему глаза.

Вот как описывал в 1918 году деятельность Котовского один из членов его группы, некий Давид Кичман:

«Там, где появлялся Котовский, прекращались грабежи арестантов и поборы со стороны „бродяг“. В 1908 году в Николаевской каторжной тюрьме Котовский отменил так называемый налог „на камеру“ в пользу тюремной уголовной верхушки. Котовский был у каторжан в огромном авторитете благодаря постоянной борьбе против начальства и отстаиванию интересов „униженных и оскорбленных“».

Именно тогда Котовским закладывается система революционных боевиков – жиганов, «благородных уголовников», чьей сверхидеей была правда и справедливость.

В 1913 году Котовский бежит с каторги, обосновывается в Одессе и снова принимается за старое: грабежи, «крышевание». Вспоминает Григорий Иванович и молодость – устраивается под именем Ромашкина управляющим поместья в Бессарабии. Позже он рассказывал, что за день тогда «для души» прививал по 30-40 яблонь. В 1916 году его снова хватают и сажают в Одесскую тюрьму.

 

На службе революции

Февральская революция открыла перед Котовским новые горизонты. Он опять выступает первопроходцем в принципах устройства будущего социалистического государства и создает «самоуправление тюрем».

Газеты писали: «Все камеры открыты. Внутри ограды нет ни одного надзирателя. Введено полное самоуправление заключенных. Во главе тюрьмы Котовский и помощник присяжного поверенного Звонкий. Котовский любезно водит по тюрьме экскурсии». Котовского освобождают не сразу, но на выходные разрешают уходить из тюрьмы в «отпуск». И в «отпуске» он и его группа начинают отлов и убийства уголовных авторитетов – Григорий никак не может забыть свои конфликты с ними в тюрьмах. В марте 1917-го Котовский получает мощного союзника в борьбе против уркаганов, еще одного революционного боевика – знаменитого одесского вора Мишку Япончика (он тоже был анархистом, членом революционной группы «Молодая воля»; за «эксы» получил 10 лет).

Более того, Котовский проворачивает операцию по установлению власти Япончика над уркаганами.

Позже Япончик (Моисей Вольфович Винницкий) возглавит советский полк имени Ленина и вместе с Котовским будет сражаться против белогвардейцев. Очевидец тех событий, певец Леонид Осипович Утесов, вспоминал этот полк Япончика:

«Двор казармы полон. Митинг по случаю организации полка. Здесь „новобранцы“ и их „дамы“. Крик, хохот – шум невообразимый. На импровизированную трибуну поднимается Мишка. Френч, галифе, сапоги.

Мишка пытается „положить речь“. Он даже пытается агитировать, но фразы покрываются диким хохотом, выкриками, и речь превращается в диалог между оратором и слушателями.

– Братва! Нам выдали доверие, и мы должны высоко держать знамя.

– Мишка! Держи мешок, мы будем сыпать картошку.

– Засохни. Мы должны доказать нашу новую жизнь. Довольно воровать, довольно калечить, докажем, что мы можем воевать.

– Мишка! А что наши бабы будут делать, они тоже захочут кушать?

– А воровать они больные?»

 

Уголовники становятся «силовиками»

Именно жиганы и часть перешедших на их сторону уркаганов составляли первые революционные отряды, а затем начали дружно вливаться в ряды ЧК.

Например, архивы Ростова свидетельствуют: «25 апреля 1917 года в Ростове состоялось первое заседание общества „Помощь бывшим уголовным“. Председателем заседания был избран помощник присяжного поверенного Г.Б. Тузусов. Председателем же самого общества „Помощь бывшим уголовным Ростова и Нахичевани“ стал известный рецидивист Н.А. Рыбалка, секретарем – домушник Д.А. Дикохта-Белецкий. На заседании был единогласно принят Устав общества. Его целями были провозглашены:

• трудоустройство бывших уголовников, отошедших от воровской жизни;

• устройство малолетних преступников в приюты и ремесленные училища;

• борьба со скупкой краденого;

• борьба с преступлениями способами, определенными собранием членов общества».

К октябрю 1917 года в Обществе было около 350 бывших уркаганов, присягнувших перед портретом Керенского в том, что они не вернутся к «позорному прошлому». Затем каждому ссужалось до 500 рублей на начало честной жизни, а также вручался продовольственный паек и направление на работу – в основном в «рабочую милицию».

Позже 50 человек Общества стали основой Ростовской ЧК».

А там, где все же основу ЧК и милиции составляли «малохольные интеллигенты», – например, в Петрограде, – власти поняли, что надо туда ставить «проверенных боем людей».

В том же Петрограде с 25 декабря 1919 года уголовный розыск возглавил боевик-анархист, балтийский матрос Владимир Кишкин. Он принимал личное участие в задержании особо опасных преступников, в разгромах банд. Таких вооруженных схваток у него было более ста. В одной из схваток с бандитами он был ранен и потерял правый глаз, но такой вид еще больше устрашал уголовников. Агент уголовного розыска тех лет И.В. Бодунов вспоминает: «О его необычайной храбрости по городу и губернии ходили легенды. Он был худощав, на правом глазу черная повязка. Неизвестно, спал ли он когда-нибудь. У него не было ни семьи, ни дома. Жил он одними только делами, мыслями о революции и действиями. Ничего не боялся. Зато как же боялись его! Его бесстрашие действовало гипнотически. Налетчикам, бандитам, ворам и убийцам казалось, что пуля его не берет. Может быть, потому, что верили – попасть в Кишкина невозможно, промахивались лучшие стрелки из главарей шаек, такие, как Белка, Чугун, Ванька Сибиряк, Дрозд и др. А он, во весь рост, размахивая браунингом, вел на их убежища оперативных сотрудников, и легендарная его слава, его бесстрашие подавляли преступников, сеяли среди них панику, лишали надежды на спасение» (М. Скрябин, И. Савченко. «Непримиримость»).

 

Частно-государственное партнерство

Но вернемся к Котовскому. В мае 1917 года Котовского условно освобождают и направляют в армию на Румынский фронт. Там он становится членом полкового комитета 136-го Таганрогского пехотного полка. В ноябре 1917-го примыкает к левым эсерам, избирается членом комитета 6-й армии.

С 1918 по 1920 годы – в подполье в Одессе, где снова принимается за «старое»: грабежи – только теперь с «идейным уклоном». Грабит белых офицеров, интервентов. Крутит романы (например, с актрисой Верой Холодной).

Вопреки официальной советской историографии, Котовский никогда не вел полноценных армейских боев. Удел его воинской активности – это борьба с бандами (например, с махновцами) и карательные операции против восставших крестьян (антоновцев). Советская власть поступала мудро: использовала Котовского там, где он был первоклассным специалистом. Верх его начальственной карьеры – должность командира 2-го кавалерийского корпуса, но уже после окончания Гражданской войны (октябрь 1922-го). Котовский награждается орденом Красного Знамени и «почетным революционным оружием» за «борьбу с восставшим народом». Еще два ордена Красного Знамени Григорий Иванович получает за «победы» над повстанцами Украины.

Зато после окончания Гражданской войны Котовский блестяще проявил себя еще на одном поприще – «частно-государственном партнерстве силовиков». Тут тоже можно говорить, что он был одним из тех людей, кто заложил Систему самофинансирования силовиков, дожившую до наших дней (и даже усилившуюся сегодня). Например, в 1930-е годы сотрудники ОГПУ и НКВД, армии и милиции «назначали» подпольных бизнесменов, ворочавших миллионами. «Бизнесмены» большую часть доходов отстегивали «крыше». А в 1920-е силовики и вовсе официально получали процент от своей деятельности. Так, в 1922 году сотрудникам уголовного розыска установили «сдельщину» – агентам угро стали выплачивать отчисления от стоимости разысканного имущества: правительственных и кооперативных учреждений и предприятий – 10%, частных лиц – 15%. Особо энергичные зарабатывали в органах до 6-8 тысяч рублей серебром в месяц. Но это тема для отдельной статьи.

Котовского назначают служить в Умань. И там он берет в аренду сахарные заводы, обещая снабжать сахаром Красную Армию. Затем Котовский берет под контроль торговлю мясом. При 2-м корпусе было создано военно-потребительское общество с подсобными хозяйствами и швейными цехами.

Еще один «бизнес» Котовского – это отлов бродячих собак, расплодившихся в Гражданскую войну. Фактически он стал монополистом в этом деле на территории Украины. Солдаты его корпуса вместо службы в части разъезжали по селам и городам и забивали собак. В одном только 1924 году заводы Котовского в Умани переработали 60 тысяч собак. Из них изготавливали мыло, а выделанные шкуры шли на шапки и прочую «галантерею».

«Котовский создал и контролировал мельницы в 23 селах. Он организует переработку старого солдатского обмундирования в шерстяное сырье. Были подписаны выгодные договоры с льняной и хлопчатобумажной фабриками. Солдатский бесплатный труд использовался на заготовке сена и уборке сахарной свеклы, которая отправлялась на сахарные заводы конного корпуса, что в год вырабатывали до 300 тысяч пудов сахара. При дивизиях имелись совхозы, пивоварни, мясные магазины. Хмель, который выращивался на полях Котовского в совхозе „Рея“ (подсобное хозяйство 13-го кавалерийского полка), покупали купцы из Чехословакии на 1,5 млн золотых рублей в год», – пишет один из биографов Котовского.

 

За что убили Котовского

Одна из версий гибели Котовского как раз связана с его бизнесом. Якобы его убийца Мейер Зайдер застрелил Котовского, не поделив гешефт.

Зайдер до революции содержал в Одессе публичный дом. В 1918-м влился в отряд Котовского, грабил и убивал. При помощи Котовского стал начальником охраны Перегоновского сахарного завода в Умани.

Вторая версия – это месть уркаганов за смерть Мишки Япончика. В августе 1919-го бандит-анархист решил снять свой полк им. Ленина с фронта, распустить его и вернуться к преступной деятельности в Одессе. Якобы он посчитал свой долг перед красными исполненным. Люди Котовского застрелили Япончика за измену.

А убийце Котовского Зайдеру осенью 1926 года дали всего 10 лет. В харьковской тюрьме он становится завклубом с правом свободного выхода. Уже через два года после приговора его выпустили на свободу и он стал работать сцепщиком железнодорожных вагонов. Сын Котовского вспоминал: «В 1930 году, когда 3-я Бессарабская кавалерийская дивизия праздновала юбилей и на праздник были приглашены ветераны-котовцы, они сказали маме, что Зайдер приговорен ими к смертной казни. Мама возражала: Зайдера ни в коем случае нельзя убивать – он единственный свидетель смерти отца, тайна которой была не разгадана. Мама сообщила о намерении котовцев в особый отдел дивизии. Однако властями ничего не было предпринято. Зайдера задушили, его тело положили на рельсы, чтобы имитировать несчастный случай, но поезд опоздал. Главным организатором убийства Зайдера был котовец-одессит Вальдман, расстрелянный в 1939 году».

Заспиртованное сердце Григория Котовского, по слухам, до сих пор хранится на Лубянке (официальная историография пишет просто: «находится в Москве»).

 

Анархический подвижник Владимир Галкин

Интеллигентское подвижничество первой трети ХХ века остается недосягаемым образцом для нынешней скучной России. Одним из энтузиастов тогдашней «эпохи Просвещения» был Владимир Галкин – старообрядец, революционер, министр начальных классов, футболист и идеолог первобытного коммунизма.

Советской и российской историографии Владимир Афанасьевич Галкин практически не известен, несмотря на свой значительный вклад в эту самую историю. Видимо, потому, что с наступлением сталинской эпохи такие противоречивые персонажи вымарывались из официозных летописей. А противоречий, по меркам средней и поздней советской эпохи и нынешней российско-федеративной, в Галкине было с избытком.

До недавнего времени даже были неизвестны дата и обстоятельства его смерти. К примеру, в диссидентской литературе считалось, что Галкин умер в ГУЛАГе в конце 1940-х. Вот редкий апокриф, связанный с ним и вообще со старыми революционерами:

«В лагере я встретил интересных людей. Это были представители старой российской интеллигенции. Назову некоторых из известных не только мне, но и России: Борис Осипович Богданов – член ЦК меньшевиков в период между февралем и октябрем; Владимир Афанасьевич Галкин – цекист-анархист в период блока большевиков, левых эсеров и анархистов; Борис Осипович Пумпянский – член Петербургского комитета РСДРП(м); Поддубный Алексей Акакиевич – член Харьковского комитета большевиков.

Поддубный, как и все члены подпольного Харьковского комитета, был предан Ильей Эренбургом: в деле каждого, как говорил мне Алексей Акакиевич, имеется личный донос Эренбурга. Поддубный был членом Государственной думы, за его кандидатуру приглашал голосовать избирателей Харьковского округа Владимир Галактионович Короленко, лично его знавший.

С Короленко в личных отношениях находился и Борис Осипович Богданов: он дружил с дочерью Короленко Марией и ее мужем.

О дальнейшей судьбе Пумпянского я ничего не знаю. Поддубный и Галкин закончили жизнь в мордовских лагерях». (Из воспоминаний Н.И. Богомякова, www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=7932).

На самом деле Владимир Афанасьевич пережил Сталина и умер в 1961 году. Некоторые обстоятельства жизни Галкина стали известны благодаря стараниям орехово-зуевских краеведов и старообрядцев Гуслиц – откуда и был он родом. Кое-какая информация о Владимире Афанасьевиче была напечатана в малотиражном сборнике «Гуслицы. Историко-краеведческий альманах. Выпуск 5» (изд-во «Ильинский Погост», 2007, 500 экз.), который был подарен несколько лет назад автору этой статьи старообрядцами из Гуслиц. Также автору в 2007-2008 годах удалось встретиться и поговорить с несколькими стариками, лично знавшими Галкина.

Владимир родился в 1886 году в селе Зуево Богородского уезда Московской губернии, в семье старообрядческого «умника» (так тогда называли высокообразованных людей в этой среде) Афанасия Павловича Галкина. Афанасий Павлович был управляющим красильной фабрики Зимина – известного старообрядческого промышленника (многие потомки этого Зимина известны и сегодня – к примеру, Дмитрий Борисович Зимин, основатель компании «Вымпелком»). Но, несмотря на высокий статус, он продолжал оставаться глубоко верующим человеком и активистом местной общины Белокриницкой («Австрийской») церкви. Так, вместо положенной десятины Афанасий Павлович сдавал 15-20% своего дохода (он также был и контролером меценатского кружка, финансировавшего благотворительные проекты среди старообрядцев Гуслиц).

Детей с ранних лет он приучал строго следовать религиозным обычаям. Во время поста семья А.П. Галкина питалась весьма скудно. Вот, к примеру, старообрядческие поминки, которые были приняты в этом доме: блины с медом, постные щи и каша, похлебка из сухофруктов – обязательно в тарелке, а не из стакана, как это принято у никонианцев.

Накопив на работе достаточно денег, Галкин ушел с фабрики и открыл собственную гостиницу. Она, перестраивавшаяся несколько раз, стояла в Орехово-Зуеве (дом принадлежал потомкам основателя даже в советское время) до сноса в 1998 году и все это время носила простонародное название «Галкин дом». Именно в этой гостинице тайно останавливался Владимир Ильич Ульянов, приехавший в Орехово-Зуево в 1895 году изучать фабричный вопрос. К этому времени Владимир Афанасьевич был уже руководителем местного кружка «самодумов» – религиозно-народнической организации, боровшейся с самодержавием и с бесправием трудящихся. В нее входили такие известные старообрядческие купцы и «умники», как А.И. Липатов, С.И. Морозкин, С.М. Зрячкин, сестры Блиох.

Володя Галкин в юности прошел путь, характерный для многих старообрядцев. Сначала он закончил пять классов в училище Викулы Морозова, затем – Мальцевское реальное училище во Владимире. В 1906 году Галкин поступил в Высшую вольную школу Петра Францевича Лесгафта в Санкт-Петербурге. К началу петербургского периода он уже был стойким анархистом, поклонником идей Петра Кропоткина. Правда, Галкин придерживался взглядов анархистов-безначальцев – крайней формы этого движения. Одно из воззваний безначальцев гласило: «Берите топор, ружье, косу и рогатину! Зажигайте барские усадьбы и хоромы, бейте становых и исправников… Нападайте в одиночку, воюйте с боевыми дружинами, бейте в набат». Как потом вспоминал Владимир Афанасьевич, его политические взгляды сложились во многом благодаря мировоззрению отца, считавшему, что государство российское суть царствие Антихриста, а потому люди здесь должны жить самоуправлением и народным братством, отвергая всякое начальство. Идея анархического коммунизма как раз подходила под учение отца и его кружка «самодумов».

В этот же период – 1904-1908 годы – Владимир Галкин принимает активнейшее участие в создании первых футбольных команд в России. Футбол тогда рассматривался старообрядческими промышленниками и купцами как средство отвлечения рабочих от пьянства, а также воспитания командного духа. Руководить первыми футбольными командами выписывали англичан, так что каждая уважающая себя заводская команда имела и тренера-англичанина, и несколько «легионеров». Но клубы в Орехово-Зуево создавались не только по заводскому принципу, но и по идеологическому. Так, Володя Галкин организовал футбольную команду из анархистов, его приятель Василий Грызлов – из членов РСДРП, Михаил Танаев – из эсеров.

Но футбол для Владимира Галкина все же оставался на втором плане, а на первом – создание мощной анархической организации. На пике своей силы – в 1906-1909 годах – этот кружок состоял примерно из 70-100 человек. Организация выполняла еще одну функцию – в ней отсиживались московские товарищи, особенно во время первой русской революции 1905-1907 годов. Место было выбрано не случайно: старообрядцы исторически отказывались сотрудничать с полицейской охранкой, а потому карательным органам так и не удалось наладить среди них агентурную сеть доносчиков и провокаторов. Сейчас уже неизвестно, кто скрывался за этими псевдонимами, но позднее Галкин писал, что «от полиции у нас прятались товарищи „Никифор“, „Иннокентий“, „Леонид“, „Дубина“, „Писатель“».

В доме Галкина хранилось и оружие. В 1956 году в здании, в двойной стене, были обнаружены патроны, которые принадлежали боевой орехово-зуевской дружине. Они вместе со стеной были вывезены в Московский областной краеведческий музей города Истры. Старообрядческая анархическая бригада Галкина практиковала «прямое действие»: убивала полицейских, жестоких чиновников, освобождала заключенных из-под конвоя и помогала бегству товарищей из тюрем. Особый жанр составляли экспроприации – на них шли самые опытные бойцы. Один такой «экс» круто изменил судьбу Владимира Галкина.

В сентябре 1909 года вместе с ореховскими анархистами Горловым, Шутовым и Туркиным он совершил дерзкий «экс». В поезде, шедшем в Москву, четверка революционеров потребовала у инкассатора отдать им деньги. Чиновник отказался, и Захар Горлов его убил. Остановив поезд стоп-краном в районе завода Гоппера (Прибор-деталь), налетчики с деньгами скрылись. А денег было немало – около 120 тысяч рублей. Галкину удалось бежать в Париж, Туркин уехал в Америку. Шутова и Горлова поймали и приговорили к 15 годам заключения (они вышли на свободу только после Февральской революции).

В Париж Галкин приехал вместе с земляком, старообрядцем Карелиным (он, правда, был эсером). Во Франции Владимир Афанасьевич начинает издавать оппозиционную газету «Копейка». Он очень тосковал по семье, о чем свидетельствуют открытки, отправленные им из Парижа в Орехово-Зуево, вот одна из них: «Христос Воскресе! Поздравляю вас всех с праздником, желаю всего хорошего. Что же вы так долго не пишете? Я все ждал, вот получу из дома – и ничего. Я живу пока ничего себе. Желаю вам провести праздник хорошо, весело. До свидания, ваш Владимир. 1913 год».

Из Франции Галкин часто приезжает в английский городок Брайтон – там обосновался духовный лидер не только русских, но и мировых анархистов князь Петр Алексеевич Кропоткин. Там же, в Англии, он сближается с Варлаамом Николаевичем Черкезовым (Черкезишвили), представителем боевого крыла анархистов (Черкезов прославился тем, что во время первой русской революции провел нашумевшую операцию по доставке оружия в Россию на пароходе John Grafton; позднее он основал партию грузинских социалистов-федералистов; в 1921 году, после четырех лет нахождения в Грузии, вернулся в Лондон). Вместе с Черкезовым они организуют доставку оружия, взрывчатки и литературы в Россию.

Как и большинство русских анархистов, находившихся в эмиграции, Галкин поддержал вступление России в Первую мировую. Идеологически эту позицию обосновал Петр Кропоткин: «Торжество Германии в войне было бы великой трагедией для всей Европы. Оно поработит европейскую культуру, приостановит общее развитие, задушит социальное движение на полстолетия. По всем этим причинам нельзя не желать полного поражения зарвавшейся военной Германии. Нельзя даже оставаться нейтральным, так как в данном случае нейтральность была бы потворством железному кулаку». Поддержку в эти годы борьбы Антанты против Германии позднее, при Сталине, припомнят многим анархистам (в том числе и Владимиру Галкину).

В июне 1917 года с большой делегацией русских анархистов Владимир Афанасьевич Галкин прибывает в Петроград. Позднее он вспоминал, как встречали в Петрограде Петра Алексеевича Кропоткина и других видных анархистов: «На вокзале были анархические черные знамена, на площади стояла многотысячная толпа (в 60 тысяч человек)».

Галкин прибыл в Россию по заграничному паспорту на имя Гавриила Алексеевича Кувшин-никова. Из Петрограда он сразу направился к себе в Богородский уезд – брать власть. Рабочие ткацких фабрик выбрали Галкина в штаб Красной гвардии в составе Реввоенсовета Орехово-Зуева. На этой должности он продержался недолго: за обыски и конфискацию продуктов у крупных торговцев без ведома Реввоенсовета Владимир Галкин с некоторыми руководителями Красной гвардии был выведен из штаба и членов этого вооруженного формирования.

Галкин принимается за создание орехово-зуевского городского общественного самоуправления. Отвергая любую власть, в том числе представительскую демократию, он уверен, что свою судьбу люди должны решать прямой демократией – референдумом. Но и на этом посту он пробыл недолго: сразу после Октябрьской революции ему предложили работать в Наркомпросе, и В.А. Галкин стал первым в нашей стране правительственным комиссаром по отделу начальных народных школ.

Он участвовал в разработке проекта о передаче дела воспитания и образования из духовного ведомства в ведение Комиссариата народного просвещения. Под этим проектом от 11 декабря 1917 года стоят подписи председателя Совета народных комиссаров В.И. Ленина, секретаря СНК Н. Горбунова, народного комиссара А.В. Луначарского, правительственного комиссара по отделу начальных народных школ В.А. Галкина.

Но и в чине комиссара Галкин ходил недолго – в феврале 1918 года в знак протеста против Брестского мира он выходит из ленинского правительства и возвращается обратно в Орехо-во-Зуево. Галкин фактически уходит из политики, заделавшись обычным учителем математики и биологии в школе № 3 Орехово-Зуева.

Примерно в то же время он все чаще навещает Петра Кропоткина, переселившегося в подмосковный Дмитров. В этом городе Кропоткин сразу принялся за эксперимент с кооперативным движением, которое он считал экономической основой нового строя. При своем доме идеолог анархизма завел огород, корову и птичники с курами и в 74 года занимался всем этим хозяйством сам. Галкин переносит идею кооперативов в Орехово-Зуево и тоже, как и Кропоткин, лично подает пример труда на земле – он заводит птичник с курами и гусями. Вторая идея, почерпнутая Галкиным от Кропоткина, – организация краеведческих музеев. Кропоткин был искренне убежден, что с помощью краеведения как начальной стадии интеллектуального труда можно постепенно пробуждать сердца невежественных, неграмотных россиян.

Галкин открывает в Орехово-Зуеве Народный университет. Это учебное заведение запомнилось тем, что в нем были отменены звонки с урока и на урок – т.к. «звонки являются символом власти».

Галкин был типичным представителем русского подвижничества, сегодня, в век специализации, немыслимого. Круг его занятий поражает: общественная и кооперативная деятельность, преподавание, писательская деятельность, работа в птичнике и в саду, а в 1920 году он еще и открывает химическую лабораторию в своем доме. В этой лаборатории Галкин вместе с социалистом Еврейновым занимались мыловарением, а также созданием искусственного каучука.

Сразу после похорон Кропоткина (в январе 1921 года) Галкин, следуя его заветам, создает краеведческий музей. В селении Митино, бывшем имении Воронцова-Дашкова, Галкин нашел две каменные бабы и на лошадях привез их в Орехово-Зуево. Со временем одна известковая баба рассыпалась, а гранитная хранится в городском музее до сих пор. Галкин обнаруживает ряд стоянок первобытного человека. Как ему казалось, он нашел ключ к истокам анархического коммунизма – коммунизм первобытнообщинный. Более того, он ищет истоки старообрядчества в русском язычестве, пытается доказать, что в России возникла особая ветвь не просто христианства, а новой религии.

К примеру, в местной газете «Колотушка», одним из создателей которой был Галкин, в статье под заголовком «Расширим краеведческую работу» он пишет:

«Назначено исследование следующих местностей уезда: местность на реке Волге недалеко от села Головина, так наз. „Колокол“, местность близ ст. Костерево, так наз. „Ханские могилы“, неподалеку от с. Горок – „Каменная могила“; обследование песков близ села Рождества, Воспушинской волости, на месте, где была найдена статуэтка наподобие божьей матери с младенцем на руках (надо думать, остатки солнечного культа); обследование глины в районе Дулева и вообще глин по уезду (имея в виду будущее строительство, а вместе с этим организацию кирпичных заводов).

Намечены раскопки курганов, бывших стоянок человека каменного века: а) близ церкви Орехова, б) близ дер. Киржач, в) на песках Симонихи, г) на Акулькиных песках.

Намечается исследование быта казарм как форм общежития, уходящих в историю, собирание народных сказаний, былин и пр., составление гербария местной флоры, организация музея местного края, изучение Орехово-Зуева как революционного центра, изучение сельского хозяйства уезда, организация метеорологической станции в городе».

В середине и конце 1920-х Орехово-Зуево становится пристанищем старых анархистов. Их еще не сажали, не преследовали, но закручивание гаек в их отношении началось: ограничения по работе, по подписке на иностранную периодику, проверки идеологических комиссий. Галкин как мог пристраивал старых товарищей по революционной борьбе. Кого на местную метеорологическую станцию, кого на раскопки стоянок первобытных людей. В те годы его преданным соратником становится Евгений Тихонович Сухоруков – тоже старый революционер и выходец из старообрядческой семьи. Сухоруков был математиком, ботаником, фольклористом и краеведом. Еще одним местом трудоустройства для старых товарищей стал созданный Галкиным в 1929 году музей «Ткач». В этот музей он помещает артефакты революционной борьбы морозовцев, участвовавших в трех революциях. Там же образуется отдел рукописей – сам Галкин и его соратники опрашивают старых политкаторжан, понимая, что с их уходом будет утрачено много информации о революционной борьбе в России. В музей «Ткач» помещается часть рукописей Кропоткина (в конце 1930-х НКВД изъяло эти работы, где они теперь – неизвестно).

В 1930 году Галкин обнаруживает под Орехово-Зуево залежи лечебной глины и переключается на создание пансионата. Но эта идея не находит поддержки в верхах. В тот же год на раскопках он находит скелеты ихтиозавра и ряда других доисторических животных. Сначала по округе, а затем по другим областям проносится слух, что под Орехово-Зуево якобы найдены животные библейского Ноя. К скелету ихтиозавра началось паломничество, и чуть позже ОГПУ было вынуждено изъять эти кости из музея.

Параллельно Владимир Афанасьевич занимался изучением истории старообрядчества, а также сект. В работах он доказывал, что горизонтальные религиозные структуры должны быть оставлены в СССР (в отличие от вертикальных структур – Русской православной церкви); что такие общины являются первичными коммунистическими ячейками. В начале 1930-х в этом районе находят убежище гонимые в других регионах старообрядческие пастыри, тут же обосновываются катакомбники.

С конца 1920-х Галкин на городских собраниях открыто высказывался о положении в стране. Он выступал против растущей бюрократизации общества, против происходившего в те годы постепенного ограничения демократии. Такие взгляды Владимира Афанасьевича вызывали недовольство властей, и он подвергся преследованию. От репрессий его на время спасло поручительство Надежды Константиновны Крупской. С начала 1930-х годов за Владимиром Афанасьевичем велось наблюдение со стороны одного из агентов НКВД, учителя Матвеева. Галкин этого не вынес и заболел реактивным психозом. От нервного заболевания вылечился у профессоров Ганнушкина и Внукова.

21 ноября 1937 года ночью в дом Галкина явились работники НКВД, произвели обыск, но ничего не нашли, забрали лишь несколько брошюр. Владимира Афанасьевича арестовали по 58 статье и особым совещанием приговорили к пяти годам лагерей, но в реальности срок растянулся на девять лет. Мотивом для ареста послужил мнимый разгон Галкиным Совета рабочих депутатов в 1917 году, а также укрывательство врагов народа. На допросах выяснилось, что в общей сложности с 1933 года на Галкина регулярно писали доносы 12 человек.

Сначала его отправили в Покровскую тюрьму, затем в Таганку, Кресты, а оттуда в лагерь на Медвежью гору и в город Каргополь. О его пребывании в ГУЛАГе почти ничего не известно, сам он никогда не рассказывал о годах, проведенных там, а его товарищи по несчастью, кто мог бы что-то вспомнить, почти все умерли в первые годы заключения. Есть лишь информация, что в лагере Галкин устроился фельдшером, а также специализировался на написании жалоб заключенных.

В апреле 1946 года Галкин был отпущен из лагерей с поражением в правах. Но жить в Орехово-Зуеве ему запретили, и поселился он в городе Киржач Ивановской области, где стал работать учителем математики и физики в вечерней средней школе рабочей молодежи. В выходные дни приезжал в Зуево на свидание с родственниками. В этот год он принял деятельное участие в возрождении старообрядческой общины в Киржаче. Галкину повезло с компанией в этом городе – там жил ссыльный Дмитрий Краснов, один из активистов владимирских анархистов в 1910-1920-е годы. Он, как и Галкин, получил в 1937-м пять лет ГУЛАГа, вышел только в 1945-м. Вторым его товарищем стал активист старообрядцев-неокружников отец Савва Григорьевич Буянов. Как и Галкин, Савва Буянов был родом из Орехово-Зуева, в Киржач был сослан как антисоветский элемент – бывший член партии эсеров (в священники он был тайно рукоположен в конце 1930-х). Все трое задумывают открыть артель – последнюю доступную для людей при Сталине форму самоорганизации. Но идею не удалось осуществить. В 1948 году на всю троицу пишет донос местный священник РПЦ, недовольный активностью старообрядческой общины. В частности, одним из пунктов его обвинения было то, что компания организовала массовые регулярные походы-моления на святыню старообрядчества – озеро Светлояр (в соседней Горьковской области), где, по легенде, скрылся Китеж-град.

В конце 1948 года Дмитрия Краснова высылают в Ухту в Коми, отца Савву Буянова – в город Канаш в Чувашии, а Владимир Галкин получает 10 лет ГУЛАГа (сидел он в лагере в Мордовии).

Галкин выходит из лагеря по амнистии 1953 года, ему уже 67 лет. Наконец, по прошествии 16 лет, ему разрешают поселиться в Орехово-Зуеве. Заведующий гороно на работу в школу его не принял, помог секретарь горкома КПСС Шкурко – по его указанию Галкина назначили учителем математики в школу № 11. Потом Владимир Афанасьевич переходит на работу в вечернюю школу завода «Респиратор». Из ГУЛАГа он вернулся больным (двусторонняя грыжа). Доктора предлагали оперироваться, но его знакомый врач Кун строго-настрого запретил это делать: «Хочешь жить – живи так».

Галкин возобновляет рукописные журналы «Злоба дня» и «Будильник», на дому по субботам он полуподпольно читает лекции о марксизме, анархо-коммунизме, старообрядчестве, а также о своих старых знакомых, которых уважал и любил всю жизнь, – о космисте Морозове и писателе Платонове. На дом к нему продолжают приезжать чудом уцелевшие в сталинской мясорубке анархисты и вообще старые революционеры.

После долгих лет мучений В.А. Галкин решается на операцию. 25 сентября 1961 года, после операции в Первой городской больнице, которую делал хирург Мороз, Владимир Афанасьевич умер. Через два дня его похоронили на старообрядческом Зуевском кладбище.

При аресте в 1937 году сотрудники НКВД изъяли у Галкина большой архив: собственные записки, летопись анархического движения в России и СССР, письма Кропоткина и других революционных деятелей. Эти бумаги до сих пор хранятся в архиве ФСБ и Министерства обороны. Из них доступна лишь малая часть. Также родственники и местные краеведы опубликовали несколько страниц дневника Владимира Афанасьевича Галкина, вот эти записи:

«1929 год. Весной начался период планового коммунизма, но интересное явление: как только начинают вводить «план», сейчас же наступает общее ухудшение жизни. Мука пропадает. Ввели заборные книжки, хлеб, чай, сахар, масло, крупу и др. выдают по установленной норме. В народе, понятное дело, страшное недовольство. Но все же жизнь много лучше, чем в период военного коммунизма. Ждем урожая, с которым полагают, что опять будет хлеб выдаваться без нормы. Но у части людей есть свое мнение, что и при урожае хлеба все же не будет. Мое положение становится все неопределеннее. С одной стороны, часть партийцев „заигрывает“, видя во мне восходящую звезду, а другие не обращают никакого внимания и даже относятся враждебно, думая, видимо, что я враждебная сила существующего строя.

* * *

1931 год. „План“ действует вовсю. Сегодня ходил в магазин Ц.Р.К. (Центр. Рабоч. Кооперац.), чтобы по ордеру получить валенки для Оли. Но так как на ордере написано март месяц, а магазин выдает валяную обувь только за январь (это в апреле-то), то предложили подождать.

Белого хлеба на взрослых совсем не выдают… две недели тому назад останавливался завод „Карболит“ на две недели, гуляли вместо „декретного отпуска“. На фабриках „Пролетарской диктатуры“ нехватка топлива. Общее настроение угнетенное. Некоторые ждут начала военных действий с нынешнего (1931 года) лета. Все думают, что так жить нельзя. На сцене действуют пресмыкающиеся. Такое положение дел не предвещает ничего хорошего.

20 апреля. „План“ выразился в грабеже заведующих складами и вообще начальников около продовольствия. Организуется целая система около так называемого снабжения. Правительство ничего того не видит. У нас по отд. нар. образ. работают жулики или пресмыкающиеся. если дело пойдет так, мы на краю гибели. Потому что эти господа просто мародеры, прикрывающиеся идеями коммунизма… Еще в декабре 1930 года против меня была поднята кампания, обвиняющая меня в правом уклоне, а так как я не в партии, то было постановление снять меня с работы.»