Математические проблемы в теории электрической трансмиссии и исследование свойств материала, используемого в конструкции катушек индуктивности, поглотили меня всего, и я забыл о том, что от меня ускользали замечательные возможности, представляемые новой физикой, которую я всегда символически представлял себе чертежом вакуумной лампы, так как она ведет свое начало от открытия Рентгена.

Не успел французский физик Перрин установить, что катодные лучи являются отрицательным электричеством, движущимся от отрицательного электрода вакуумной лампы к положительному, как профессор Кэмбриджского университета Д.Д.Томпсон нашел, что это отрицательное электричество концентрируется в маленьких частицах, которые называются сегодня электронами, и которые движутся с большой скоростью. Он также доказал, что отношение электрического заряда к массе каждого электрона может быть определено экспериментальным путем и, при определенных условиях, является определенной и неизменяемой величиной. Этот ученый, будучи еще двадцатипятилетним юношей, предсказал в 1881 г., за четырнадцать лет до открытия Рентгена, что катодные лучи являются маленькими отрицательно заряженными телами, движущимися с большой скоростью. Предположив, что они имеют сферическую форму, он, на основе электромагнитной теории Фарадея-Максвелла, вычислил отношение их заряда к массе. Д.Д.Томсон теоретически доказал, что их масса состоит из двух частей: одна часть обыкновенная, гравитационная или материальная масса, а другая – новая масса, пропорциональная электрической энергии в электроне и зависящая от скорости движения. Он изобрел и применил экспериментальный метод для определения пропорции. Самой значительной особенностью этого взаимоотношения между электромагнитной массой и скоростью движения было то, что, когда скорость приближалась к скорости света, масса приближалась к бесконечно большой величине. Но таких крайностей в скорости движения электронов в вакуумной лампе в то время обнаружено не было.

Французский физик Бекерель вскоре после открытия Рентгена обнаружил, что некоторые вещества, ассоциировавшиеся с элементом уранием, излучали электроны, отрицательные и положительные, не будучи в вакуумной лампе и не подвергаясь действию большой электрической силы. Г-жа Кюри изолировала самые активные из этих веществ и назвала их радием. Явление электронного излучения, открытое Бекерелем, было названо радиоактивностью. При этом было обнаружено, что радий способен излучать: отрицательные электроны, так называемые бета-лучи, часть из коих движется с огромной скоростью; положительные электроны, так называемые альфа-лучи, двигающиеся с малой скоростью, и наконец лучи, имеющие те же физические свойства, что и Рентгеновские. Бета-лучи, часть которых движется со скоростью, почти равной скорости света, позволили физикам определить экспериментальным путем, по методу Д.Д.Томсона, отношение между массой электрона и его скоростью. И, самое важное, было найдено, что, по всей вероятности, отрицательный электрон не содержит никакой другой массы, кроме массы присущей его электромагнитной энергии. Другими словами, отрицательный электрон является ничем иным как концентрированным электричеством. Эксперименты с положительным электричеством привели к подобным же заключениям. Другим замечательным результатом было открытие существенной разницы между массами и, следовательно, между формами электрической энергии, существующими в отрицательном и положительном электронах. Было обнаружено, что масса положительного электрона почти равна массе атома водорода, а масса отрицательного электрона составляла лишь примерно одну двухтысячную часть массы положительного электрона, и это означает, что если электроны имеют сферическую форму, то диаметр положительного электрона составляет лишь одну двухтысячную часть диаметра отрицательного электрона, поскольку энергия, а следовательно и масса обратно пропорциональны диаметру. Другими словами, в положительном электроне концентрация электричества на много больше, чем в отрицательном и поэтому на создание этой концентрации было затрачено значительно больше работы. Экспериментальные данные и вычисления показали, что диаметр отрицательного электрона составляет одну десятитысячную часть диаметра самого маленького по величине атома, то-есть атома водорода, а отсюда диаметр положительного электрона должен быть одной двадцатимиллионной частью диаметра атома водорода. Какое потрясающее открытие!

Замечательные результаты этих исторических экспериментов можно сказать навязали физикам электромагнитную теорию материи, именно ту теорию, которая утверждает, что основными элементами в структуре материи являются положительные и отрицательные электроны. На эту теорию мы находим слабый намек у Фарадея в его научных представлениях, подсказанных ему исследованиями электролиза. Нет необходимости говорить о том, что физики Соединенных Штатов с неослабевающим интересом следили за этими открытиями и заключавшимися в них новыми идеями. Этот интерес был пожалуй даже больше, чем интерес к открытиям Рентгеновских лучей и радиоактивности. Первым наглядным результатом такого внимания была организация в 1899 г. Американского Физического Общества, четверть века спустя после посещения Тиндалем Америки. Только подумайте, Соединенные Штаты, великая страна, не имели до этого физического общества!

Весьма знаменательно, что две важнейших американских организации в абстрактной науке зародились в Колумбийском колледже. Первой было Американское Математическое Общество. В 1888 году два молодых преподавателя Колумбийского колледжа Фиске и Джакоби основали математический клуб. Теперь первый стал уже профессором математики, а второй профессором астрономии в Колумбийском университете. Я присоединился к ним в 1889 году, как только вернулся в Колумбийский колледж. Мы превратили математический клуб в Нью-Йоркское Математическое Общество и президентом его избрали знаменитого преподавателя Колумбийского колледжа Ховарда ван Амринжа, бывшего долгое время старшим профессором математики. Доктор Фиске был секретарем Общества. Ни одна молодая и развивавшаяся научная организация не имела лучшего секретаря. Общество росло и в 1894 году было преобразовано в Американское Математическое Общество и имело в своих рядах большинство выдающихся математиков страны. Я очень горжусь тем, что являюсь одним из его членов.

В 1899 году несколько физиков Колумбийского колледжа, в том числе я, и наши коллеги из университетов Д.Гопкинса, Харварда, Йеля, Принстона, Корнеля, Кларка, а также из других мест, собрались в Колумбийском колледже и основали Американское Физическое Общество. Профессор А.Роулэнд, из университета Д.Гопкинса, был избран президентом. Одним из выдающихся членов Общества был профессор Эрнст Резерфорд из университета Мак-Джилла, в Монтреале. Теперь он – сэр Э.Резерфорд, профессор физики в Кэмбриджском университете и занимает кафедру, которою когда-то руководили Максвелл, Рэлей и Томсон. Последний является теперь сэром Д.Д.Томсоном в Тринити-колледже, в Кэмбридже. Весьма печальным фактом в прогрессе американской физики было то, что вследствие слабого здоровья Роуленда, его благотворное влияние в Обществе было коротким. Он умер в апреле 1901 года, будучи еще молодым человеком. Замечательные открытия Резерфорда в радиоактивности регулярно сообщались им лично на собраниях Общества, и я часто думал, что одни лишь эти собрания, не говоря о многих других, полностью оправдывали существование Общества. Сравнивая Американское Физическое Общество двадцать лет тому назад с Американским Физическим Обществом сегодня, мне кажется невероятным, что за такое короткое время было сделано так много.

В октябре 1899 года Роулэнд выступил с речью перед Обществом, во главе которого он стоял. Я помню, как счастлив он был в тот памятный день. Воодушевленный новейшими открытиями в электронной физике, он предсказывал новые откровения, ожидающие физиков в недалеком будущем. Охарактеризовав физику как «науку, стоящую выше всех других наук и занимающуюся основами вселенной, строением материи, из которой состоит вселенная, и эфиром в пространстве, благодаря которому составляющие вселенную различные части материи действуют друг на друга, он сказал, что физики Америки являются «аристократами научной мысли». Будем же культивировать идею наших стремлений так, чтобы они могли укрепить наше положение в обществе, которое дает пока свою высшую похвалу не исследователю чистой эфирной физики, для развития которой создана наша организация, но тому, кто использует эту науку для удовлетворения скорее физических, чем духовных потребностей человечества». Затем он сказал, что мы «ценим эпохи, в которые в науке появляются великие мысли и чтим великих людей, высказавших эти мысли и доказавших их истину». Потом, перечисляя важнейшие проблемы вселенной, он спрашивал: «Что такое материя, что такое всемирное тяготение, что такое эфир и излучение, что такое электричество и магнетизм, как всё это связано друг с другом и каково отношение всего этого к теплу?». Эти вопросы пытается разрешить электронная физика с того времени. Это и есть тот идеализм, который воодушевляет американского физика со времени Роуленда.

Электромагнитная теория материи была первым ответом на вопрос Роуленда: что такое материя? Но как обстоит дело с его вторым вопросом: что такое тяготение? Если материя состоит лишь из электронов, если они являются фундаментом материи, тогда концентрированному и хранящемуся в них электричеству может быть присуща, помимо хорошо известной электрической силы, и сила тяготения. Идея, пожалуй, новая, но... почему бы нет? Эйнштейн дает на это лучший ответ.

На вопрос Роулэнда: что такое эфир? – электронная физика дала загадочный ответ, но этот ответ привел нас к совершенно неожиданным результатам. Наши знаменитые физики Майкельсон и Морли являются комбинацией двух имен, известных сегодня научному миру больше, чем в древности были известны Кастор и Поллукс, когда Зевс, сходя с высоты Олимпа, искал сотрудничества со смертными людьми. Слава Майкельсона и Морли (эти имена неразрывны друг от друга) покоится на их экспериментальных наблюдениях о том, что эфирного течения не существует. Это значит, что, насколько современному человеку известно, в природе нет относительного движения между землей, движущейся через пространство, и эфиром, который как это предполагалось, должен был заполнять всё межпланетное пространство.

С другой стороны, гипотеза, утверждающая, что эфир движется с движущейся землей, ведет к непреодолимым трудностям. Поскольку Майкельсон, а позже и Морли, в попытках обнаружить течение эфира, пользовались излучением света, то стало необходимым еще раз проверить электромагнитную теорию распространения света, чтобы удостовериться, что свет, как это показано экспериментом Майкельсона и Морли, исходит из источника, который вместе с наблюдателем движется через пространство. Знаменитый голландский профессор Лоренс, которого я имею честь знать лично, первый успешно расширил эту теорию и удовлетворительно объяснил результаты исследований Майкельсона и Морли. Но расширение теории оказалось возможным благодаря смелому предположению. То же самое расширение теории было сделано Эйнштейном, но в данном случае оно было основано на широком физическом принципе, которого не было у Лоренса. Лоренс предпочел эйнштейновскую дедукцию своей теории, названной трансформацией Лоренса. Только что упомянутый физический принцип и есть известная сегодня «специальная» теория относительности, которую Эйнштейн позже расширил в «общую» теорию относительности. Теория Эйнштейна очень просто объясняет эксперимент Майкельсона-Морли. Она разрешает вопрос Роуленда о том, что такое эфир, – тоже очень просто. Она говорит, что в нашем анализе физических явлений эфир – излишнее понятие. Фарадей высказал подобное мнение восемьдесят лет назад. Упоминая о теории относительности Эйнштейна, я хочу подчеркнуть огромной важности факт, что благодаря ей стало возможным заключение, что все формы электрической энергии являются массой, имеющей инерцию и силу притяжения. В электромагнитной теории материи это доказательство играет очень важную роль. Одна из схем этой теории так проста и доступна даже ненаучному воображению, что я должен здесь сказать несколько слов об ее самых основных чертах.

Все атомы строятся из одного атома, атома водорода, состоящего из положительного электрона или протона, ядра и простого отрицательного электрона, вращающегося вокруг ядра, как спутник планеты. Тяжелый атом, например атом кислорода, состоит из шестнадцати атомов водорода, положительные ядра которых составляют положительное ядро или центральную часть атома кислорода. Некоторые отрицательные электроны распределяются среди положительных электронов центрального ядра, скрепляя их друг с другом, а другие отрицательные электроны вращаются как спутники вокруг центрального ядра. Число этих спутников является атомным числом атома и как раз это число, а не атомный вес, определяет химические свойства атомов. Это только беглый взгляд на структуру электронной физики, данный здесь с целью того, чтобы показать некоторые совершенно новые возможности, стоящие перед электрической физикой. Так, например, четыре атома водорода, соединяющихся в атом гелия, выделяют некоторое количество энергии. При этом мы говорим, что атомы водорода превращаются в тяжелый атом гелия, освобождая некоторое количество энергии. Атом гелия весит меньше, чем четыре атома водорода, вследствие уменьшенной энергии каждого атома водорода, причем уменьшение веса пропорционально уменьшению энергии. Это вытекает из теории Эйнштейна, которая в действительности является расширением теории, впервые предложенной сэром Д.Д.Томсоном. При этом замечательно то, что эти весовые отношения соответствуют предсказаниям теории. Количество энергии получаемой при переходе легких атомов в тяжелые – огромно, но мы не знаем, как вызвать процесс перехода. Возникает вопрос: не получают ли молодые очень раскаленные звезды, состоящие из газов с малым атомным весом, излучаемую ими энергию от перехода атомов малого атомного веса в атомы большого веса, и если это так, почему бы нам в один прекрасный день не узнать от звезд этот величайший секрет? Язык звезд имеет много секретов, которые мы должны разгадать. Он волнует мое воображение сегодня так же, как пятьдесят лет тому назад на пастбищах родного села.

Много других изумительных догадок может быть связано с новыми горизонтами, открываемыми электронной физикой, и все они говорят о красоте, богатстве и мощи новой науки, представляющей собою сочетание двух великих наук: физики и химии.

Индустрия весьма заинтересована новыми открытиями, которые, по выражению Роулэнда, «проникают в основы вселенной» и которые, несмотря на их революционный характер, легко доступны практическим людям. Электронная физика изобилует открытиями такого рода, и нам кажется, что они посыпались на нас, как ливень. Создаются вещи, казавшиеся раньше невозможными. Для примера возьмем хотя бы такую знакомую всем вещь, как полное превращение беспроволочного телеграфа в новую технику – радио. Вакуумная лампа с раскаленным металлическим волоском наполняется отрицательными электронами, которые выделяются этим волоском. Металлический волосок может быть назван радиоктивным. Электродвижущей силой может быть вызван особый ток, который гонит эти отрицательные электроны из пространства, окружающего раскаленный волосок, к положительному электроду. Здесь мы имеем новый тип лампы Крукса, действующей благодаря малому электрическому напряжению (что необходимо при холодном отрицательном электроде), а не благодаря напряжению мощной индукционной катушки. Этот ток называется термионическим и его количество может варьироваться по нашему желанию второй электрической силой, действующей через третий электрод, называемый сеткой и включаемый в цепь термионического тока. Это и есть так называемая Аудинская лампа, изобретенная бывшим студентом Иельского университета, доктором Ли де-Форест. В руках Западной Электрической Компании и Генеральной Электрической Компании эта лампа революционизировала всю радиотехнику. Мои старые изобретения электрической настройки и детектирования получили неожиданно силу благодаря применению этих ламп, а изобретения моего бывшего ученика и помощника Э.X.Армстронга и других дали нам такую технику радиовещания, которая превзошла самые смелые ожидания самых смелых оптимистов недавнего времени. Чего бы только ни касалась электронная физика, везде появляются самые неожиданные плоды и неудивительно, что сегодня так много людей трудится во вновь открытых плодородных полях электромагнитной теории. Придите на любое собрание Американского Физического Общества и вы убедитесь, что научное исследование в университетских лабораториях и лабораториях наших индустриальных предприятий превосходит даже смелое ожидание тех людей, которые пятьдесят лет назад во главе с Джозефом Генри положили начало движению в пользу усовершенствования научно-исследовательской работы. Университетские и индустриальные лаборатории являются следствием предостережения Роуленда: «В выборе предметов наших исследований нам следует, по возможности, работать над теми предметами, которые в конце концов дадут нужные знания». Что может быть важнее предмета вечной истины, и эта цель, по моему определению, и представляет собою идеализм в науке.

Совершенно верно то утверждение, что наша американская научно-исследовательская деятельность в физике и химии сегодня, как никогда еще ранее, оживлена потому, что она сильно стимулируется небывалым прогрессом в электромагнитной теории и ее успешным применением к техническим и промышленным проблемам, что в свою очередь стало возможным благодаря электронной физике. Но верно и то, что научно-исследовательская деятельность в других областях, не связанных тесно с электромагнитной теорией, также достигла невиданного расцвета в течение последних двадцати пяти лет. Я думаю можно заключить, что вся эта научная деятельность в сущности стала возможной благодаря росту американского университета и его благотворному влиянию на руководство наших промышленных предприятий. Но в нашей демократической стране, с ее огромными пространствами, каждый штат имеет право по-своему регулировать программу и цели образования и каждый, поддерживаемый частными средствами, университет может иметь свои идеалы и стремиться к ним своим путем, не обращая внимания на другие университеты. Отсутствие централизации и единства всегда ощущалось людьми науки, и поэтому возникало, хотя часто и подсознательно, желание провести единство в целеустремленности и задачах высших научных исследований в наших университетах. «Американская ассоциация по развитию науки» сделала немало попыток в этом направлении, но прогресс был медленный. Великая Мировая война заставила нас предпринять другую энергичную попытку в этом направлении, которая на этот раз удалась и имела огромный успех. Ниже следует рассказ об этой важной работе, которая, я думаю, имеет национальное значение и должна быть известна каждому интеллигентному человеку в Соединенных Штатах.

Культивирование точных наук в Соединенных Штатах впервые началось в технических школах, как например, в Горной Школе при Колумбийском колледже, Массачузетском Технологическом Институте и многих других школах, а не в колледжах и университетах. Так и организация научных ассоциаций происходила сначала среди инженеров, выпускников технических школ. Американское Общество Гражданских Инженеров, Американский Институт Горных и Металлургических Инженеров, Американское Общество Механических Инженеров и Американский Институт Инженеров-Электриков были, например, организованы раньше большинства современных ассоциаций в точных науках, то есть математики, физики, химии и биологии. Даже самая молодая среди ведущих инженерных организаций – Американский Институт Инженеров-Электриков был основан в ранний период восьмидесятых годов, тогда как Американское Физическое Общество было создано почти двадцать лет спустя, в 1899 году.

Организация этих технических ассоциаций не ожидала появления американского университета. Но тем не менее, когда появился американский университет, а с ним и исследовательские лаборатории, он улучшил качество американского инженера и американских инженерных ассоциаций так же, как он повысил научный уровень американских индустриальных организаций. Национальная Академия Наук заслуживает здесь особого внимания. Это – ассоциация деятелей, главным образом, естественных наук, но в противоположность тому, что я только что сказал, она, как и Американское Философское Общество, основанное Франклином, старше всех других наших национальных инженерных обществ. Ее раннее появление было обязано условиям, созданным Гражданской войной. Мне кажется, Джозеф Генри подал президенту Линкольну мысль, что мобилизация научных сил Севера послужит улучшению его военной техники. Таким образом особой хартией Конгресса, во время гражданской войны, была основана и одобрена президентом Линкольном Национальная Академия Наук. Ее создание было следствием Гражданской войны и во многих отношениях она представляет собой учреждение, являющееся частью Федерального правительства.

Я расскажу теперь, как Национальная Академия Наук, будучи сама детищем Федерального правительства во время Гражданской войны, породила во время первой Мировой войны другое национальное научное учреждение, являющееся высшим этапом великого научного течения, начатого пятьдесят лет назад. Я наблюдал это течение почти с самого начала его появления до сегодняшнего дня. Я принимал участие в нем в самый активный его период и думаю, что понимаю всё его значение.

Четыре передовых инженерных общества, упомянутые мною выше, процветали успешно в начале этого столетия. Процветали не только числом членов, но и качеством состава, и их прогресс шел ускоренным темпом. Так, например, научные доклады, читавшиеся и обсуждавшиеся в Американском Институте инженеров-электриков в 1900 году были несравненно выше тех докладов, которые читались в 1890 году, когда я только что стал членом этого Института, так как научный уровень его членов также стал неизмеримо выше. Крупные американские промышленные предприятия стали обращать больше внимания на эти инженерные общества, чем это было в 1889 году, когда я вернулся в Колумбийский колледж. Один из величайших индустриальных предпринимателей того времени Андрю Карнеги так высоко ценил эти общества, что преподнес им превосходный подарок, который привел к организации Объединенного Инженерного Общества. Это произошло в 1904 году и знаменует собою одно из больших событий в истории американских технических наук.

С исторической точки зрения интересно будет отметить здесь, что превосходный денежный подарок Карнеги этим национальным инженерным обществам близко связан с очень скромным начинанием Американского Института инженеров-электриков около тридцати лет тому назад. Доктор С.С.Вилер, бывший одно время президентом этого Института, приобрел знаменитую электрическую библиотеку у Л.Кларка в Лондоне и подарил ее Институту. Но Институт не имел собственного здания и, следовательно, не было места для временного размещения этой редкостной библиотеки. Несколько членов Института, в том числе и я, стали изыскивать практические мероприятия, чтобы обеспечить Институт собственным помещением, где бы можно было разместить библиотеку Кларка. Было ясно, что А.Карнеги, всегда проявлявший большой интерес к библиотекам, должен был быть первым, на кого мы могли положиться в нашем начинании. И у нас не было нужды обращаться к кому-либо другому, ибо мистер Карнеги проявил исключительную щедрость. Инженерные общества апеллировали к его живому воображению. Доктор С.С.Вилер помог мистеру Карнеги в развитии огромной индустрии стали. Доктор С.С.Вилер был инженер, на кого мистер Карнеги всегда возлагал надежды, чтобы сохранить за индустрией стали ведущее положение. Карнеги уже сделал важный вклад в дело науки за оказанную ею ему службу, когда он создал и обильно финансировал Вашингтонский Карнеги-Институт, целью которого было обеспечить американскому гению все условия в его усилиях разрешить великие проблемы науки и техники. Как иллюстрацию, я упомяну здесь пожертвование Вильсонской Астрофизической лаборатории в Пасадене, в Калифорнии. Вместо того, чтобы дать Американскому Институту инженеров-электриков помещение для библиотеки, мистер Карнеги подарил четырем национальным инженерным обществам здание для постоянного пользования с удобными помещениями для большой библиотеки, для административных канцелярий, для конференций и собраний, для аудиторий и большим залом для съездов. Одной из задач Объединенного Инженерного Общества, согласно его уставу, было сделать этот богатый подарок средством «для усовершенствования инженерного искусства и развития наук со всеми их отраслями и для содержания бесплатной публичной инженерной библиотеки». Знаменитая электрическая библиотека Л.Кларка является теперь частью огромной инженерной библиотеки. Четыре национальных общества, представленных Объединенным Инженерным Обществом, имеют тщательно подобранный состав из более, чем пятьдесят тысяч членов, и богатство их здания на 39-ой улице, вблизи Пятой авеню, полностью оправдывает их огромный престиж. Смотря на это красивое строение, я испытываю огромную радость, ибо находящиеся в нём сокровища организованных научных достижений и совместная работа научных умов является одним из величайших достояний нашей страны.

Шестнадцать лет тому назад мы с мистером Карнеги были представителями от Американского Философского Общества на панихиде в память знаменитого ученого, лорда Кельвина. Она происходила в большом зале Дома Инженеров. Когда мы сидели на трибуне, ожидая начала церемонии, я не мог не любоваться замечательными пропорциями этого вместительного зала.

— Вы должны чувствовать себя счастливым, глядя на этот чудесный подарок, который вы поднесли Инженерному Обществу, – сказал я мистеру Карнеги, сидевшему справа от меня.

— Несомненно. И я надеюсь, что когда-нибудь и вы будете ощущать то же самое чувство счастья, которое испытывает человек, когда он что-то дает, – ответил великий железный магнат.

— Может быть, и я испытаю, – сказал я, – но не забывайте, что я серб, а не шотландец: шотландцу нужно вначале понять и привыкнуть к искусству «давать».

— Но шотландцу также надо научиться и привыкнуть к искусству «получать», – ответил мистер Карнеги, и его энергичные глаза засветились искрами сердечного юмора.

В истории четырех обществ произошло еще одно событие, которое всегда будет знаменовать собой начало новой эпохи в американской науке. Другой промышленный предприниматель протянул свою руку Объединенному Инженерному Обществу, предлагая помочь ему в работе по «усовершенствованию инженерного искусства и развитию наук со всеми их отраслями». Весьма характерно, что этот второй щедрый промышленник был во многих отношениях полной противоположностью первому – Карнеги. Я имею в виду А.Своси из Клевеленда. Он, как и Карнеги, начал свою индустриальную карьеру с очень малой подготовкой в технических науках. То, что он знал о технике и производстве, было приобретено практическим опытом. А.Своси является образцом дисциплинированного ума, выкованного тренировкой рук. Я всегда был убежден, что главная разница между американцем и европейцем состоит в том, что американец в ранней юности получает лучшую физическую подготовку, чем европеец, и этим объясняется американская целеустремленность, прямота мысли, суждений и действий. Лучшей иллюстрацией этого является мистер А.Своси. Он начал свою карьеру как машинист и, когда ему было немного больше тридцати, он и его друг мистер Ворнер, тоже молодой машинист, основали собственное производство, изготовляя машинное оборудование и точные астрономические приборы. Фабрика Ворнера и Своси получила мировую известность за исключительное качество ее продукции.

Американский фабрикант имеет огромные достижения в массовой продукции. Это особенно относится к мистеру Карнеги. Но Своси не принадлежал к этому разряду американских промышленников. Его целью было – меньше продукции, но она должна быть превосходной по качеству. Большинство телескопных установок в крупных астрономических обсерваториях были изготовлены на фабрике Своси в Клевеленде. Его фабричный опыт сделал из него инженера самой высокой марки, и Американское Общество инженеров-механиков избрало его президентом, а потом почетным членом. Устав Объединенного Инженерного Общества говорил об «усовершенствовании инженерного искусства и развитии наук во всех их отраслях», но кроме свободной инженерной библиотеки у него не была других средств для выполнения этой задачи. А.Своси предложил исправить этот недостаток и в 1914 году поднес Объединенному Инженерному Обществу подарок в двести тысяч долларов, как основу для всех пожертвований, доход с которых должен был идти на «расширение исследовательской деятельности в науке и технике и на усовершенствования во всех других видах технических профессий и добрых дел человечества». Эти слова, сказанные одним из руководителей американской индустрии, свидетельствуют о том, что в американской промышленности много идеализма. Объединенное Инженерное Общество приняло подарок мистера Своси и основало Инженерный фонд, руководимый комитетом Фонда, назначающимся представителями четырех составных организаций Объединенного Инженерного Общества. Члены этого комитета имели функции опекунов фонда Своси, а также всех других пожертвований, которые могли быть предоставлены Инженерному Обществу для тех же целей. Фонд стал инструментом стимулирования, руководства и поддержки научных исследований. Больше того, он стал связующим звеном между инженерами, с одной стороны, и технологами и учеными, с другой – в их исследовательской работе как в математических, так и в естественных науках. Другими словами, один из крупнейших американских промышленников А.Карнеги способствовал объединению больших национальных инженерных организаций в одно общество, а другой крупный промышленный предприниматель А.Своси положил начало и вырастил могучий инструмент, Инженерный фонд, который он предоставил Объединенному Инженерному Обществу с той целью, чтобы оно способствовало проведению той работы, какую требовал его устав: «усовершенствование инженерного искусства и развитие наук во всех их отраслях». Когда я думаю об этом благородном шаге Карнеги и Своси, он всегда напоминает мне о том, что эти два крупных организатора американской индустрии руководились теми же мотивами идеализма, которые руководили великими людьми революционного времени, когда они создавали Соединенные Штаты. Прочитайте устав Карнеги-Института, Инженерного Общества и Инженерного фонда и вы увидите, что в проводимой научной деятельности этих организаций нет и следа материализма, хотя они основаны людьми, производившими материальные ценности, но никогда не терявшими связи с идейным миром.

Инженерный фонд начал свою работу в апреле 1915 года, а через год он был призван провести научное мероприятие, которое, по моему мнению, имело величайшее государственное значение. В апреле 1916 года стало очевидным, что мы уже были вовлечены в Мировую войну после того, как немецкими подводными лодками был потоплен «Сассекс». В уставе Национальной Академии Наук, принятом Конгрессом и одобренном президентом Линкольном в 1863 году, предусматривается, что «Академия всякий раз по требованию какого-либо правительственного департамента обязана исследовать, проверить и провести эксперименты и сделать сообщение о любом предмете науки и техники». Первые сообщения показывают, что в течение раннего периода своей деятельности Национальная Академия Наук, руководимая во время Гражданской войны Джозефом Генри, работала активно над научными исследованиями, касающимися нужд армии и флота. Поэтому было вполне естественным, что ввиду надвигавшегося кризиса Национальная Академия Наук должна была в апреле 1916 года стать на службу президенту Соединенных Штатов, который поручил Академии организовать ученых и техников страны в самом широком и эффективном масштабе. Так родился Национальный Исследовательский Совет. Он является детищем Национальной Академии Наук. Благословенна страна, создающая даже в годину войны учреждения, целью которых является служить делу мира!

Члены Национальной Академии Наук избираются по их выдающимся заслугам в науке, а не по их административным или организаторским способностям. Национальный Исследовательский Совет был создан с целью «расширения исследований в математике, физике и биологических науках и применения этих наук в технике, сельском хозяйстве и других важных отраслях, с тем, чтобы улучшить народное образование, укрепить национальную оборону и повысить общественное благосостояние». Процитированные только что слова взяты из правительственного приказа президента Вильсона и говорят о замечательном замысле новой организации. Но от замысла до проведения его в жизнь тяжелый и долгий путь, требующий усилий во всех практических мероприятиях, в которых люди науки, как правило, уступают другим. К счастью для Национальной Академии Наук и для американского народа, среди ученых Академии Наук нашелся человек, кто, помимо научно-исследовательского таланта, имел гениальные организаторские способности. Я имею в виду профессора Дж. Э. Гейла, директора Вильсонской обсерватории. Несколько других членов Академии, в том числе и я, сделали всё возможноое, чтобы помочь ему провести в жизнь мероприятия по созданию Национального Исследовательского Совета. Было еще одно обстоятельство, сильно помогавшее в наших первых и самых тяжелых усилиях в создании этой национальной организации. Это – наличие Инженерного фонда.

Мой бывший студент, Г.Данн, был в 1916 году председателем Инженерного фонда, а я был одним из двух вице-председателей. Мне не стоило больших усилий уговорить Данна, что одной из величайших задач, стоящих перед Инженерным фондом, было безвозмездно поддержать Национальный Исследовательный Совет во время его организационного периода. Комитет Фонда восторженно принял предложение, внесенное мистером Данном и мной, и с сентября 1916 года по сентябрь 1917 года весь доход Фонда шел на организацию Национального Исследовательского Совета. Административная помощь Фонда в этой работе также была велика. Я горжусь тем, что в течение некоторого времени был председателем Инженерного фонда и имел замечательные возможности помогать профессору Гейлу и его комитетам в исторической работе по организации Национального Исследовательского Совета. Мистер Своси был весьма доволен этой важной для государства деятельностью Фонда и добавил к его доходу за тот год сумму в пять тысяч долларов, как дополнительную помощь для его необходимых мероприятий. На исходе того года Национальный Исследовательский Совет уже не нуждался в дальнейшей финансовой помощи Инженерного фонда, но сотрудничество, установившееся между двумя национальными учреждениями в 1916 году, продолжалось и давало замечательные результаты. Они были так превосходны, что в 1918 году, когда я был на посту председателя Фонда, мистер Своси добавил к своему первоначальному подарку сто тысяч долларов, а в 1920 году еще двести тысяч долларов. Инженерный фонд стал таким образом руководящим и контролирующим фактором в деятельности технического отдела Национального Исследовательского Совета. Мистер Своси всегда надеялся, что и другие последуют его примеру и своими вкладами повысят доход Инженерного фонда до необходимого уровня. Это учреждение, как руководящий инструмент технического отдела Национального Исследовательского Совета, могло бы с достаточным доходом, скажем в сто тысяч долларов в год, провести огромную работу по исследованию наших национальных технических проблем. Я верю, что мистер Своси не будет разочарован в своих надеждах, потому что его надежды основаны на аккуратной оценке того, в чём нуждается техническая профессия. Оценка, суждения и знания Своси вместе с его щедрой финансовой помощью должны заслуживать самое большое внимание и горячую симпатию со стороны нашей общественности.

Нет надобности говорить, что во время мировой войны Национальный Исследовательский Совет был создан для того, чтобы помочь правительству в войне, и поэтому он был тесно связан с правительственными научными канцеляриями и с техническим департаментом армии и военного флота. Эти мероприятия были подчеркнуты и получили высшую официальную санкцию в правительственном приказе, изданном президентом Вильсоном, который я привожу здесь полностью:

Правительственный приказ Президента Соединенных Штатов.

Национальный Исследовательский Совет был организован в 1916 году Национальной Академией Наук по требованию президента и особым постановлением Конгресса, как одно из средств по обеспечению национальной безопасности. Работа, проведенная Советом в деле организации научных исследований и обеспечения сотрудничества военных и гражданских ведомств в решении важных проблем, показывает, что Совет способен для более широкой деятельности. Ввиду этого Национальной Академии Наук поручается сохранить Национальный Исследовательский Совет как постоянную организацию, в задачи которой должно входить:

1. Стимулировать исследовательскую деятельность в математике, физике и биологических науках, способствовать применению этих наук в технике, сельском хозяйстве, медицине и других важных отраслях с целью повышения знаний, укрепления национальной обороны и обеспечения народного благосостояния.

2. Обследовать большие возможности науки, формулировать обширные проекты исследований и развивать эффективные средства использования ученых и техников страны для проведения в жизнь этих проектов.

3. Поощрять сотрудничество в исследовательской работе в нашей стране и за границей, чтобы обеспечить объединение усилий и уменьшить дублирование работ. Но во всех совместных мероприятиях давать поощрение индивидуальной инициативе, как весьма важному фактору в развитии науки.

4. Служить средством установления активного сотрудничества американских и заграничных ученых с научными и техническими ведомствами департаментов военного и военно-морского флота, а также с научными учреждениями правительства.

5. Направлять внимание ученых и техников на исключительную важность военных и промышленных задач в связи с войной и помогать в разрешении этих задач организацией специальных исследований.

6. Собирать и систематизировать научную и техническую информацию здесь и за границей в сотрудничестве с правительственными и другими ведомствами и представлять такую информацию в должное время назначенным лицам.

Успешное выполнение работы Совета требует тесного сотрудничества научных и технических отделений правительства, как военных, так и гражданских. Для этой цели по рекомендации Национальной Академии Наук президентом будут назначены правительственные представители, как члены Совета, и руководители департаментов, связанных с деятельностью Совета, будут продолжать сотрудничать во всех необходимых случаях.

Подписал:

Вудро Вильсон.

Белый Дом, 11 мая 1918 года.

Во время мировой войны Национальный Исследовательский Совет только частично субсидировался правительством, хотя он и исполнял исключительно правительственные задания. После войны, однако, деятельность Национального Исследовательского Совета была реорганизована, не отходя от требований приказа президента, и его субсидирование шло исключительно из частных средств. Организация Совета в основном следующая:

Он состоит из двух групп; одна группа охватывает семь отделов науки и техники, представленных главным образом физикой, математикой, астрономией, химией и химической технологией, биологией и сельским хозяйством, медициной, психологией и антропологией, геологией и географией и, наконец, одним из самых больших и важных отделов – отделом техники. Другая группа включает в себя шесть общих отделов: иностранный, правительственный, штатный, отдел народного образования, отдел исследований и исследовательской информации. При такой организационной схеме Национальный Исследовательский Совет пользуется активным сотрудничеством около семидесяти пяти главных научных и технических обществ страны. Таким образом, Совет имеет государственный характер. Он обещает стать одним из самых драгоценных достояний нашей страны, и страна должна знать значительно больше о нём.

Замечательная работа, проведенная Советом в течение первых двух лет его существования, привлекла больное внимание лучших людей страны, результатом чего было то, что опекуны нью-йоркской Карнеги-корпорации преподнесли Совету пять миллионов долларов. Часть из них, немного больше одной четверти, должна была быть израсходована на административное здание, будущий дом Академии Наук и ее детища, Национального Исследовательского Совета. Остальная сумма должна была служить постоянным фондом, доход которого идет на административную работу Совета.

Фонд Рокфеллера и Рокфеллеровский комитет по народному образованию дали Совету один миллион долларов на содержание в течение пяти лет стипендий по физике, химии и медицине. Другие пожертвования поступали от филантропических организаций, индивидуальных концернов и частных лиц для особых научных проектов. Более двадцати лиц, заинтересованных в развитии науки, внесли двести тысяч долларов на покупку участка в Вашингтоне, на котором в течение последних двух лет строилось административное здание Академии и Исследовательского Совета.

В Вашингтоне, вблизи памятника Линкольну, стоит сегодня, с видом на Молл, почти уже законченный дворец Национальной Академии Наук и ее детища Национального Исследовательского Совета. Классическая простота его рисунка и его белоснежный мрамор придают ему издали вид греческого храма. Он вечно будет звать посетителей к национальной столице и ее мирным окрестностям, к тем незабываемым видам Арлингтонских высот на отдаленном берегу реки Потомак. Когда умер Линкольн и те, кто похоронены на священных Арлингтонских высотах, родилась Национальная Академия Наук. Память о тех спящих вечным сном героях, а также жизнь учреждения, рожденного после их смерти, будет всегда напоминать нам о том, что национальная оборона является суровой реальностью и самой священной из наших обязанностей. Защита родины есть и всегда должна быть самой высшей идеей в работе Национального Исследовательского Совета. Но защита родины должна пониматься в широком смысле этого слова: то есть защита порохом, мечом и научным изобретением – во время войны; и защита ее интересов достижениями научно-исследовательских умов и дисциплинированного мужества – в мирном соревновании с другими странами.

Быстрый рост популярности Совета в глазах общественности обязан главным образом его мудрой программе и репутации людей и научных организаций, занятых выполнением этой программы, основной целью которой является «поощрять научные исследования, применять и распространять научные знания на пользу нашей национальной мощи и национального благосостояния». Эти слова, которые можно часто слышать в Национальном Исследовательском Совете, всегда напоминают мне следующие слова прощальной речи Вашингтона:

«Поощряйте же, как предмет первостепенной важности, учреждения для распространения знаний. В то время, когда система нашего правительства дает силу общественному мнению, необходимо, чтобы это общественное мнение было просвещенным».

Ни в одной области человеческой деятельности не нуждается так общественное мнение в просвещении, как в основах наук и их применении в технике. Одним из слабых мест в каждой демократии, в особенности когда она плохо понимается и проводится в жизнь, является убеждение некоторых лиц, контролирующих политическое покровительство, убеждение, что всякий человек может исполнять любую работу. Люди науки знают, что человек должен быть подготовлен к работе. Отсюда их глубокое уважение к специалистам. Люди науки убеждены, что ничто не будет так успешно способствовать улучшению нашей государственной мощи и благосостояния, как способность просвещенного общественного мнения различать между специалистом и неуклюжим продуктом политического покровительства. Лозунгом союзников во время Мировой войны было: «сделать мир верным идеалом демократии». Но те, кто сегодня связан с Национальным Исследовательским Советом, убеждаются в том, что еще более важным делом является «сделать демократию верной идеалам мира», а это возможно лишь при помощи распространения научных знаний, укрепляющих государственную мощь и улучшающих общественное благосостояние. Многие из нас верят, что это – самая важная часть национальной обороны, для которой Совет может всегда быть призван.

Национальный Исследовательский Совет не есть организация, проводящая свою работу в научных лабораториях. Ее главное внимание направлено на стимулирование сотрудничества между научными работниками, где такое сотрудничество необходимо. Здесь не место обсуждать в деталях все цели и намерения Национального Исследовательского Совета, а также средства, созданные им для выполнения этих целей. Даже очень краткий обзор работы отделений, входящих в две основные группы Национального Исследовательского Совета, дает некоторое представление об этом. Совет имеет две главные цели, которые должны быть здесь упомянуты и которые были хорошо выражены доктором Верненом Келлогом, непременным секретарем Совета и председателем отдела образования. Он так выражает одну из них: «Он (Национальный Исследовательский Совет) постоянно должен возбуждать и поощрять интерес университетов и колледжей к научным исследованиям и к подготовке научно-исследовательских работников с таким расчетом, чтобы у американской молодежи всегда было стремление к научно-исследовательской работе, чтобы в нашей стране не было недостатка в необходимых, хорошо квалифицированных и преданных делу науки людях». Следующую основную цель Совета он характеризует словами: «Другой помощью науке является убежденность больших индустриальных организаций, способных содержать собственные независимые лаборатории, в том, что им выгодно поддерживать научное преподавание в университетах и исследовательских институтах денежными средствами, для того, чтобы повысить научный уровень студентов, а также увеличить число специалистов, от которых полностью зависит будущий прогресс в прикладных науках».

Призыв Национального Исследовательского Совета к американским колледжам и университетам относительно научных исследований не останется голосом вопиющего в пустыне. Никогда еще в американских колледжах и университетах не было такого большого энтузиазма в научно-исследовательской работе, какой существует сегодня. Этот энтузиазм будет продолжаться и дальше, потому что многие научные работники учебных заведений постепенно заражаются им во время их пребывания членами отделов Национального Исследовательского Совета. Вскоре большинство таких работников прослужит свой срок членства, так как члены избираются на короткое время, и тогда каждый ученый в стране, желающий быть членом Совета, получит эту возможность и таким образом познакомится с целями и задачами Совета. Это чередование членов в отделах Совета представляет собою замечательный метод проведения воспитательной работы, особенно среди молодых ученых в Соединенных Штатах. Вскоре ученые, сотрудничающие в период их членства в Совете, будут, как солдаты огромной армии добровольцев, с верой и готовностью бороться за те же идеалы, движимые тем же esprit de corps, который предстанет перед миром как esprit de corps американской научной мысли.

Относительно второй главной цели Совета, так хорошо определенной доктором Келлогом, я счастлив сделать следующее замечание: один выдающийся адвокат, председатель совета директоров большой индустриальной корпорации, имеющей замечательную индустриальную исследовательскую лабораторию, недавно в моем присутствии сказал, что, по его мнению, каждая успешно процветающая индустриальная организация должна откладывать добрую часть ее прибылей от новых предприятий, ставших возможными благодаря научным исследованиям, и предоставлять ее университетам, давая им таким образом возможность лучше оплачивать своих профессоров и преподавателей и увеличивать их исследовательские силы. Он откровенно заявил, что подготовка к научно-исследовательской работе в университетах является фактором, от которого зависит успех индустриальных исследований и новых индустриальных проектов, и что без индустриальных научных исследований американская промышленность не сможет занять ведущее место в мире, к которому она справедливо стремится. Как приятно слышать мнение адвоката, находящееся в полном согласии с мнением любого научного работника в Соединенных Штатах! Это и было как раз мировоззрением таких американских филантропов и преданных общественному делу промышленников, как Карнеги, Рокфеллер, Своси, Истман и другие, которые помогли нам совершить чудеса в научном прогрессе за последние двадцать пять лет. Это были люди, создавшие исследовательские лаборатории в американских университетах и щедро им помогавшие.

Много физических лабораторий выросло в американских университетах благодаря частным пожертвованиям. Рост числа лабораторий начался с того времени, как пятьдесят лет тому назад Д.Генри, Барнард, Дрейпер, А.Вайт и другие американские ученые положили начало мощному движению за расширение научных исследований. В виде иллюстрации могут быть названы физическая лабораторая в университете Д.Гопкинса, Джефферсоновская лаборатория в Харварде, Слоунская лаборатория в Йеле, Фейерведерская лаборатория в Колумбийском университете и Райерсонская лаборатория в Чикагском университете. Такие же возможности для исследовательской работы в других отраслях естественных наук были предоставлены американским университетам преданными общественному делу американцами. Но ничто так хорошо не характеризует общественный интерес к науке, как быстрый рост американских организованных научных сил за последние двадцать пять лет. Кульминационным пунктом является создание Национального Исследовательского Совета.

Для наблюдателя, рассматривающего научные вопросы поверхностно, Национальный Исследовательский Совет может показаться замечательным учреждением, только как совершенно необходимое дополнение к армии и военному флоту. Это понятие вполне естественно, так как время и условия, вызвавшие к жизни Совет в период мировой войны, были таковы, что государственная оборона требовала помощь науки. В это время, наряду с Советом, были созданы и другие организации, но те организации исчезли как только в 1918 году было подписано перемирие. Национальный же Исследовательский Совет продолжает существовать и поныне. Сегодня он сильнее, чем когда-либо, потому что, несмотря на первоначально возложенную на него обязанность быть успешным оружием во время войны, он в основном является инструментом мира.

С другой поверхностной точки зрения Национальный Исследовательский Совет может показаться превосходной организацией для укрепления близких взаимоотношений между абстрактной наукой и промышленностью. И это естественно. Государственная оборона в широком смысле этого слова требует такого сотрудничества. Но и то и другое понимание Совета для поверхностного наблюдателя говорят лишь о чисто материальных достижениях Америки, полученных в результате деятельности Совета. Поэтому возникает вопрос: какой вклад сделает эта организованная научная деятельность в дело духовного роста страны?

Есть люди, думающие, что наука, со всеми ее чудесными достижениями, всё-таки – материалистична и что она не может сама, как бы она хорошо ни была организована, повысить духовный уровень нации. Некоторые идут даже дальше, полагая, что государственные усилия в направлении обширных научных исследований и очень тщательной научной подготовки серьезно мешают духовному развитию нашей национальной жизни. Это в особенности относится к тем людям, которые время от времени запугивают себя воображаемыми конфликтами между наукой и религией. Я позволю себе здесь сделать краткое замечание о том, как наука, по моим наблюдениям над людьми, сотрудничающими в Национальном Исследовательском Совете, может содействовать и духовному росту нашей страны. Я воспользуюсь при этом кратким изложением ее идеалов.

Пятьдесят лет тому назад Тиндаль, как я уже говорил раньше, приехал в Америку и помог начать мощное научное движение, высшей стадией которого является организация Национального Исследовательского Совета. В то время А.Уайт, знаменитый президент Корнелльского колледжа, произнес следующие знаменательные слова по поводу этого исторического движения, которое я наблюдал с самого его возникновения и активно помогал ему каждый раз, когда представлялась мне возможность:

«Я полагаю, господа, что настоящий дух научных исследований включает, как правило, рвение к поискам истины, преданность делу, а также и веру в добро, как нормальный и необходимый результат этих поисков... что такой дух является в настоящий момент одним из самых необходимых элементов в политическом прогрессе нашей страны.

Поэтому я считаю, что это стремление к истине, эта вера в добро, навеки соединенная с истиной, эта преданность делу, как результат такой веры и рвения, составляют, пожалуй, самый необходимый элемент в теперешнем политическом возрождении нашей страны. Пример нашей небольшой армии ученых, верных своим обязанностям по отношению к науке, имеет исключительную ценность.

Их стремления, их преданность, их вера вызывают тот протест, который крайне необходим в борьбе против низких политических идей, которые, в своих низших проявлениях, являются политической коррупцией. Жизнь таких людей науки дает пример высокого духа, цели и труда, в котором так сильно нуждается наше время».

Цели, устремления и жизнь американских ученых не изменились с того времени как А.Уайт произнес пятьдесят лет тому назад эти незабываемые слова. Жизнь, руководимая целями и устремлениями, указанными А.Уайтом, есть жизнь святых. Такая жизнь не может быть достигнута без укрепления духа и неослабного подавления плоти. Люди с ясностью ума А.Уайта несомненно скажут вам, что дисциплинированная армия американских ученых, призванная под знамена Национального Исследовательского Совета, не только не помешает развитию духовного уровня нашей жизни, но, наоборот, ничто другое, кроме нее, не может повысить этот духовный уровень так быстро и непреклонно. Умственная и духовная дисциплина, в которой, по словам Уайта, нуждается наша страна – есть один из идеалов этих людей науки.

Теперь я остановлюсь на двух других идеалах. Понаблюдайте летним утром, как первые солнечные лучи пробуждают спящую розу от ее сладкого сна. Теперь я продолжу и спрошу: останавливали ли вы когда-нибудь ваши восторженные глаза на красоте майского пейзажа, когда цветущие плодовые деревья покрывают, насколько хватает ваш взор, бархатно-зеленую поверхность многочисленных садов какого-нибудь благословенного сельского уголка? О чём говорит вашему воображению каждое из этих плодовых деревьев с их бесчисленными цветами? «О медовых фруктах зрелого летнего сезона», скажут многие из вас, пожалуй. Конечно, цветок и плод являются, насколько это понимает необразованный ум, началом и концом короткой цепи кажущихся обыкновенными явлений, которые составляют ежегодное возрождение к жизни простого плодового дерева. Кто интересуется, что происходит между таким красивым началом и таким утилитарным концом? Ученый интересуется. Его опытный глаз обнаруживает здесь чудесную повесть. Каждое из этих плодовых деревьев в золотой майский день представляется ему невестой, одетой в самый яркий венчальный наряд и ожидающей приближения жениха.

Я признаю, что говорю каким-то необыкновенным для ученого языком. Он, по мнению многих, не подходит для описания того, что люди называют холодными фактами науки. Они называют их так, но справедлив ли их язык? Физические факты науки не холодны, если не холодна ваша душа и сердце. В каждом физическом факте мы находим пламя, если мы верно расшифровываем весть, которую он несет к нам. Физический факт говорит о деятельности, иначе он не мог бы проникнуть в глубины нашего сознания. Деятельность есть жизнь в широком смысле этого слова. Смерть – холодна, но жизнь горяча, и говорить о холодных фактах науки – значит злоупотреблять языком. Такое злоупотребление создает ложное понятие о науке, представляя ее методы и результаты лишенными всего того, что зажигает эмоции человека. Каждый физический факт имеет два конечных пункта: первый – наше сознание, а второй – находится на какой-нибудь звезде, веселящейся в пылающей энергии своей молодости. Так же, как жизнь весенних цветов и медовых фруктов зрелого летнего сезона имеет свое происхождение в животворном дыхании небесного жениха, благодатного солнца, так и каждая земная деятельность, каждый физический факт, с одним его конечным пунктом, опущенным в ваше сознание, может проследить свое происхождение от животворного дыхания какого-нибудь небесного жениха, какой-нибудь горящей звезды. Только исследуйте тропу, ведущую от одного из этих конечных пунктов к другому, и вы найдете на каждом конце этой тропы ту красоту, которая вечно волнует сердца людей науки. Сделайте это и вы никогда больше не будете говорить о холодных фактах науки.

Позвольте мне для иллюстрации проследить одну из этих тропинок, хотя бы на небольшом расстоянии. Пятьдесят лет назад, находясь в группе сельских пастухов, я наблюдал звезды на черном фоне летнего ночного неба и чувствовал, что их свет является языком, провозглашающим славу Богу.

Изменила ли наука это понятие ранних детских лет? Что сообщает моему уму этот свет сегодня? Ответ на этот вопрос рождался на протяжении всей моей жизни и постепенное раскрытие его глубокого смысла давало мне величайшее наслаждение. Фарадей и Максвелл сказали мне, что свет есть манифестация деятельности электрической силы. Открытие Рентгеновских лучей и радиоактивности указало мне, что первоначальными источниками электрической силы являются положительные и отрицательные электроны, электроны и протоны, – строительные камни материи; что свет есть излучение, то есть распространение в пространстве электрической энергии от атомных структур, в которых электроны своими движениями определяют характер этих структур их и содержащуюся в них энергию. Затем пришел Томсон, тот самый Томсон, который отпугнул меня от Кэмбриджа, потому что я думал, что он слишком молод, чтобы быть моим учителем физики. Он подсказал мне, что электроны имеют массу инерции вследствие находящейся в них электрической энергии. Эта догадка привела к обобщению, что всякая электрическая энергия имеет массу, обладающую не только инерцией, но и силой притяжения. Кто не знает сегодня об этом обобщении и кто не слышал об Эйнштейне и его доказанном теперь предсказании, что луч света будет отклоняться силой притяжения? Луч света представляет собой электрическую энергию, а электрическая энергия обладает силой притяжения, так же, как и всякая другая масса, о которой говорил Ньютон. Звезда, получающая свет, излучает электрическую энергию и поэтому она выбрасывает к нам часть своей собственной массы. Когда это излучение доходит до нас, мы можем сказать, не прибегая к образному языку, что звезда посещает нас. Я не пускаюсь в витиеватую образность речи, когда называю солнечное излучение мягким дыханием небесного жениха, благодатного солнца.

Пятьдесят лет назад, находясь под внушением псалмов Давида, я находил в свете звезд небесный язык, который провозглашает славу Богу, но я не знал как этот язык достигал меня и надеялся, что когда-нибудь мне может быть удастся узнать. Эта надежда была в моей душе, когда я высадился в Касл-Гардене. Сегодня наука говорит мне, что звезды сами приносят свой свет ко мне. Каждая горящая звезда является сосредоточием энергии, животворной деятельности, которую она обильно посылает во все направления жаждущего энергии пространства; она выливает жизнь из своего собственного сердца, чтобы порождать новую жизнь. О, какая чудесная перспектива открывается нашему воображению, какая новая мудрость открывается наукой в словах книги Бытия: «Он вдохнул в его ноздри дыхание жизни, и человек стал живой душой». Свет звезд есть часть животворного дыхания Бога. Я не могу смотреть на мерцающий звездами небосклон, не чувствуя этого божественного дыхания и его оживляющего действия на мою душу. Но здесь я должен остановиться. Я чувствую как тяжелая рука фундаменталиста тянет меня назад и его суровый гневный голос напоминает мне, что его мудрость не позволит мне истолковывать слова книги Бытия, которые не могут быть поняты людьми, чьи научные знания почти те же, что были у ассирийцев и халдейцев несколько тысяч лет тому назад.

Я пытался указать здесь на красоту в одной лишь области естественных наук. Такой же красоты полны и другие области естественных наук и она ни в коем случае не уступает тому понятию прекрасного, что составляет основу изящных искусств, как музыка, живопись, скульптура и поэзия. Развивать в науке чувство красоты и есть, по моему мнению, второй идеал многочисленных сотрудников Национального Исследовательского Совета. Будет ли мешать такая наука развитию духовного уровня нашей национальной жизни?

Третий идеал может быть охарактеризован следующими словами: все изменяющиеся вещи подвержены эволюции и смертны – от маленького полевого цветка до внушающей страх туманности на небе, называемой туманностью Ориона. Но законы, которым подчиняются звезды и планеты в их небесном пути, никогда не изменяются и не стареют, они неизменны и бессмертны. Элементы микрокосмоса, электроны в атоме, насколько нам известно, неизменяемы и бессмертны. Человек не знает естественных процессов, благодаря которым электроны и руководящие ими законы могут когда-либо быть изменены. Они не являются продуктом какого-либо естественного процесса эволюции, известного человеку. Познать неизменные законы, которым подвержено это вещество, эта неизменная основа вселенной, является высшей целью научных исследований. Существование этих вечно неизменных вещей приводит нас лицом к лицу с мощью, являющейся вечным недвижимым фоном всех физических явлений. Мы интуитивно чувствуем, что наука никогда не проникнет в находящиеся за этим фоном тайны, но наша вера побуждает нас заключить, что там, за непроницаемой оболочкой этого вечного фона, находится трон божественной силы, душа физического мира, над деятельностью которой мы размышляем в наших исследованиях природных явлений. Я знаю, что многие члены Национального Исследовательского Совета убеждены, что научные исследования приведут нас ближе к этому божеству, чем какая-либо теология, созданная человеком. Укрепление этой веры несомненно является одним из идеалов американской науки, представленной людьми Научного Исследовательского Совета. В лице этого идеала, конечно, не может быть какого-либо конфликта между наукой и религией.

Я твердо верю, что в Национальном Исследовательском Совете мы имеем организацию, представляющую мобилизованные научные силы Соединенных Штатов, которые, стремясь к достижению своих идеалов, когда-нибудь смогут выработать в нашей демократии глубокое уважение к труду высокообразованных людей.

Демократия, сознающая, что ее судьба должна быть вверена руководству образованных, дисциплинированных и целеустремленных людей и знающая, как помогать таким людям, является демократией, верной идеалам человечества. Я верю, что такая демократия была целью тех людей науки, которые пятьдесят лет тому назад начали могучее движение за высокие идеалы. Такая демократия приведет в одно прекрасное время к тому, что я называю идеальной демократией, в которую человек вкладывает определенную долю физической и умственной работы. Взаимоотношения индивидуума с общественным организмом в идеальной демократии, как это понимаю я, будет подобно взаимоотношению наших клеток с нашим телом. Деятельность индивидуумов будет координироваться так же, как и деятельность наших клеток, и один составной ум будет руководить функциями всего общественного организма. Это будет ум, который мой друг, генерал Д.Д.Карти, выдающийся инженер и философ, называет «сверхумом». Хорошо подобранное название, потому что оно подсказывает для идеальной демократии другое название «сверхчеловек» и придает этому, еще до последнего времени не совсем ясному понятию, определенный смысл. Генерал твердо верит в теорию, что эволюционным путем мы постепенно приближаемся к государству идеальной демократии. Но есть ли в истории эволюционного прогресса мира что-нибудь такое, что оправдывает эту успокоительную веру? Я думаю есть.

Древние греки верили, что мир начался с хаоса, и из этого хаоса явился космос. Они были оптимистами, так как в их теории координация, порядок и красота развились из безобразного беспорядка. Сегодня есть немало пессимистов, предсказывающих обратный курс развития этого, по их мнению, в высшей степени плохого мира. Современная наука подтверждает древние верования греков замечательным образом. Ничто другое не похоже так на то хаотическое начало мира в представлении древних греков, как деятельность молодой звезды, потому что ничто так полностью не иллюстрирует недостаток порядка и координации. Каждый пульсирующий атом молодой звезды безразличен к деятельности мириадов соседних атомов и каждый из них выливает свою энергию самым равнодушным и расточительным способом в жаждущее энергии пространство. Возьмите для примера наше солнце. Крошечные частицы энергии выпускаются из мириадов его атомных пушек как попало, как бы без всякой определенной цели. Эти частицы энергии распыляются в пространстве совершенно хаотически, без всякой определенной цели, насколько это известно науке. Но их судьба становится определенной как только они достигают матери-земли и подхватываются листьями, цветами, созревающими плодами полей, лугов и садов. Хаотический некоординированный рой энергии берется таким образом в плен и принуждается к работе с определенной целью и для определенной пользы. Радость и красота наших времен года рассказывают вам повесть о стройном жизнерадостном превращении первоначальной энергии, возникшей из хаоса молодой звезды, этой раскаленной добела массы, в космос старой холодной и болезненной земли. Главным выводом из этой повести является важнейший физический факт, что земные организмы имеют средства, координирующие некоординированное, создавая таким образом порядок старости из беспорядка юности, конечный космос – из первоначального хаоса. Но есть ли существование этих средств главный руководящий принцип в развитии земной жизни? Не учит ли нас весь наш опыт тому, что прогресс означает более совершенную координацию всей природной деятельности, – деятельности атомов в горящих звездах и клеток в земных организмах? Назовите этот прогресс эволюцией или как вы хотите, он несомненно здесь, и ведет к более красивому и более совершенному порядку вещей. Самым почти совершенным продуктом этих координирующих средств является человек. А что после человека? Пусть сверхчеловек. Но что из себя будет представлять этот сверхчеловек? Современного человека, но с более развитыми физическими и умственными способностями? Или сверхчеловека, представленного тем, что я называю идеальной демократией? Карти, руководимый своим жизненным опытом и мнениями некоторых биологов и философов, допускает последнюю точку зрения. В эволюционном мировом прогрессе несомненно что-то есть, что говорит за наличие координирующих средств, руководящих деятельностью каждого организма. Они очень сильны в человеке. Эти средства могут позволить нам найти когда-нибудь путь координирования некоординированной деятельности многих миллионов индивидуумов в огромной семье, как Соединенные Штаты, и таким образом создать идеальную демократию. В организации Национального Исследовательского Совета я вижу первый шаг в этом направлении.

Идеальная демократия, если она вообще достижима, несомненно будет достигнута в нашей стране, чьи традиции постепенно уничтожают расовую неприязнь и подозрения и делают их неизвестными человеческими страстями на этом благословленном континенте. Если я когда-либо внес что-нибудь существенное в прогресс этого замечательного движения, или как иммигрант, или как изобретатель, то это было прекрасно оценено великодушными строками письма, написанного человеком, которого я имел честь знать лично и который для меня всегда являлся образцом идеального американца.

Белый Дом, Вашингтон.

14 октября 1922 года.

Многоуважаемый доктор Пупин,

Я с сожалением принимаю Вашу отставку как члена Национального комитета советников по аэронавтике. Исполняя Вашу просьбу, я хочу выразить Вам благодарность правительства и народа Соединенных Штатов за Вашу службу в Национальном комитета советников по аэронавтике со времени его организации в 1918 году.

Я пользуюсь этим случаем, чтобы отметить признательность и оценку того факта, что, как председатель подкомиссии по воздушной связи во время Мировой войны, Вы работали над развитием надежных средств сообщения между самолетами во время их полета и что благодаря экспериментам, проведенным в Вашей лаборатории, Вам удалось сделать важный вклад в развитие одного из больших чудес нашего века, радио-телефона.

Я сожалею, что Вы не можете больше посвятить Ваш талант научному изучению проблем авиации, как член Национального комитета советников по аэронавтике.

Искренне Ваш.

Воррен Хардинг.

Эти заключительные строки я писал в тот день, когда этот настоящий американец испустил свой последний вздох. Память о нем вечно будет укреплять в нас веру, что наша благословенная страна призвана стать первой идеальной демократией в мире.