Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

«Пугливая»

Лили Сен-Жермен

Название: Лили Сен-Жермен, «Пугливая»

Переводчик и редактор: Татьяна Соболь

Вычитка: Татьяна Соболь

Обложка: Дарья

Переведено для группы: https://vk.com/stagedive

Аннотация

ВЫ ВИДЕЛИ ЭТУ ДЕВУШКУ?

В городке Ган-Крик, штат Невада, в самый разгар страшной бури бесследно исчезает девушка-подросток.

Вторая за девять лет.

Похожие случаи. Похожие обстоятельства. Только в прошлый раз девушку нашли. Мертвую, в колодце рядом с рекой, служащей источником городского водоснабжения.

Убийцу так и не поймали.

По мере того, как маленький городок мобилизуется и начинает поиски недавно пропавшей Дженнифер Томас, на первый план выходит один подозреваемый. Но делал ли он это? Или здесь замешано что-то еще? Что-то, чего никто не мог и представить?

Для подруги Дженнифер, Кэсси Карлино, самое худшее еще впереди. Расклеивая на витрины магазинов объявления о розыске и подключаясь к поискам, она начинает подозревать, что, возможно, исчезновение Дженнифер касается её гораздо больше, чем она могла себе представить.

 

— Приходите ко мне в гости! —

Муху звал к себе Паук, —

У меня красивый домик

И чудесный сад вокруг!

А какие мог бы вещи

Я вам дома показать!

Нет, должны вы непременно

В моем доме побывать!

— Ни за что! — сказала Муха, —

Не приду я в гости к вам!

Кто хоть раз зашел в ваш домик,

Навсегда остался там!

Мэри Хьюитт «Паук и муха»

Вы думаете, что, закопав кого-то глубоко в землю, сможете его спрятать. Разровнять лопатой рыхлую почву, притоптать ее ботинками и молиться, чтобы никто там больше не копал.

Но земля не даёт вам забыть, что под ней скрывается. Она продолжает оседать, образуя углубление, впадину в общем рельефе местности, напоминающую вам о погребенном в ней ужасе. Впадину, которую необходимо заполнить, чтобы земля поднялась и не проседала. Вы бросаете ей одно тело, затем два, но она все равно жаждет большего.

«Ложись», — шепчет ненасытная в своих желаниях Смерть, и сквозь летний ветерок доносится легкий хрип.

«Присоединяйся ко мне».

 

ДЕВУШКА В РЕКЕ

ПРОЛОГ

Лео

Девять лет назад…

Не каждое утро пьешь сок из мертвой девушки.

Постойте. Дайте мне объяснить.

Меня разбудил лай собаки. Рокс была нашей встроенной системой безопасности, хотя, не сказать, чтобы у нас имелось, что красть.

Технически, эти примыкающие к Ган-Крику пять акров грязи и камней принадлежали штату Невада. Но в таком умирающем городе, как наш, им не нашлось никакого применения.

Мой дед, до того, как умер, дружил с мэром Ган-Крика, и поэтому тот закрывал глаза на жилой двойной трейлер и всевозможные самодельные постройки, которые моя семья называла домом.

Тот факт, что моя мать также баловалась производством метамфетамина и мелкой торговлей наркотиками, со временем дал мне понять, что мэр закрывал на всё это глаза не из сострадания, а из-за милостей моей ненаглядной матушки.

Однако я не мог об этом думать. Моя мать была неудачницей с кучей детей от весьма спорного количества разных папаш, но другой матери у меня не было. Мне не хотелось думать о том, как ее лапает своими пухлыми ручонками какой-то скользкий тип в дешевом костюме.

— Рокс! — зашипел я в узкое окно на собаку, стараясь не разбудить свою девушку.

Кэсси, глубоко и размеренно дыша, лежала рядом; ее грудь ритмично поднималась и опадала. Волосы упали ей на лицо, выражение которого даже во сне казалось изможденным. Я постоянно твердил ей, что она слишком много работает, но Кэсси только смеялась и говорила, что чем больше она трудится, тем быстрее мы уедем из этого города. Это являлось одной из причин, почему я так ее любил.

Нам обоим с детства вбивали в голову, что мы никогда не выберемся из Ган-Крика, но Кэсси была умной. У нее внутри горела та же искра, что и у меня. Вот почему я знал, что мы обязательно отсюда уедем.

В моей комнате было тихо. В двенадцать лет я сам соорудил ее из старого грузового контейнера, который кто-то бросил на нашем участке. Зимой он начал протекать, и там, где рифлёные стальные листы крепились к земле, появились щели. Я, как мог, заделал их монтажной пеной, но иногда её всё же прогрызали мыши. Если такое случалось, моя собака быстро их съедала. На мышей я не обращал внимания. Они казались мне менее назойливыми, чем моя мать, живущая у дороги в своём прогнившем двойном трейлере.

Потирая глаза ото сна, я, как можно тише, вышел из спальни на кухню. Весьма свободные определения для сплошного длинного, узкого пространства, поделенного на части висящей на веревке простыней.

Когда меня разбудил лай Рокс, мне снился какой-то сон, но я никак не мог его вспомнить. Я просто понял, что нервничаю, и мне нужно пойти и заткнуть эту проклятую собаку, пока сюда не прибежала моя мать и не начала вопить.

Я подошел к импровизированной раковине — металлической миске с вырезанным на дне отверстием, которое я сам подсоединил к водопроводу. Он набирал воду прямо из нашего колодца, поэтому, чтобы потекла вода, мне не нужно было качать ее вручную. У меня даже имелся душ с подогревом, который я сделал из старых полихлорвиниловых труб и пластиковых щитов, спёртых из гаража, в котором подрабатывал, ремонтируя после школы автомобили. Это случилось позже, когда я решил, что если Кэсси будет у меня ночевать, то у нее должна быть возможность помыться и не ходить для этого в трейлер моей мамы.

Я включил кран над раковиной и наполнил водой старую банку из-под варенья. У меня чесались глаза — весной уровень пыльцы в воздухе был просто зверским и выходил за рамки всех норм.

Отставив банку, я плеснул прохладной водой себе в лицо. Иногда из-за труб внутри колодца вода приобретала металлический запах, но сегодня особенно. Зуд в глазах значительно уменьшился, я выключил воду и потянулся к своей банке.

Я сделал очень большой глоток воды. Спустя все эти годы, я все ещё чувствую во рту ее вкус. Я сразу понял, что что-то не так. Мой рот наполнился вкусом гнили и меди, и меня чуть не вырвало.

«Что за...?»

Я поднёс прозрачную банку к тонкой полосе солнечного света, пробивающегося сквозь зазор между самодельными занавесками. Вода была грязного ржавого цвета, все еще непрозрачная, но с какими-то разводами, словно кто-то взял пипетку с красными чернилами и выдавил их в жидкость.

Я взглянул в висящее над раковиной маленькое зеркало. Мое лицо тоже оказалось несколько грязным. Я схватил старую футболку и, как мог, вытер насухо лицо. Лай Рокс, казалось, достиг апогея.

Черт бы побрал эту собаку. Черт бы побрал этот колодец. Черт бы побрал это всё. Я так устал жить в дерьме, которое ни хрена не работало, в мусоре, собранном из другого мусора. Я знал, что когда люди на нас смотрели, именно это они и видели — сплошное скопище мусора.

Когда я уеду из Ган-Крика, у нас с Кэсси будет настоящий дом. Один из тех, что с комнатами, занавесками и настоящей ванной комнатой. Дом без колес внизу, без монтажной пены в грёбаных заделанных дырах. Дом с нормальной входной дверью, окрашенной в любимый цвет Кэсси, в голубой.

Зима, может, и давно прошла, но по утрам здесь всё еще стоял колотун. Я скользнул в джинсы, натянул на себя толстовку, как можно тише, отпер замок и открыл дверь. В ответ раздался скрип. Я мысленно отметил, что надо будет раздобыть масла и смазать петли.

Рокс завиляла хвостом и, направившись ко мне, изогнулась вбок. Развернувшись ко мне мордой и задней частью, она пятилась в моём направлении, на свой собачий манер имитируя восторженную походку краба.

— Привет, девочка, — пробормотал я, протянув ей руку.

Она облизала ее прямо посередине, и когда убрала оттуда свой розовый язык, я почувствовал ладонью холод.

— Что случилось, Рокс? — тихо спросил я, почесав её за ухом.

Рокс была пёстрой дворняжкой без одного глаза, но жутко умной. Тихо заскулив, она побежала в сторону колодца.

Мне все равно нужно было проверить эту чертову штуку. Почему бы не последовать ее примеру? Я сделал несколько шагов назад и, проскользнув внутрь, взял с сооружённой у двери полочки карманный фонарик. Дурацкий колодец постоянно засорялся. Вот что значит, незаконно жить на земле, которая тебе не принадлежит — воду раздобыть не так-то просто, даже если ты живешь рядом с рекой.

Всё ещё ощущая во рту мерзкий вкус, я стал спускаться вниз по каменистой дорожке, ведущей к колодцу. Поёжившись от холода, я на ходу застегнул толстовку и почувствовал, как заныли ноги.

«Надо бы надеть ботинки», — подумал я, но мне было лень возвращаться.

Когда до колодца оставалось не больше трех шагов, я услышал, как позади меня хрустнула ветка. Я подскочил, быстро развернулся и, крепко сжав «Маглайт», вытянул его перед собой.

О. Чёрт. Передо мной, заслоняя заспанные глаза от яркого света направленного на нее фонарика, стояла Кэсс. На ней была моя старая зимняя куртка, наброшенная поверх огромной футбольной майки, в которой она всё время спала. Кэсси натянула мои сапоги, слишком большие для нее, поэтому во время ходьбы ей приходилось приволакивать ноги.

— Привет, — тихо произнёс я.

Иногда, когда я думал о том, как сильно ее люблю, у меня щемило в груди. Особенно по утрам, когда она была такой сонной, теплой, с затуманенным взглядом.

— Возвращайся в постель, — всё еще сонным голосом пробормотала она.

Она выглядела просто восхитительно. Мне не хотелось торчать снаружи, чинить колодец. Мне хотелось вернуться к ней в кровать.

Мгновенно позабыв о Рокс, я подошел к Кэсси.

— Колодец снова засорился, — сказал я, поцеловав ее в щеку.

Она потянулась к моим губам, но я отстранился, прикрыв рот.

— Нет, — проговорил я, дернув большим пальцем в сторону колодца. — Я почти уверен, что только что выпил воду с дохлой мышью.

Я не стал говорить о том, что, скорее всего, там что-то побольше, чем мышь. Девушки терпеть не могут всё такое.

— Фу, — сморщив нос, сказала Кэсс. — Почисти зубы, пока не подхватил чуму или еще что-нибудь в этом роде.

Засмеявшись, я повернулся к колодцу. Через пятьдесят шагов или около того я уже стоял там и, собравшись с духом и задержав дыхание, поднимал крышку. Днём ранее вода была прекрасной, так что мертвая дрянь, должно быть, попала туда совсем недавно.

Я откинул назад тяжелую деревянную крышку и заглянул внутрь. Стенки колодца были сделаны из камня, и мне в лицо ударил холодный затхлый воздух. Я содрогнулся и, когда рядом со мной остановилась Кэсс, свет от моего фонарика скользнул по чему-то большому и неподвижному.

Вот дерьмо.

Это была не мышь. И не енот. Может быть, чертова собака. Небольшой теленок. Я подумал о своих младших братьях, об этой маленькой банде засранцев, и задался вопросом, что за несчастный случай они пытались скрыть в этом колодце.

Конечно, когда вам всего шесть или семь лет, вы не понимаете, что убивая животных с соседних ферм, записываете себя в потенциальные серийные убийцы. Мы называли их тройняшками, потому что их было трое. Мэтти было пять лет, Ричи шесть, а Бо семь. Они любили ломать разное дерьмо, убивать разное дерьмо, красть разное дерьмо, а потом об этом врать.

Моя мама очень преуспела в размножении. Она и впрямь разогналась, когда встретила отца тройняшек, и за несколько лет настрогала сразу троих, прежде чем он умер у нее в постели от передозировки, и его труп три дня провалялся запутанным в простынях, потому что она думала, что он спит.

Моя мама была совершенно чокнутой.

Поэтому я построил самодельное жилище как можно дальше от неё.

— Это что-то большое, — сказал я Кэсси.

Ее веселость немного поутихла. Когда речь заходила о застрявших в колодцах тварях, большие были куда серьезнее, чем маленькие.

— Ты полагаешь…

Я знал, о чем она думает. Она всегда думала о самом страшном.

— Нет, — покачав головой, произнес я. — Точно нет. Не настолько большое. Могу поспорить, что эти маленькие засранцы кого-то прикончили и бросили сюда.

Кэсси хотела было что-то сказать, но затем передумала.

— Ты можешь принять душ у меня дома, — проговорила она.

В тоне её голоса слышалось желание помочь, как будто мы могли просто закрыть колодец, и дело с концом. Я был самым старшим ребенком. Хозяином этого дома. Это являлось моей обязанностью.

— Нам нужна вода, — ответил я. — Им всем нужна вода.

— Ты хочешь, чтобы я попыталась тебя спустить? — с сомнением спросила она.

Я покачал головой. Мы оба знали, что она слишком хрупкая, чтобы выдержать мой вес.

— Позови Пайка, — произнес я, выключив фонарик. — Я могу туда спуститься, но мне нужно, чтобы он поднял меня обратно.

Она кивнула и, встав на цыпочки, поцеловала меня в щеку. Я снова вспомнил, что умылся грязной водой. Отвратительно. После того, как разберусь с этим колодцем, я собирался пустить чистую воду и часа три мыться под обжигающе горячим душем.

— Будь осторожен, — пробормотала Кэсс. — Знаешь что, просто подожди. Я приведу Пайка, и мы вдвоём спустим тебя вниз на веревке. Не хватало ещё, чтобы ты сломал лодыжку перед финальной игрой.

Кэсс собиралась выбраться из Ган-Крика за счёт своих умственных способностей, а я за счёт спортивных данных. От старого Таннера Бентли мы с братом, возможно, и не получили денег или какого-то там воспитания. Но, тем не менее, он передал мне свою способность сметать с пути любого, с кем я сталкивался на футбольном поле. Нас с Кэсс неразрывно связывала стипендия, детка. Мы были уже в пути.

Я постоял ещё некоторое время, наблюдая за тем, как Кэсс исчезает в главном трейлере. Я всегда был нетерпеливым, это являлось моим слабым местом. Я никогда не умел ждать столько, сколько следует.

Мне стоило подождать, как она сказала, но я не счёл нужным. Я спущусь вниз, упираясь босыми ногами в каменные стены, как сотни раз делал в детстве. Устраню проблему, спасу ситуацию, и через несколько минут они вытащат меня обратно. Всем горячий душ. И после того, как я вымоюсь, после того, как начисто надраю своё тело и зубы, я возьму к себе в душ Кэсси.

Я перекинул ногу через край колодца и хорошенько ухватился за него руками. Затем, зажал под мышкой фонарик, медленно опустил одну ногу и, орудуя голыми ступнями не хуже любых ботинок для скалолазания, протиснулся вниз.

Проблема заключалась не в том, чтобы забраться в колодец, потому что сверху камни были относительно сухими, а в том, чтобы оттуда выбраться. Потому что на дне камни становились гладкими и влажными, и за них было невозможно уцепиться.

Раз уж вы попали в колодец, то попали.

И все же, ну чего там могло быть такого страшного? Что бы там ни было, оно воняло, а значит, давно умерло, и потому уже не могло мне навредить. Во всяком случае, именно такой логикой я руководствовался.

Я плотнее прижал ноги к камням и, когда приблизился к сваленной на дне темной куче, почувствовал, как участился мой пульс. Что бы это ни было, оно лежало с противоположной стороны, поэтому я спустился вниз и поморщился, коснувшись ногами ледяной воды. Хлюпнув, я погрузился в нее по самые лодыжки, крепче сжав под мышкой фонарик. Если бы я его уронил, то оказался бы в полной жопе.

По какой-то причине, внизу вонь оказалась не такой уж ужасной. Как будто какую-то часть запаха впитала в себя вода, а остальное поднялось с отвратительными газами, стремившимися вырваться за пределы узких каменных стен. Но, несмотря на то, что запах уменьшился, неприятное ощущение в животе только усилилось.

Чувствуя пробегающий по спине холодок, я постарался не думать о том, что находится в воде. Стиснув зубы, я встал босыми ногами на дно колодца и, взяв в руку фонарик, направил его на таинственную кучу.

Какое-то мгновение я даже не мог понять, на что я смотрю. Темные волосы. Кровь. Собака? Я ожидал увидеть собаку. Прошлым летом мои грёбаные братья убили пса, перерезали бедному лабрадору горло и бросили в реку.

Но передо мной лежала не собака.

Это была девушка.

Или — половина девушки, отрезанная от правого плеча к левому бедру. Её верхняя половина недвижно смотрела вперед белесовато-голубыми глазами, в то время как из того места, где она была зверски отсечена, вытекало то, что когда-то находилось у нее внутри.

Я закричал.

Выронил гребаный фонарик.

И всё кричал.

Не только из-за девушки. Не только потому, что ее безжалостно убили, а потому что ее нижней половины нигде не было видно. Я на секунду задумался, не стою ли я на остальных частях ее тела. На её ногах. Где, блядь, ее ноги?

Я кричал, пока не почувствовал в горле кровь. Я звал Кэсси, Пайка, Иисуса и Бога. В последних двух я не верил, но мое подсознание не интересовала такая незначительная деталь.

ГОСПОДИ-ИИСУСЕ-БОЖЕ-МОЙ-КЭССИ-ПАЙК

Снова и снова.

Кажется, я даже звал свою мать.

Сверху надо мной появилась Кэсси. Она была так высоко, что я едва мог разглядеть выражение ее лица.

— Что там? — крикнула она. — Лео, что случилось?

Рядом с ней я увидел Пайка, спускающего вниз веревку. Слишком медленно. Слишком, блядь, медленно, а я между тем застрял рядом с трупом девушки и по-прежнему кричал.

Я начал задыхаться.

— Карен! — заорал я. — Это, мать ее, КАРЕН!

Я услышал громкий вздох Кэсси, и заметил, что Пайк ускорился.

Карен была девушкой, с которой мы учились в школе.

Около недели назад Карен пропала.

Все думали, что Карен сбежала или уехала на фуре с каким-нибудь дальнобойщиком, или просто ушла и умерла где-то, не понятно где. Полиция ее искала, но можно сказать, делала всё это без особого энтузиазма.

Потому что такие девушки, как Карен, пропадали, но их отсутствие не всегда замечали. Такие девушки, как Карен, были проблемой, и сами имели серьезные проблемы. Из-за наркотиков. Из-за воровства.

Карен была девушкой, которая к тринадцати годам уже подрочила всей мужской части нашего класса.

Карен была девушкой, которая сделала уже три аборта.

Карен была проблемой. И у Карен были проблемы.

Но теперь их у Карен не было.

Потому что Карен была мертва.

— Пайк, спускай уже сюда эту грёбанную веревку, быстро! — взмолился я.

Знаю, я сказал, что в колодце не так уж и сильно воняло, но это было до того, как я понял, что это за запах. Теперь он забрался мне в ноздри. Растёкся по языку. Въелся мне в щеки.

А потом я вспомнил, что выпил эту воду.

Я пил воду мёртвой Карен. Сок из мертвой девушки.

Я прислонился рукой к стене и начал зверски давиться. Я был в ужасе — но не мог понять от чего. В конце концов, она была уже мертвой. И вряд ли собиралась чем-то мне навредить.

Что-то слегка задело меня по лицу, и я снова заорал, одёрнув голову от того места, где почувствовал прикосновение. У меня бешено забилось сердце, и тут я увидел веревку с приделанной к ней грубо обтёсанной планкой, которую следовало обхватить ногами, пока тебя поднимают или опускают.

Я изо всех сил вцепился в веревку.

— Вытаскивайте меня! — заорал я.

Пайк начал сматывать ее сверху, и веревка почти сразу же дёрнулась. Меня, буквально до мозга костей, охватило облегчение и, сделав, наконец, нормальный вдох, я на мгновение закрыл глаза.

Но веревка была старой, а я — тяжелым.

Веревка оборвалась.

Я упал.

Падение закончилось так же стремительно, как и началось, в результате чего я шлёпнулся лицом в то, что осталось от Карен. Я закричал, не открывая рта, и оказавшись с ней лицом к лицу, увидел, как крошечный червяк проделал у нее в щеке дыру и скользнул внутрь.

Ее глаза были покрыты какой-то мутной пленкой, как у моего дедушки, когда у него развилась катаракта, но это выглядело так, словно она смотрит на меня сквозь грязные окна потустороннего мира. Я оттолкнулся и, с усилием поднявшись, прижался к противоположной стене.

При падении я потерял фонарик. На дне колодца мои глаза медленно привыкли к темноте, лицо Карен стало зернистым. Я таращился в белесую голубизну ее мертвых глаз, пока не приехал шериф и не вытащил меня оттуда лебедкой.

За то время, пока я там находился, что-то во мне изменилось. Какая-то часть меня умерла вместе с Карен, словно ее высосали из меня эти невидящие глаза. Даже спустя годы, я до сих пор помню, как смеялся над Кэсси перед тем, как подойти к колодцу. Как беззаботно я себя тогда чувствовал. Как мне легко дышалось.

Я теперь почти не смеюсь.

Когда я, наконец, выбрался на поверхность, то убежал от колодца так далеко, как только смог. Кэсс попыталась ко мне прикоснуться, но я её оттолкнул, оттолкнул Пайка и рухнул в грязь на четвереньки. Я наклонился, у меня в голове в бесконечном круговороте вращался ее образ. Карен. Мертвая. Ее кровь в этой грёбаной воде.

Её кровь у меня внутри.

Я засунул в горло палец и попытался вызвать рвоту. Ничего не вышло. Черт, нет. Я не собирался никуда уходить, пока не выплесну из себя ту воду, которую недавно выпил.

Я засунул два пальца глубже, и меня стошнило на траву. Мой рот снова наполнился этим странным металлическим привкусом, скрытым горькой желудочной кислотой.

Сок мертвой девушки. После этого я ещё долгие месяцы ощущал во рту этот вкус.

Несколькими часами позже кучка подростков наткнулись на другую половину ее тела, плавающую в реке Ган-Крик.

Мой друг, Чейз Томас, оказался одним из тех, кто увидел, как ее нижняя часть застряла под решеткой водозаборной трубы, снабжающей водой весь город. Её ноги лениво покачивались в такт течению.

После этого люди долго говорили о том, как это странно, что именно Чейз и я нашли две половины тела Карен.

Как удачно.

Словно они думали, что это мы её убили.

***

Кэсси

Девять лет назад…

До этого я лишь один раз видела мертвого человека. Моего дедушку. Но даже тогда, это было уже после того, как над ним изрядно поколдовали в похоронном бюро, забальзамировали, скрыли смертельную бледность и придали ему такой вид, словно он просто спит. Седой и хрупкий, он был похож на аккуратно уложенную в гроб фарфоровую куклу человеческого роста в рыбацкой шляпе и очках в толстой оправе. Только прикоснувшись к его руке, я ощутила смерть. Поэтому в моем представлении смерть была холодной. Смерть это восковые щеки, пигментные пятна, седые волосы и морщинистая кожа.

Но когда я увидела Карен — или то, что от нее осталось, ту ее часть — смерть перестала быть холодной. Смерть стала чем-то варварским; она стала дерзкой, навязчивой и жестокой.

Смерть стала нашим ожившим ночным кошмаром.

Лео, ему досталось больше всех. Он несколько недель не мог ничего пить без приступов тошноты. Говорил, что чувствует только вкус Карен. Единственное, что могло смыть этот вкус, это виски или водка, любой алкоголь, который обжигает, когда его глотаешь.

Поэтому он пил и всё время сидел в своей комнате. Несколько недель он даже не мог взглянуть мне в глаза, не говоря уже о том, чтобы ко мне прикоснуться.

Я по-прежнему его любила. Я всегда его любила. Но выбравшись из того колодца, Лео Бентли так и не стал прежним милым мальчиком.

 

ДЕВУШКА В ОКНЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Кэсси

Настоящее время…

Я девушка с темнотой внутри.

С темнотой, осторожно притаившейся. Умело спрятанной.

С темнотой, которая может вас поглотить.

Положив одну руку на холодное оконное стекло, я смотрю, как падает снег. Здесь, вдали от ярких городских огней, кромешная тьма. Не видно ни черта. Ты лишь чувствуешь впившиеся в бедра горячие, настойчивые пальцы, рывки за волосы, шлепки по коже и снежинки, когда они пролетают сквозь зыбкое пятно света, которое отбрасывает горящий на крыльце фонарь. И боль. Он не нежен, когда использует меня для удовлетворения своих желаний.

Я думаю, ему нравится вот так, на кровати, у окна, словно кто-то может нас увидеть. Но никто и никогда нас не увидит. Здесь слишком темно. Ни уличных фонарей. Ни домов, как минимум, на полмили в каждую сторону.

Только мы, тишина и темнота.

И снежинки, неизменно летящие сквозь этот желтый луч.

Тебе никогда их не сосчитать. Один раз моргнешь — и сразу несколько пропустишь. Один резкий укол боли, от которого утыкаешься лицом в матрас, — и пропустишь уже целую кучу.

Полагаю, в этом-то и весь смысл. Нужно всё время считать. Смотреть, как падает снег, и считать каждую замеченную снежинку пока всё это, наконец, не закончится.

****

Тьма таилась во мне не всегда. Когда-то я была весёлой и яркой. Я не была насквозь порочной, и у меня внутри не скрывалось столько гадостей. У меня была мать, парень, и жизнь. Меня любили. У меня были планы, цели и стремления.

Один миг, и всё это исчезло.

Я знаю, что вы подумаете, услышав мою историю.

Вы решите, что я сошла с ума, когда увидела, горящего заживо Лео. Или потом, когда смотрела в больнице на свою впавшую в кому мать, а в воздухе тем временем кружили слова, такие как «отек головного мозга» и «лобовое столкновение», все они предназначались мне, но проносились куда-то мимо.

А, может, вы подумаете, что это произошло в тот самый первый раз, на кухонном полу: беспорядочный клубок рук и ног, прижатая к отчаянным губам ладонь, пальцы, так сильно сдавливающие запястья, что они, казалось, вот-вот хрустнут.

И во всех случаях, я скажу вам, что вы ошибаетесь. Что, даже когда я плакала после того, как он неожиданно проявил ко мне интерес, моё сердце еще не было черно, как уголь.

Я могу вам сказать точно, когда темнота прокралась в меня, чтобы остаться там уже навсегда. Я представляю ее себе в виде какого-то мерзкого червя, который выполз из земли, прогрыз в моей коже аккуратный круг и забрался внутрь. Нашел у меня в грудной клетке под сердцем пустоту и свернулся там калачиком. Сытый. Довольный. Согретый. Иногда, когда мне страшно, я его чувствую, и мое сердце никак не уймётся. Оно бьется как сумасшедшее, как пулемет с заевшим спусковым крючком. Мне нечем дышать. Перед глазами всё плывёт. В такие моменты я представляю себе этого червя. Как, должно быть, он счастлив, как ему уютно в моей хрупкой груди.

Это так странно, когда ты точно знаешь, что что-то произошло, даже если не можешь это вспомнить.

Когда ты просыпаешься в своей постели с мокрыми насквозь простынями, и знаешь, что не мочилась в постель с тех пор, как была маленькой, трехлетней девочкой, которая вместо того, чтобы встать и пойти в ванную, начинала плакать от того, что вовремя не проснулась.

В восемнадцать лет ты лежишь голая с влажными бедрами на холодном, мокром пятне, и чувствуешь на языке горький вкус. Вкус лекарства, которое ты как-то принимала, когда после смерти отца тебя начали мучить не дающие уснуть кошмары. Горькая таблетка, которую мать крошила тебе в стакан с молоком, та самая, что сбивала тебя с ног и держала в своей удушающей хватке, от чего тебя по-прежнему мучили кошмары, но ты уже не могла от них очнуться. Это было ужасно тогда, ужасно и сейчас. Она у тебя во рту, в ноздрях и в горле, и все, что ты можешь вспомнить, это низкий голос, говорящий тебе:

— Допивай молоко, Кассандра.

ТЕБЯ НАКАЧАЛИ СНОТВОРНЫМ.

Кто-то тебя раздел, уложил в кровать и использовал. Он оставил что-то у тебя внутри. Темноту. Свернувшуюся кольцом, зудящую непроглядную тьму, которая становится всем, что ты когда-либо знала.

Сначала тебе это не нравится. Это тебя пугает.

Тьма — это то, где оживают кошмары.

Но со временем ты начинаешь относиться к этому иначе.

Ты начинаешь понимать, что живущая в тебе тьма это не бремя, а дар.

 

ГЛАВА ВТОРАЯ

Кэсси

Восемь лет назад…

Я никогда не видела такого дождя, как в ту ночь.

Он не лился с неба, а скорее вколачивался в землю, каждая капля реактивным снарядом врезалась в почву и превращала твердую поверхность в жидкую грязь. И раз уж ты оказался настолько глупым — или невезучим — что попал под такой ливень, они впивались тебе в кожу, словно крошечные жалящие пули.

Это навсегда засело у меня в голове, до сих пор, повторяясь в бесконечном цикле.

На шоссе мелькали огоньки грузовиков, следующих транзитом через наш крошечный городок, за тридцать секунд въезжавших и выезжавших из Ган-Крика. В нашем гриль-баре было много клиентов, но никто никогда не задерживался здесь дольше того, чтобы просто поесть и сходить в туалет. Расположенная перед входом стоянка для грузовиков большинство ночей пустовала. Когда-то оживлённую остановку на дороге теперь потеснила более навороченная, расположенная в пятидесяти милях по шоссе или около того. С блестящей автозаправкой, быстрыми бензонасосами и закрытой парковкой для грузовиков, чтобы остановиться на ночь.

Закусочная была самой оживлённой частью нашего города, и она все равно умирала.

Была гроза, довольно обычное явление для этого времени года, но она подкинула нам невероятно много работы. Гриль-бар «У Даны» просто распирало. Я не могла вспомнить, когда мне в последний раз приходилось рассаживать клиентов в баре на то время, пока я убирала со столов. До этого я краем уха услышала пару разговоров о наводнении к северу от Ган-Крика, и предположила, что новая блестящая заправка отрезана от нас сильным ливнем.

Я как раз рассчитывала столик водителей-дальнобойщиков, когда до меня вдруг донёсся этот звук. Его заглушил неослабевающий дождь, вода практически не давала звуковым волнам проникнуть в закусочную.

Громкий удар. Отвратительный скрежет мнущегося металла, сжимающегося «гармошкой», словно раздавленная ногой консервная банка. Все, кто сидел в закусочной, повернулись, чтобы выглянуть наружу, и в этот миг небо на мгновение озарила зловещая бело-голубая вспышка молнии.

Тёмно-синий «Мустанг» с нарисованной посередине белой полосой, как на гоночных авто. Я посмотрела как раз в тот момент, когда он мчался к ржавому ограждению, что тянулось вдоль ведущего в город моста. Разинув рот и застыв на месте, вся набитая людьми закусочная наблюдала за тем, как отбойник затрещал и поддался несущемуся в небытие автомобилю.

Он обо что-то ударился, очень сильно. Во что он врезался? Не в дерево. На этом участке шоссе не было никакой растительности, за исключением нескольких умирающих лимонных деревьев, которые много лет назад кто-то посадил перед гриль-баром «У Даны», да так и оставил их выживать в изнурительно жаркие лета и смертельно холодные зимы, такие обычные для нашего клочка земли в северной Неваде.

Не успел автомобиль рухнуть на расположенную внизу каменистую почву, как по закусочной пополз шепот. Авария? Позвоните девять-один-один. Что там происходит? В это время года река в некоторой степени замерзала, но своим весом машина, вне всякого сомнения, пробила бы любой лед и упала бы в ледяную воду.

Я выронила сдачу на стол, совершенно упустив из виду большую, испачканную в машинном масле ладонь парня. Монеты покатились в разные стороны, и парень красноречиво на меня зыркнул, явно не в восторге.

Впрочем, я не обратила на него никакого внимания. Я уставилась на то, что, как мне показалось, только что видела и, что определенно слышала, ожидая, когда же наконец еще одна вспышка молнии докажет мне, что всё это мне только померещилось.

— Эй, ты в порядке? — спросил меня один из дальнобойщиков.

На нем была одна из тех бейсболок, козырёк такой низкий, что едва видно белки глаз, отражающих дикое выражение моего лица.

У меня пересохло во рту. Это не его машина. Я только что с ним разговаривала.

— У моего парня «Мустанг», — медленно произнесла я.

Рот наполнился странным вкусом, и только тогда я поняла, что так закусила внутреннюю сторону щеки, что пошла кровь.

— О, черт возьми, — сказал парень, положив руку мне на плечо.

Тем временем сквозь дождь на шоссе вырулили огни включенных фар и остановились перед помятым ограждением, осветив его во всех подробностях. Машину, которая через него перескочила, нигде не было видно. Боже.

Я вышла из ступора. Сорвав с себя фартук, я бросила его в сторону и кинулась к входным дверям.

— Кэсс? — раздался справа от меня чей-то голос.

Меня обхватили за плечи, затем ко мне склонилось лицо, которое я знала, но никак не могла вспомнить, хотя и видела каждый день.

— Кэсси! — заорало лицо, и внезапно в фокусе возникли два светло-карих глаза.

— Это может быть Лео, — сказала я лицу.

Глаза в замешательстве прищурились.

— Что?

Мне нужно было, чтобы он меня отпустил. Мне нужно было добраться до машины в русле реки, чтобы убедиться, что это не Лео. Кто угодно, только не Лео.

— Машина! — вырываясь, закричала я. — Это «Мустанг». Отпусти меня!

Чейз Томас. Так его звали. Защитник футбольной команды школы Ган-Крика. Мальчишка, который в детском саду вырвал у меня клок волос. Сейчас ему было семнадцать, как и мне. Широко распахнув глаза, он меня отпустил, и я толкнула плечом тяжелые двойные двери входа в гриль-бар «У Даны». Спрыгнув с крыльца и чуть не сломав себе при этом шею, я приземлилась на ледяной асфальт. Практически сразу у меня застучали зубы. В тот вечер было очень холодно, и дождь превращал вчерашние сугробы в тусклую серую грязь.

Мои кроссовки увязали в снежной жиже, и я пару раз упала. Сантиметр за сантиметром я подбиралась всё ближе. Всё бежала и падала, ветер разметал волосы мне по лицу, и спутанные светлые пряди прилипли к губам и зубам. Я бежала, падала и снова поднималась.

Почти у цели.

Мчась через шоссе к Ган-Крику, я даже не взглянула на приближающиеся машины. Берега реки оказались каменистыми, и я всё время поскальзывалась в своих кроссовках. Было холодно, но я почти этого не чувствовала, всё мое внимание сосредоточилось на упавшем с моста и приземлившемся пятью метрами ниже «Мустанге». У неподвижно лежащего автомобиля, то включаясь, то выключаясь, слабо мерцал один из его красных задних фонарей, словно последний признак жизни. Внутри никто не двигался. Все еще играло радио, но я не могла вспомнить эту песню. Пока я пыталась пробраться сквозь снег и лед, все звуки стали похожи на какие-то радиопомехи.

— Кэсси! — донеслось с моста.

Я даже не оглянулась. Не могла. Я должна была добраться до машины и сказать всем, что это не Лео.

— Убирайся оттуда к чёрту!

Я перебралась через последний камень в замерзшее русло реки. Я была уже совсем рядом, когда по салону машины начало распространяться пламя.

— Нет! — закричала я, ветер заглушал любые звуки, какие только могли вырваться у меня из груди.

Холодный воздух врезался мне в легкие, и я буквально задохнулась от своих собственных слов. Я закашлялась, из глаз текла вода, на ресницах уже образовались крошечные льдинки.

Я узнала эту машину. Я водила её столько раз, что и не сосчитать. Темно-синяя с белой гоночной полосой. Помню, как держала в руках ее детали, пачкаясь её маслянистой черной кровью, и наблюдала за тем, как Лео на протяжении нескольких лет собирал ее по кусочкам.

Это не он.

Мы жили в маленьком городке, и когда завершался футбольный сезон, нам практически нечего было делать. Больше всего нам нравилось улизнуть ото всех и тайком заниматься сексом. Мы были осторожными кроликами, и машина значительно упрощала дело. Поэтому мы так усиленно ремонтировали старый развалившийся «Мустанг», который каким-то образом приобрел отец Лео, но так и не смог починить. После окончания школы эта машина должна была отвезти нас в наш новый дом. На ней мы собирались поехать в Вегас, чтобы пожениться, когда Лео исполнится восемнадцать. Через десять лет, когда мы бы уже обжились и были готовы создать семью, эта машина должна была привезти домой из роддома нашего первого ребенка. Возможно, мы были молодыми и глупыми, но мы с Лео Бентли уже знали, куда движется наша жизнь. Жизнь была тёмно-синим «Мустангом», и шла в светлое будущее. Будущее, в котором не было Ган-Крика.

Находясь в тридцати шагах от машины, я увидела пожираемую пламенем руку в синей футбольной форме.

И я поняла, что в горящей машине, вне всякого сомнения, лежит без сознания и истекает кровью мальчик, за которого я мечтала выйти замуж с двенадцати лет.

— Кэсси! — послышался слева от меня чей-то голос, едва различимый сквозь порывы ветра.

Голос показался мне знакомым. Дэймон Кинг был — и остаётся — городским шерифом. Кроме того он был новым мужем моей матери. Он оказался отличным парнем. К моменту этой аварии они были женаты всего пару месяцев. Я помню, как подумала: «Он поможет». Зубы стучали так сильно, что, казалось, сейчас разлетятся на куски, и мне придется выплёвывать их в снег.

Дэймон. Он вытащит Лео.

Но он этого не сделал. Он сбежал вниз по насыпи, его крепкие ботинки и униформа шерифа гораздо больше подходила для такой погоды, чем моя хлипкая рубашка и кроссовки. Я смотрела на него, полагая, что он пойдет прямо к двери Лео, но вместо этого он перелез через ледяные глыбы и скрылся у пассажирской стороны «Мустанга».

«Какого черта?»

— Лео! — закричала я, но мои слова унесло ветром.

Было холодно, болело горло, и я не знала, что делать. Интуиция подсказывала мне бежать от машины, но любовь оказалась сильней. Любовь была глупа, притянув меня к машине, словно мотылька к пламени. Ха, пламя, теперь уже скорее настоящий костер, подействовало на меня удивительно успокаивающе, вырвав своим теплом из замороженного состояния. Что-то в этом огне вернуло меня к реальности. Я огляделась по сторонам и никого не увидела. Никто не хотел рисковать и подходить слишком близко, на случай, если вдруг машина взорвется, и не могу сказать, что я их за это винила. Но, что касается меня... Им пришлось бы оттаскивать меня силой, потому что я скорее бы сгорела, чем оставила Лео умирать.

Я внимательно осмотрела машину; дыхание клокотало у меня в груди, но я изо всех сил старалась сохранять спокойствие. Мне нужно его спасти. В одном мне повезло — на пассажирской стороне автомобиля огонь бушевал гораздо сильнее. Я увидела, как языки пламени лижут руку Лео, но его лицо и тело были пока вне их досягаемости.

Я шагнула в ледяную воду и пробралась к водительской стороне автомобиля. Машина стояла под углом и частично погрузилась в реку, линия воды почти доходила до открытого окна Лео. Дверь водителя была придавлена большим валуном, открыть ее не представлялось никакой возможности.

Мне придется вытаскивать его через открытое окно. Я легла на валун и судорожно вдохнула воздух, когда сквозь одежду просочилась ледяная вода. Сунув руки в окно машины, я поняла, что мне необходимо забраться в окно и перелезть через Лео, чтобы расстегнуть его ремень безопасности. Это означало, что я должна запустить руку в пламя. От раскаленной боли, обжегшей мне все нервные окончания, в том числе и такие о существовании которых я и не подозревала, я закричала. Она жгла так нещадно, что я чуть не задохнулась, но не могла отступить, не вытащив Лео.

Просунув голову в окно машины, я тут же закашлялась от сильной боли и дыма. Я не могла взглянуть на Лео вблизи, не сейчас. Вдруг он умер... Нет. Я даже думать об этом не хотела.

Действуя на адреналине и надышавшись угарным газом, я уже была в паре секунд от полной отключки, как вдруг кто-то схватил меня за лодыжку и потянул назад.

— Кэсси! — заорал Дэймон. — Вылезай!

Я со всей силы ударила мужа моей матери ногой в лицо и возобновила спасательную операцию.

«Пожалуйста, не умирай»

Не вынимая руку из огня, я расстегнула удерживающий Лео ремень безопасности и схватила его под мышки.

«Не смей умирать, не здесь, не так»

Каким-то образом мне удалось достать из горящей машины девяностокилограммового полузащитника и оттащить от места аварии, обдав его ожоги ледяной водой. Впервые радуясь скользкому льду, который помог мне волочить безжизненное тело Лео, я добралась до скалистого берега как раз вовремя, чтобы успеть заслонить руками лицо. Что-то взорвалось — по всей вероятности, топливный бак — и в реку посыпались куски горящего металла.

Насквозь промокшая и на грани переохлаждения, я затащила Лео к себе на колени и осмотрела его раны. У него было сильно обожжено левое предплечье и часть шеи, но лицо пламя не задело. Я легонько ударила его по щеке, мои пальцы показались мне онемевшими кусками мяса.

— Эй, — сперва тихо прохрипела я, а затем закричала громче и настойчивее. — Эй!

Он не очнулся. На мост приехала скорая, потом еще одна. Дэймон вернулся, его лицо казалось пепельным, ярко-голубые глаза налились кровью, от левой ноздри к губам тянулась красная полоса. Моя работа.

— Мне не нужна скорая, — сказала я ему, когда врачи скорой помощи оторвали от Лео мои пальцы и подняли его на носилки.

Дэймон сказал мне что-то неразборчивое, что-то вроде «там», указав на другую сторону насыпи, где забирала носилки вторая команда врачей. И только тогда до меня дошло. Когда я, наконец, разобрала его слова, мое зрение сузилось до размеров двух точек, и я не видела ничего, кроме ярко-голубых глаз моего отчима и огня. Он не говорил «там».

Он говорил «мама».

В машине была моя мать. На пассажирском сиденье. В огне. В школе была вечеринка по случаю выхода в финал нашей футбольной команды. Моя мама присутствовала там, поскольку ее муж — мой отчим — после работы и по выходным помогал тренировать команду. Я решила, что Лео, видимо, подвозил ее домой. От школы до нашего дома было меньше мили. Но каким-то образом, вместо этого менее чем за милю, они съехали с моста.

Я с ужасом смотрела, как врачи скорой проносят мимо меня мою мать. Она казалась мертвой. Ее губы были синими, половина лица расплавилась, словно оставленный на солнце восковой карандаш, и над ее неподвижным телом орали друг на друга медики. Одна её нога свесилась с носилок под неестественным прямым углом, а изо рта и носа, образуя притоки на ее сожженной плоти, мутными реками текла кровь.

Мне что-то говорили люди. Я догадалась, что они спрашивают, на какой скорой я хочу ехать. Словно в замедленной съемке, я поочерёдно смотрела на два ярко-красных автомобиля с мигалками. Два человека, которых я любила больше всего на свете.

Я открыла рот, чтобы заговорить. И тут же закрыла. Я больше ничего не слышала. Вокруг воцарилось отрывистое шипение, сплошной шум дождя, барабанившего о камни, на которых я балансировала. Внезапно у меня подогнулись ноги, и мир накренился. С громким стуком я ударилась затылком об острый камень, а потом ничего.

***

Позже, в стерильной белизне больничного коридора, слух снова ко мне вернулся. Две примыкающие друг к другу палаты, в которых бригады врачей трудились над двумя моими самыми дорогими на свете людьми.

Я начала слышать то, что мне совсем не хотелось слышать.

Моя мать в коме.

Она почти наверняка умрет.

Мой парень очнулся.

У него ожог руки и сотрясение мозга.

Мой парень вытянул руки; его запястья в одночасье пристегнули наручниками к койке, на которой он сидел.

Лео. Мальчик, за которого я собиралась выйти замуж.

Это он во всем виноват.

Надев на Лео наручники, коп сместился в сторону, и Лео заметил в коридоре меня.

— Прости, — беззвучно, одними губами, произнес он.

Его глаза были красными и стеклянными. Я взглянула на свою перевязанную из-за ожогов руку и пожалела, что не оставила его в горящей машине.

— Это должен был быть ты, — громко сказала я. Рука горела от боли там, где меня коснулся огонь. — Это должен был быть ты, мать твою.

***

И вот мы с воспалёнными глазами сидели на жестких больничных стульях. Дэймон приложил к ране у меня на голове лед, и мы ждали. Мы так многого ждали. Новостей, хороших или плохих. В тот момент мы все еще не знали, выберется ли моя мама из операционной.

Я уснула на стульях, с сотрясением головного мозга и все еще одетая в форму гриль-бара «У Даны» — в ярко-розовую рубашку и темно-синюю юбку. Я сняла с себя кофту, у которой из-за огня обгорели рукава, и пока спала, кто-то завернул меня в одно из этих аварийных теплоизолирующих покрывал из фольги и накрыл темно-зеленой форменной курткой Дэймона. Я вздрогнула и проснулась. Сквозь смертельную усталость до меня доносились приглушенные слова. Затылок пронзила невыносимая боль, и я почувствовала, как сквозь спутанные волосы просачивается свежая кровь. Мне нужно было наложить швы, но я отказывалась подпускать к себе кого бы то ни было, пока не услышу, как прошла операция моей матери.

— Думаю, нам лучше поговорить наедине, — сказал Дэймону доктор, глядя на меня одним из тех жалостливых взглядов, которые после этой аварии стали для меня обычным делом. Все вокруг были такими сочувствующими, что меня уже тошнило.

Дэймон сжал мою руку.

— Все в порядке, — ответил он доктору. — Она уже достаточно взрослая.

Доктор проводил нас в пустую комнату. Голые стены, голые полы, вообще ничего, кроме трех жестких пластиковых стульев и криво висящего на стене деревянного креста. Где вся мебель? Это больше походило на комнату для допросов, чем на место для утешительных бесед. Единственное, на чем мог зацепиться глаз, это искаженное мукой лицо криво распятого на целую вечность Иисуса.

Я села на один из жестких стульев. Дэймон принялся мерить шагами комнату.

— Шериф, — позвал его доктор. — Пожалуйста. Присядьте. Вы оба очень устали.

Дэймон обернулся и посмотрел на него таким уничтожающим взглядом, что тот невольно отпрянул. Видя его негодование, я почувствовала, как мою душу наполнила гордость.

«Мы в одной лодке», — помню, тогда подумала я.

Мы с Дэймоном не всегда ладили. Когда он только переехал в наш дом, моя мама часто была между нами чем-то вроде посредника. Но теперь мы с ним были единым целым. Мы вместе молились, чтобы моя мать очнулась. Такова была сила нашей к ней любви.

— Шериф…

— Дэймон.

— Дэймон. Ваша жена серьезно пострадала. Она часто ездила без ремня безопасности?

Не «ездит». А «ездила».

Словно она уже мертва.

— Что? — Дэймон поперхнулся, и его яркие голубые глаза наполнились слезами. — Нет, она всегда пристёгивалась.

Я была слишком потрясена, чтобы толком переварить информацию. Моей маме было всего тридцать восемь лет. Она не могла умереть.

— С ней все будет в порядке? Она что, мертва? — спросила я.

Надежда не хотела признавать реальность, написанную на омерзительно добром лице доктора.

— Она жива. Аппараты искусственно поддерживают работу ее тела. Ее мозг получил, как мы считаем, непоправимую травму.

Пауза.

— Мне очень жаль.

Всё, и хорошие новости, и плохие слились в одном маленьком аккуратном предложении, которое выкачало из моих легких весь воздух. Твоя мать еще жива. БАХ. Но всё равно, что мертва. БАХ.

— Вы уверены? — спросил Дэймон.

Я снова потянулась к его руке, он сжал свою влажную от пота ладонь и сдавил мне пальцы.

Доктор нерешительно посмотрел на меня.

— Из-за отёка мозга мы не можем сейчас сказать точно...

Он замолчал. Затем откашлялся и полушепотом добавил:

— Похоже, дела плохи.

У меня шла кругом голова, пока я пыталась осмыслить происходящее. Стоящий рядом Дэймон делал то же самое. Глядя перед собой пустым взглядом, он потёр рукой челюсть. Как такое могло с нами произойти?

— Мне очень жаль, — повторил доктор.

Меня затошнило. Рука сильно горела в том месте, где ее сжимал Дэймон. У меня и так был ожёг, и теперь его прикосновение превратилось в пытку.

В тот момент я ничего не слышала. Я сосредоточила все свое внимание на боли в пальцах, на обожженной коже, со всей силы сдавленной Дэймоном. Это было довольно странным утешением, но боль меня отвлекала.

«Хуже и быть не может, — все время думала я. — Хуже этого уже ничего не может быть».

Я ошибалась.

***

Я помню, как на следующее утро Крис, помощник шерифа Ган-Крика и друг Лео, уводил Лео в наручниках. И когда коридор стал таким длинным? Казалось, он тянулся бесконечно. Дэймон привлёк меня к себе, обхватив за плечи, и я прислонилась к нему. Совершенно потрясённые и уставшие от борьбы, мы с ним смотрели, как Крис уводил Лео. Они шли и шли, пока не превратились в маленькие точки, а потом и вовсе не скрылись из виду.

«Это всё из-за меня», — снова и снова твердила себе я.

Когда в реанимации я держала маму за руку, на её лицо уже легла печать смерти. Она все еще держалась, и врачи говорили, что не могут дать точных прогнозов, пока не спадёт отек мозга, но она уже умерла. Теперь я это понимаю, когда пробуждаю и ворошу эти воспоминания, когда срываю восковую пелену отрицания и надежды, которая тогда затуманивала моё сознание.

Сейчас, глядя правде в глаза, я могу сказать вам, что моя мать, упокой Господь ее душу, покинула своё тело в тот момент, когда машина Лео рухнула в реку, и ее ставшее неуправляемым тело врезалось в переднюю панель.

В тот день перед тем, как уйти на работу, я поругалась с Лео. Накричала на него из-за какого-то пустяка, а затем в бешенстве убежала, оставив его на автостоянке со сжатыми кулаками и этой ужасной тоской, с этой жаждой в глазах, которая со времен Карен так никуда и не делась. Сейчас я уже даже не помню, из-за чего мы поругались. Наверняка из-за чего-то дурацкого и такого незначительного, что я давно об этом забыла.

И вот я его разозлила, он напился, залез в машину и вместе с моей сидящей на пассажирском сидении матерью протаранил защитный барьер и рухнул в реку.

 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Лео

Настоящее время…

Как ни странно, в тюрьме «Лавлок» крайне мало любви. (Здесь игра слов. Название тюрьмы (love lock — англ.) дословно означает «замо́к любви́» — висячий замок, который символически воплощает чувства влюблённых и молодожёнов друг к другу и выступает залогом их верности – прим. пер.)

По крайней мере, не той любви, которой бы мне хотелось. А такой, какую пытается излить на тебя твой сокамерник, когда ты впервые туда попадаешь. Некоторые из здешних обитателей сидели в тюрьме не одно десятилетие. Им уже давно не принципиально, во что засовывать свой член.

Только не мне. Может, я и не самый здоровый парень по сравнению с некоторыми здешними заключенными, зато шустрый. Когда я был маленьким, мой дед научил меня драться, и с тех пор я не проиграл ни одного боя.

Что чрезвычайно полезно в подобном месте. Потому что меня очень устраивает неприкосновенность моей задницы.

— Бентли! — рявкает из-за двери камеры охранник.

Я закатываю глаза, соскальзываю с нижней койки и встаю на ноги. В этой камере, расположенной на шестом этаже тюрьмы «Лавлок» со мной живут ещё трое парней, и то, что у меня здесь лучшая кровать, больше всего сигарет, и меня ни разу не тронул ни один зэк, вовсе не случайность.

Другие заключенные узнали обо мне сразу, как только я сюда прибыл, чуть меньше восьми лет назад. Какой-то мудила пытался сделать меня своей сучкой. Я выколол ему глаз зубной щеткой. Теперь мы зовем его Одноглазый Эл. Люди в «Лавлоке» знают, кто такой Лео Бентли, и не связываются со мной.

Не спеша подойдя к охраннику, я вынимаю из-за уха сигарету. Здесь запрещено курить, но правила созданы, чтобы их нарушать, так ведь? Грёбаные охранники в этой тюрьме не лучше заключенных. А иногда и хуже.

Сквозь маленькое отверстие в двери мне машет конвертом Мартинес, один из наименее раздражающих надзирателей. Мое сердце на мгновение замирает.

Это письмо от Кэсси? Она наконец-то ответила на одно из тех писем, что я писал ей всё время, пока торчал в этой дыре?

Но затем я вижу на лицевой стороне конверта официальный шрифт, и моя надежда тает. Конечно, это не от нее. Скорее всего, это из комиссии по условно-досрочному освобождению. Чудес я не жду. Когда ты везёшь на своей машине жену шерифа и, упав с моста, практически ее убиваешь, люди не слишком-то благосклонно относятся к твоему хорошему поведению, даже если технически она всё ещё жива. Моё поведение безупречно. Из-за пропавшего глаза Эла на меня так никто и не донёс, а он утверждал, что сделал это сам. Не думаю, что ему хотелось на меня стучать, вдруг, пока он не видит, я лишу его и другого. Ха! Боже. У меня ужасное чувство юмора.

— Хорошее поведение, — закатив глаза, говорит Мартинес. — Обалдеть, Бентли. Ты и впрямь их одурачил.

Я крепко сжимаю в руке письмо.

— А?

Мартинес кивает подбородком на зажатый у меня в ладони конверт.

— Досрочное освобождение за хорошее поведение. Тебе есть куда пойти, мальчик?

Забавно, что он называет меня мальчиком, потому что мне уже двадцать пять, и я давным-давно не мальчик. От дерьмовой жизни быстро взрослеешь. Если попав в тюрьму, ты еще не мужчина, то ты, черт возьми, точно им станешь, когда выйдешь.

— Э-э..., — я не могу связать и двух слов.

Такое чувство, что из меня только что вышибли всё дерьмо. Когда я вскрываю письмо и пробегаю глазами распечатку, то едва могу разобрать, о чем в ней говорится. Может, оно написано по-китайски, кто знает. Не потому, что я не умею читать — в школе я был круглым отличником, хотя и доставлял хлопот своим учителям — просто я не могу поверить в то, что сказал Мартинес.

Наконец-то я сваливаю из этой дыры.

Я получил условно-досрочное освобождение.

Кэсси. На мгновение я представил себе ее. Как я её целую. Трахаю на заднем сиденье моей машины, посасываю ей шею, слыша, как она тихонько стонет подо мной от удовольствия. То, как при взгляде на меня раньше загорались ее глаза.

Но потом я вспоминаю, как видел ее в больнице, в последний раз перед тем, как меня арестовали и бросили мою жалкую задницу в тюрьму. Когда наши взгляды встретились над ее впавшей в кому матерью, глаза Кэсси уже не загорелись. Господи, Кэсси, если бы ты только знала, как, черт возьми, я сожалел обо всём, что сделал.

****

В субботу я отсюда сваливаю. Через три дня.

В глубине души я чувствую, что не готов. И даже если мне жутко хочется выбраться из этого клоповника, проблема в том, куда я отсюда пойду. Я уже подумываю о том, не зарезать ли здесь кого-нибудь, чтобы мне не возвращаться в Ган-Крик и не встречаться с Кэсси и шерифом Кингом.

Напротив меня сидит охранник Рэмзи, тощий мужик лет пятидесяти в очках с толстыми стёклами и с пигментными пятнами на руках. Он выглядит не лучше, чем я себя чувствую, и это о многом говорит.

Если ты сдашься, или если тебя здесь долго продержат, то это место тебя сломает. За вождение в нетрезвом виде, повлекшее тяжкие телесные повреждения, меня приговорили к девятнадцати годам. Поэтому тот факт, что сейчас меня освобождают условно — это гребаное чудо. Я ещё не отсидел и половины срока.

Что касается удачи, я почти исчерпал лимит, но в моем случае единственным проблеском надежды оставалось то обстоятельство, что, хотя моя тупая, обдолбанная задница и слетела с дороги в реку на огромной скорости и с не пристёгнутым пассажиром, у меня всё же оказалось абсолютно чистое досье. Ни одного привода.

Шериф Кинг надавил на все суды, чтобы мне дали максимальный срок, и я не виню этого парня. Технически, я убил его жену, но она по-прежнему остаётся в вегетативном состоянии, когда не может ни есть, ни говорить, ни что-либо делать. Она даже не может себя убить, чтобы спастись от того, что я с ней сотворил. Теперь она просто мешок с костями, пролежнями и утками, и всё потому что я оказался настолько глуп, что сел за руль пьяным и обдолбаным, и помчал по шоссе.

Охранник Рэмзи откашливается, глядя на меня сквозь толстенные стёкла своих очков и, откусив бутерброд, начинает его жевать.

— У тебя уже есть что-нибудь на уме, парень?

Я качаю головой.

— Нет, сэр.

Он откидывается на спинку стула и, сняв очки, потирает переносицу. Рэмзи выглядит смертельно уставшим. Старше своих лет. Он постаревший и измученный от пребывания в подобном месте. Его сэндвич пахнет старой засаленной колбасой.

— Ты читал условия твоего условно-досрочного освобождения? — спрашивает он.

Я киваю, потирая рукой лицо. Бритвы здесь всегда чертовски тупые. Какой смысл бриться, когда у тебя всё равно остается лёгкая щетина? Но в то же время, если не бриться каждый день, то в результате твоё лицо зарастёт густой бородой. Здесь никому не нужны лишние волосы, только столько, сколько это необходимо. Я видел парней, у которых на голове не хватало кусков кожи, потому что они не хотели расставаться со своими сигаретами, и кто-то решил выдрать им за это волосы.

— Ты едешь домой. Устраиваешься на работу. Каждую неделю отмечаешься в Управлении шерифа. И если, сынок, ты этого не сделаешь, твоя задница так быстро вернется в эту чертову камеру, что ты решишь, будто тебе всё это только приснилось.

Я киваю, сжимая и разжимая кулак.

— Многие на твоём месте были бы сейчас гораздо счастливее, — говорит Рэмзи.

Я пожимаю плечами.

— Видимо, они не убивали жену шерифа.

От лица Рэмзи отливает вся кровь, и он опускает глаза на разложенные перед ним бумаги.

— Здесь сказано, что ты попал в тюрьму за вождение в нетрезвом виде и тяжкие телесные повреждения. Не за убийство.

— Это не было убийством. И она не умерла. По крайней мере, пока.

— Это еще что, черт возьми, за заявление, парень? Ты угрожаешь, что, если вернешься домой, она может умереть? Ты точишь зуб на эту женщину?

Я вздыхаю, потирая кроссовкой старый линолеум. Кто-то написал на полу маркером «Рэмзи — пизда». Очевидно, Рэмзи не читал мои бумаги, поэтому не знает, что случилось с мамой Кэсси. Никто никогда не читает бумаги.

— Никаких угроз, сэр. Она в критическом состоянии, вот и все.

Рэмзи открывает папку и вчитывается во что-то перед собой. Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть, но он ее закрывает.

— Стойкое дефективное состояние, — произносит он.

— Вегетативное, — не подумав, поправляю его я.

Он сердито зыркает на меня поверх очков.

— Я так и сказал. Парень, у тебя что, уши воском набиты?

— Да, сэр, — говорю я.

Он откидывается на спинку стула и долго изучает меня внимательным взглядом. От сидения в этом кресле у меня всё чешется, и мне нужно отлить, но я молча несу своё бремя и жду, когда этот парень заговорит.

— Расскажи мне, что произошло.

Я киваю.

— Это была автомобильная авария. Я…

Дело в том, что саму аварию я не помню. Вообще. Я помню лишь то, что выпил пару бокалов пива после футбольного матча. И отключился. Отвратительные звуки мнущегося металла и сирен. А затем очнулся в больнице в Рино, прикованный наручниками к металлической койке, у двери стоит коп. Врачи сказали, что, возможно, пройдёт некоторое время прежде, чем память вернётся, если вообще когда-нибудь вернется.

Прошло уже восемь лет, а я до сих пор не помню, какого черта сел за руль этой машины и поехал. Мой отец был алкоголиком. Он умер от печеночной недостаточности, когда мне было десять. Моя мама до сих пор любит крепкие напитки. Должно быть, у нас в генах заложено пить, пока не умрём.

Я не помню аварию, но хорошо помню её последствия, и вообще-то предпочел бы их не помнить.

— Ты что? — спрашивает Рэмзи, вырывая меня из воспоминаний.

— Я... выпил, сэр. Мне не следовало садиться за руль, но мне было семнадцать, и я был идиотом.

«Полным ебанутым идиотом», — хочу сказать я, но Рэмзи не любит, когда матерятся.

Плотно сжав губы, Рэмзи окидывает меня внимательным взглядом.

— Никакой выпивки, никаких наркотиков, и уж точно никакого вождения автомобиля. Ты находишь себе занятие, устраиваешься на работу, едешь домой, не притрагиваешься к алкоголю и держишь свою задницу подальше отсюда. Тебе ясно?

Я киваю.

— Да, сэр.

— Мне организовать тебе датчик слежения на лодыжке, чтобы ты не пил?

Я быстро мотаю головой.

— Нет, сэр. Я не собираюсь ничего пить.

— Когда Управление шерифа сочтёт нужным, ты должен будешь проходить выборочное обследование на предмет употребления алкоголя и наркотиков.

— Да, сэр.

— Бентли. Не лезь в неприятности, сынок.

— Не буду, сэр.

— Это твой второй шанс на честную жизнь. Не профукай его из-за какой-то слабости.

Я киваю. Я не профукаю.

— О чем, черт возьми, ты думал, садясь за руль с таким количеством мусора в крови?

Он имеет в виду огромную дозу Оксикодона, что бурлила у меня в крови, когда я, по всей видимости, отрубился за рулем.

— Понятия не имею. Я не помню.

Он задумчиво качается на стуле.

— Ты же знаешь, что тебе здесь не место, — говорит он.

Я ему не отвечаю, потому что уже не знаю. Когда-то давно мне хватало наглости думать, что я буду тем, кто разорвёт порочный круг и разрушит систему, но не теперь.

Он жестом указывает на дверь.

— Можешь идти.

Закусив внутреннюю сторону щеки, я поднимаюсь и, вернувшись в камеру, снова прокручиваю в голове эти слова. Пытаясь понять, как еще одиннадцать лет пребывания здесь сократились до семидесяти двух часов.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Кэсси

Настоящее время…

Шлёп.

Кто-то хлопает в ладоши. Резкий шлепок кожи по коже вырывает меня из глубокого сна.

Я открываю глаза и съеживаюсь от струящегося из окна резкого белого света. Идёт снег. Он искрится. Люди приравнивают снег к холоду, но отражаясь от белого снега под определённым углом, солнце может спалить вашу кожу дотла.

По случайному совпадению я тут же чувствую ожёг. Но отражающееся от снега солнце тут ни при чём.

Пара голубых глаз. Хмурый взгляд.

Дэймон. В дверях моей спальни, все еще сложив руки вместе, стоит мой отчим.

Вздрогнув, я втягиваю в себя воздух и сажусь; у меня кружится голова. На мне огромная футболка, попахивающая парнем, который трахал меня прошлой ночью. Стоящий передо мной отчим неодобрительно приподнимает брови.

— Доброе утро, — произносит он, с равной долей веселья и презрения. — Проснулась, наконец, тусовщица.

Я тру глаз основанием ладони. Чувствую себя разбитой, уставшей, словно меня переехали. Все тело кажется больным и вялым, голова словно набита ватой, и где-то на задворках сознания я помню, как глотала таблетки. Их горькое послевкусие всё еще осталось у меня на языке. Боже. У меня ноют запястья, на них проступают слабые синяки. Я беру правую руку в левую и насчитываю на ней пять синяков в форме пальцев, которые еще больше подчеркивают бледность моей кожи. Четыре с одной стороны, и один с другой. Четыре пальца и большой палец. Я задумываюсь, как их объясню. Если вдруг кто-нибудь спросит. Скорее всего, никто даже не заметит у меня коже этих отметин от больших, горячих ладоней, что крепко и неподвижно держали меня прошлой ночью.

Дэймон демонстративно откашливается. Я забываю о запястьях и, обернувшись, вижу, что он полностью одет для работы; на свету поблёскивает прикрепленная к униформе шерифа золотая звезда. Он чисто выбрит и пахнет хвоей и мятой, до меня от дверей моей спальни доносится аромат его одеколона. Под его хмурым взглядом, под его беспокойной манерой поведения я замечаю проблески мальчишеского простодушия. Интересно, что же тревожит его сегодня. С ним постоянно что-то не так.

— Сколько сейчас времени? — спрашиваю я.

Мой голос звучит тихо, хрипло. Я что, пила прошлой ночью? Мои подозрения подтверждает сохранившийся у меня во рту привкус несвежего виски, и мне приходится бороться с непреодолимым желанием вытереть язык уголком простыни. От одной мысли о бутылке Джека Дениэлса, я чувствую, как к горлу подступает тошнота. Не блевать. Только не блевать.

— Почти восемь.

Почти восемь? Черт! Я приподнимаю одеяло, чтобы встать с кровати. На мне нет нижнего белья. Замерев, я снова укрываю одеялом бедра. Я вижу, как он смотрит на мои колени, как в его голубых глазах мелькает что-то похожее на недоверие. Он делает шаг к кровати, и на одну ужасающую долю секунды я представляю себе, что он сейчас сорвёт с меня одеяло и увидит то, как я одета — вернее, не одета. И если это случится, он придёт в бешенство.

Однако тут решает вмешаться сама судьба. Спасибо тебе, вселенная. Я слышу жужжание рации, и из расположенной внизу кухни до меня доносится голос помощника шерифа Криса Маккалистера. Дэймон тоже его слышит и замирает на полпути.

Мы продолжаем сверлить друг друга взглядом, его пытливые глаза против моих, но тут радио снова с хрипом оживает. Тон голоса уже более настойчивый.

«Шериф Кинг, Вы меня слышите?»

— Внизу через пять минут, Кэсс, — с недовольным видом произносит Дэймон и, бросив последний взгляд на мои колени, поворачивается и уходит.

В следующую минуту я встаю с кровати и натягиваю на голые ноги новые трусики, от холодного воздуха моя кожа покрывается мурашками. Ган-Крик — самое холодное место в Неваде, а после Дня Благодарения станет ещё хуже. Скоро на перевале образуется лед, и ездить по нему будет опасно. Как и каждый год.

Как и в год аварии.

Кофе. Мне нужен кофе.

Я нахожу в одеяле свои скомканные пижамные штаны, словно их в спешке скинули. Скинули или сорвали, какая разница. У меня болит там внизу, и хотя большую часть самого действа я не помню, но довольно хорошо представляю, что произошло. Это было тихо, но уж точно не нежно.

Я тащусь вниз по лестнице, с каждым шагом у меня в груди усиливается чувство напряжения. По мнению моего отчима, опоздание — это смертный грех. Все должно быть идеально. Все должно быть вовремя. Всегда. Если вдруг что-то не соответствует установленному порядку, он раздражается. Если что-то идёт кувырком. Если что-то не вовремя. Я существо, у которого вечно всё кувырком, всё не вовремя и не по порядку.

У входа в кухню лестница заканчивается. У нас один из самых больших — и самых старых — домов в Ган-Крике, один из особняков первых золотодобытчиков. Все окна большие, прямоугольные и обрамляют вид на горы, пустынную тундру и снег.

На всё это прекрасно смотреть, если у вас хорошее настроение. Если же нет, то километры совершенно заброшенного пустого пространства только и ждут, чтобы поглотить вашу душу.

У меня плохое настроение.

— Эй, мечтательница, — говорит Дэймон, прерывая мои мысли.

Он потягивает кофе из старой кружки с Микки Маусом, которую купил мне дедушка, когда мне было одиннадцать, и мы с ним ездили в Диснейленд. Что-то кольнуло у меня внутри. Лучше бы ему не трогать эту кружку. Это, блядь, моя кружка. Лео в тюрьме, мама в коме, а теперь я даже не могу выпить кофе из кружки, которую подарил мне мой покойный дедушка. Мое унылое настроение становится просто поганым, вечно балансирующим на грани, и, почувствовав, как внутри меня закипает гнев, я крепко стискиваю зубы.

Я никогда не была склонна к приступам ярости, но я уже не та девушка, которой была до этого.

— Я приготовил тебе хлопья, — он выдвигает стул и указывает на него. — У нас десять минут.

Я делаю, как мне велят, всем своим видом изображая угрюмую падчерицу. Он все время говорит, что мне нужно сдерживать свой буйный нрав, но мой нрав — это всё, что от меня еще осталось. После аварии, после того, как Лео посадили в тюрьму, а мама просто ушла, во мне стало намного больше... злости. Я стала вздорной. Устраивала истерики. На людях.

«Тебе следует быть добрее к Дэймону, — не раз говорили мне люди. — Он поступает очень благородно, заботясь о тебе все эти годы, пока болеет твоя мать».

Пошли они на хер. Моя мать не болеет — она умирает. Мне двадцать пять лет, у меня мать с мёртвым мозгом, и я работаю официанткой в местной закусочной. У меня ничего не осталось. И мне нафиг не надо быть добрее.

Дэймон сидит напротив меня, красноречиво разглядывая нечёсаное воронье гнездо из светлых волос и мои впалые щеки. Его волосы, наоборот, хоть и короткие, но аккуратно причесаны, значок блестит, рубашка отглажена.

— Дерьмово выглядишь, дорогуша, — небрежно говорит он.

Я сую ложку в миску и сдерживаю рвотный порыв. Последнее, чего бы мне хотелось, это нечто полное молока и сахара. Моему несчастному желудку сейчас нужны сухие тосты или соленые крекеры, а лучше вообще ничего.

— А ты воняешь, как грёбаный сосновый лес, — бормочу я с полным ртом «Фруктовых колечек».

Запах его лосьона после бритья определенно не помогает моему желудку. Я смотрю на разноцветные хлопья у себя в миске и представляю, как плаваю где-нибудь в колодце или озере, как Карен. Не знаю, почему я вдруг подумала о Карен через девять лет после того, как ее обнаружили в колодце у Лео.

— Не выражайся, — прищурившись, говорит он. — Это не подобает воспитанной девушке.

Нажираться в хлам и трахаться посреди ночи, а потом ни хрена из этого не помнить — тоже не подобает воспитанной девушке, но об этом я не упоминаю. Моя жизнь стала бы довольно жалкой, заговори я об этом. Съев две ложки, я отодвигаю миску и встаю из-за стола в поисках кофе. Кофейник давно остыл, и оставшаяся в нем вязкая коричневая жидкость, мягко говоря, чуть теплая, но это лучше, чем ничего. Я вынимаю из шкафа другую кружку и ставлю ее на раковину. Глядя на блуждающего снаружи лося, я наливаю себе этого жидкого кокаина и делаю глоток.

— Ты снова похудела, — говорит Дэймон, прервав мои мысли и наблюдение за лосем. Тон его голоса становится мягче. — Меня беспокоит, что ты не ешь.

Он хочет, чтобы я доела. Я с большой неохотой снова сажусь на стул и ем хлопья, запивая их гигантскими глотками кофе, хотя практически уверена в том, что всё это напрочь лишено какой бы то ни было питательной ценности. Чтобы хоть как-то справиться с завтраком, я выпиваю две чашки кофеина, ни на секунду не отводя взгляда от ярко-голубых глаз Дэймона. Вот еще один пунктик, из-за которого он нервничает. Тарелки с оставленной едой и девочки, которые плохо кушают. Как-то он мне рассказывал, что в детстве ему никогда не давали хлопьев. Что он всё время голодал. И я должна быть благодарна за то, что он их мне купил. Знай он, что меня воротит практически от всего, что касается моих губ — за исключением алкоголя, конечно — он бы очень расстроился.

— На следующей неделе День Благодарения, — говорит Дэймон. — Ты купила индейку, как я тебя просил?

Я киваю. Я вру. Ничего я не купила. Потом куплю. Дэймон придерживается традиций, хочет жареную индейку и прочие атрибуты праздника. Ненавижу индейку. Честно говоря, я вообще ненавижу еду. От того немногого, что я для видимости ем, я избавляюсь при первой же возможности. Приятно контролировать хоть какую-то часть своей жизни; и, кроме того, чем я худее, тем меньше у меня сиськи и задница, тем меньше ко мне внимания со стороны мужчин. Я уже почти андроген со скулами, которыми можно резать стекло. За исключением длинных волос, с которыми я не могу расстаться, и сисек, которые, хоть и небольшие, но никак не хотят исчезать полностью, как бы я ни ограничивала потребление калорий.

— Забрать из аптеки рецепт?

— Да.

Я как всегда оставила его на столе в прихожей.

— Ты наколола дров?

У меня от неожиданности скрутило живот. Черт. Я всю неделю ходила в состоянии непонятной тревоги, чувствуя, что что-то забыла.

— Я собираюсь заняться этим сегодня вечером, — быстро отвечаю я. — Я была занята покупками.

Бесстрастное выражение лица Дэймона сменяется раздражением.

— От тебя никакого толку, — бормочет он.

— Совершенно, — закатываю я глаза.

— Кэсси. Ты даже не можешь без напоминания утром встать с постели. Ты как ребенок. Слабоумный ребенок.

— Надо говорить "психически неполноценный". Это более политкорректно.

Он так сильно хлопает ладонью по столу, что у меня подскакивает миска с хлопьями.

— Ты хоть знаешь, как, черт возьми, мне приходится работать, чтобы содержать этот дом? Чтобы оплачивать счета твоей матери? Покупать грёбаные рецепты того дерьма, что поддерживает в ней жизнь?

Я глотаю холодный кофе, ничуть не тронутая мученической речью Дэймона. Я работаю так же усердно, как и он, переворачиваю столы, когда могу — пашу в две смены, вкладываю каждый заработанный мною цент в мамино медобслуживание, в счета, в этот разваливающийся дом. Так что мне плевать на бедного Дэймона.

Впервые за всё утро я замечаю, что с одной стороны у него припухло лицо, а над правым глазом виднеется небольшой порез.

— Что у тебя с лицом? — спрашиваю я.

Он свирепо зыркает на меня.

— Одевайся, — произносит он и, допив последний глоток кофе, кривит лицо. — Кофемашина опять сломалась.

— Я практически уверена, что дело в непутёвых руках, — говорю я, наклонившись к кухонному столу. Затем, приподняв на машине крышку, снова ее захлопываю, чтобы она правильно зафиксировалась. Через секунду в стоящую внизу кружку начинает литься густой черный кофе

— Вот.

Дэймон смотрит на меня, совсем не впечатленный.

— Поторапливайся. Быстро. Или я отвезу тебя на работу в чём ты есть, — он жестом показывает на мою пижаму.

— Держу пари, клиентам это понравится, — отвечаю я, вставая со стула.

Внезапно я вздрагиваю от того, что мне в предплечье впивается рука и дергает с такой силой, что я перегибаюсь через стол.

— Это не смешно, — цедит сквозь зубы Дэймон, вплотную приблизив ко мне своё лицо. — Ты хочешь, чтобы все считали тебя городской шлюхой?

— Нет, — тихо говорю я.

Он сильнее сжимает руку.

— Знаешь, что случается с девушками, которые ведут себя как шлюхи?

— Да, — отвечаю я, встретившись с его стальным взглядом. — Думаю, примерно то же, что и с девушками вроде Карен.

— Карен?

— Убитая Карен, — уточняю я.

— Я знаю, какая Карен, — рявкает он, потирая ладонью челюсть. — Какого черта после стольких лет ты вдруг вспомнила об этой бедной девчонке?

Я пожимаю плечами.

— Не знаю. Это первая городская шлюха, которая пришла мне в голову. Если не считать мою мать до того, как она забеременела мной.

Он какое-то время молчит. Затем, по-видимому, успокоившись, Дэймон разжимает руку, и я спешу наверх.

В своей комнате я натягиваю джинсы, чистую рабочую рубашку с длинными рукавами и собираю в небрежный хвост длинные светлые волосы. Зимой функциональность превалирует над внешним видом, по крайней мере, для меня. У меня нет сил на все это дерьмо, вроде прихорашивания и тщательного подбора гардероба, на то, чем занимаются некоторые девушки. Такие девушки, как Карен Брейнард. Они тратят на это столько сил, и смотрите, к чему это приводит. Их увозят. Насилуют. Убивают.

В ванной комнате я не заморачиваюсь с макияжем. Макияж привлекает внимание, а мне меньше всего хочется, чтобы кто-нибудь слишком внимательно меня разглядывал.

Иногда мне кажется, будто я из стекла, а одежда, волосы и опущенные глаза — это единственное, что заслоняет меня от света, единственное, что мешает ему просочиться внутрь и показать всему миру, что творится у меня внутри. Кто ко мне прикасался. Кто в меня проникал.

Никто не должен узнать, что я сделала.

К тому же, я спокойно проживу без дополнительного бремени туши и румян.

Я апатично чищу зубы, у меня в черепе неумолимо раскалывается мозг — жаль, что я не помню, какие таблетки принимала прошлой ночью. Мне совсем ни к чему добавлять к списку моих достижений за этот год печеночную недостаточность, однако думаю, что если мне придется работать с этим жутким шумом в голове, я могу отключиться ещё до обеда.

Я выплевываю зубную пасту, радуясь тому, что химикаты с ароматом мяты уничтожили хотя бы вкус хлопьев, затем нахожу в верхнем ящике пузырёк с аспирином. Вытряхиваю на ладонь кучку крошечных белых таблеток и, закинув их себе в рот, проглатываю, даже не запив. Я замечаю в зеркале своё отражение: вся эта угловатость и кислое выражение лица, немного еле заметных веснушек на переносице — единственное цветное пятно на моей белоснежной коже. У нас здесь зимой не очень-то много солнца.

— Давай уже закругляйся! — кричит снизу Дэймон.

Как по сигналу, у меня начинает пульсировать голова. Я иду к кровати и снимаю с зарядки свой Айфон. Сразу вижу пропущенные звонки из закусочной, тревожную СМС-ку. Пофиг. Я скоро туда приеду.

Заранее готовясь к неприятностям, я бросаю последний взгляд на отражение в зеркале, натягиваю на волосы вязаную шапку и сбегаю по лестнице. Перепрыгивая через две ступеньки, я проношусь мимо Дэймона прямо к входной двери. Хватаю свой рюкзак с крючка и перекидываю его через плечо, страстно желая поскорее выбраться из этого дома, уйти от всего этого хотя бы на несколько часов.

Я дёргаю дверь. Заперто.

У меня ёкает сердце.

— Кэсси, — произносит позади меня Дэймон. — Ты ничего не забыла? То, что ты проспала, не освобождает тебя от твоих обязанностей.

Я устала. Я очень, очень сильно устала. Мне двадцать пять лет, а я такая же опустошенная, как и лежащая в конце коридора женщина, та, что носила меня девять месяцев, та, в которой больше нет ничего, даже собственной души.

По-прежнему стоя лицом к двери, я проглатываю свои аргументы.

Сбросив с плеча рюкзак, я поворачиваюсь к нему лицом.

— Иногда мне кажется, что если бы я постоянно тебе об этом не напоминал, ты бы заморила ее голодом.

Дэймон вручает мне пакет жидкой питательной смеси и, сделав глубокий вдох, я приближаюсь с ним к лежащему в конце коридора живому трупу. Может, он и прав. Может, я и впрямь заморила бы ее голодом. Всё гуманнее, чем столько лет поддерживать в ней жизнь, когда, на самом деле, она должна была умереть в той реке.

 

ГЛАВА ПЯТАЯ

Кэсси

Через пятнадцать минут, когда я залила жидкую смесь в ёмкость для маминого питания и доделала всё так, как любит Дэймон, он, наконец, выпустил меня из дома.

Сразу же после маминой аварии он забрал у меня все ключи, и теперь я провожу дни либо выставленной за дверь, либо взаперти. То, что ключи у него, означает, что я не могу уйти с работы пораньше и вернуться домой в середине дня, до того, как он закончит свою смену. Как-то я пару раз такое проделала, и теперь он устроил из дома бункер, типа Форт Нокс. (Форт-Нокс — военная база США, находится почти в центре военного городка Форт-Нокс — прим. пер.) И прежде, чем вы начнете бросать удивленные взгляды и считать на пальцах, да, вы всё верно поняли: я двадцатипятилетняя женщина, которая распоряжается своей жизнью не больше, чем какой-нибудь подросток.

Неудивительно, что я провожу дни в мечтах о том, как бы поскорей прикончить свою семью и свалить из города.

— Можешь попозже отвести меня в магазин? – спрашиваю я Дэймона, пока мы проезжаем с ним по мосту, па-бам, па-бам, мимо блестящего, замененного после аварии куска ограждения и подруливаем ко входу в гриль-бар «У Даны».

По иронии судьбы, я работаю в том же месте, где произошел несчастный случай. И вынуждена переживать это заново всякий раз, когда мне “посчастливится” посмотреть в окно и бросить взгляд на шоссе.

Дэймон закатывает глаза.

— Посмотрим.

Моя душа свинцовым грузом уходит в пятки. «Посмотрим» в большинстве случаев означает «нет».

— Мне нужно купить индейку, — твёрдо говорю я.

Он останавливается на парковке и поворачивается ко мне; я краем глаза вижу, как сияет его звезда шерифа. И как он только добивается такого идеального блеска, ума не приложу. Удивительно, что он не заставил меня полировать эту хрень. Она сверкает, как чертов Оскар. Атрибут власти. «Я держу этот город в кулаке». И он чертовски хорошо с этим справляется.

— Я думал, ты купила индейку вчера вечером.

Я качаю головой.

— Я забыла.

Он делает глубокий вдох и выдыхает. Он в бешенстве. Я вижу, как он обхватывает ладонями черный руль и сильно его сжимает. От холода костяшки его пальцев становятся розовато-красными, а не белыми, как я ожидала.

— Вчера вечером ты забыла, потому что начала пить еще в полдень.

— Вчера у меня рано закончилась смена. Что мне было делать?

Я тут же жалею, что соврала про индейку. Добром это не кончится.

— Что тебе было делать? — повторяет он. — Хм, давай-ка подумаем. Может быть, купить еды на День Благодарения, чтобы не умереть с голоду? К нам приедут гости.

Я фыркаю.

— К нам приедет твой придурочный брат.

Дэймон хмурится.

— Знаешь, помимо меня, он — твоя единственная семья.

Брат Дэймона — конченный псих.

— Он мне не семья, — отвечаю я и чуть не добавляю: «Как и ты».

Он долго на меня смотрит.

— Иногда я не знаю, что с тобой делать, — наконец, произносит он.

— Сам и покупай свою грёбаную еду, если так сильно этого хочешь, — отвечаю я, глядя на входные двери закусочной.

— Ты действительно хочешь об этом спорить, Кассандра?

— Да, — произношу я.

Он назвал меня Кассандрой. Блядь. Надо было вчера сходить в магазин.

— Прости, что? — рявкает он и прикладывает руку к уху. — Я не расслышал.

— Да, — на этот раз более решительно говорю я.

— Ты неблагодарная сучка, — злобно говорит он.

— Иди на хрен, — огрызаюсь я.

Не дожидаясь, когда Дэймон запрёт меня в машине, я быстро открываю дверь и выскальзываю наружу.

— Я с тобой не закончил, — говорит Дэймон, грозя мне из машины пальцем.

— Езжай, спаси с дерева котенка, или чем вы, деревенские копы, там обычно занимаетесь, — отвечаю я, со всей силы хлопнув дверью.

Перекинув рюкзак через одно плечо, я гляжу, как удаляется машина Дэймона, становясь все меньше и меньше, пока и вовсе не скрывается из виду. Я бросаю взгляд на полицейский участок, который расположен в том же ряду зданий, что и закусочная, и задумываюсь, куда это он отправился, если не туда.

И что она вообще в нем нашла? А, ну да. Лицо. Глаза. Парень — мечта. Пока не поживёшь с ним и не поймешь, что застряла с жалким ублюдком. Спасибо, мама.

Я глубоко вдыхаю зимний воздух, и холод обжигает мне легкие. Это приятно. На входе в закусочную, я вдруг вижу знакомое лицо, глядящее на меня из дерьмовой «Хонды», что стоит в трех парковочных местах от того ряда, с которого только что уехал Дэймон.

Я не знаю, убегать мне или улыбаться, поэтому не делаю ни того, ни другого. Прежде чем совсем разнервничаюсь и унесусь в противоположном направлении, я направляюсь к машине.

Тот, кто на меня смотрел, по-прежнему не сводит с меня глаз, но выражение этих глаз меняется. Дистанцируется. Думаю, он не ожидал, что я все-таки подойду к его машине.

— Пайк, — говорю я. — Ты все еще здесь живешь?

Это Пайк, младший брат Лео. Из-за того, что между днями их рождения прошло очень мало времени — а точнее, десять с половиной месяцев — мать называла Лео и Пайка ирландскими близнецами. В былые времена их мама не тратила времени попусту. Она выросла в Ган-Крике и после того, как к шестнадцати годам родила Лео, заимела еще полдюжины детей. В один прекрасный день она, весьма вероятно, умрет у себя в двойном трейлере, когда, наконец, так обкурится, что взорвет своё жилище ко всем чертям. Большинство ее взрослых детей разлетелись картечью, как можно дальше от Ган-Крика. Те, что помладше, насколько я знаю, все еще живут с ней. Должно быть, эта женщина начала рожать детей лет тридцать назад, когда у нее появился Лео, но на этом, конечно, не остановилась.

Пайк смахивает с глаз длинную челку. Он — бледная, готическая версия Лео. Они как день и ночь, но, вне всякого сомнения, братья.

— Нет. Я недавно переехал в Рино. Просто работаю.

А. Он торгует наркотиками. Замечаю на пассажирском сиденье потрепанный найковский рюкзак. Велика вероятность, что в нем полно дури. Я его не осуждаю. Это всё, конечно, его мама. Она достойна сожаления. Все эти дети, о которых она никогда не могла позаботиться. А что Пайк? Он просто делает всё возможное, чтобы выжить. Когда начинаешь жизнь в таком месте, как это, твои варианты очень ограничены.

— Есть новости от Лео?

Когда я выдавливаю из себя эти слова, у меня сжимается горло. Произнося его имя, оно почти болит. Лео. Это имя, которое и впрямь требует от тебя определенных усилий. Оно не такое простое, как Пайк или Кэсси. С Лео нужно задействовать язык, зубы, губы, щеки.

Пайк ерзает на сидении, и я замечаю, что он одет совсем не по погоде. То есть, совершенно. На нём свободно болтающиеся на его тощих бедрах джинсы, футболка (в такой-то мороз?) и тонкая хлопковая толстовка на молнии, какую обычно носят прохладным летним вечером.

— Пайк, тебе не холодно? Боже. На улице просто колотун.

Пайк оглядывает меня с ног до головы из-под своей черной чёлки и снова откидывает ее с лица.

«Да отрежь ты эту хреновину», — так и хочется сказать мне.

Но я этого не говорю. Ему хочется быть седьмым участником группы «Panic! At the Disco», и я вряд ли смогу его остановить.

— Шериф не велел мне разговаривать с тобой о Лео, — бормочет Пайк куда-то мне в живот.

Мне в грудь вонзается что-то острое и зарывается вглубь. У меня такое чувство, будто из легких высосали весь воздух.

— Что? Что ты имеешь в виду?

Лицо Пайка принимает страдальческое выражение.

— Неважно, Кэсси, мне нужно ехать. Меня ждёт мать.

— О, ну, ты ведь не хочешь испытывать терпение своей мамы, не так ли?

Он тянется, чтобы поднять окно, но я хватаю его за рукав. Он смотрит на мою руку, словно на какого-нибудь таракана, я затем раздражённо стряхивает ее со своего плеча.

— Думаешь, ты одна пострадала от того, что произошло? — шипит он. — Кэсси, Лео — единственный в нашей семье, у кого была долбанная работа. Единственный, кто контролировал свою жизнь. Поэтому да, мама ждет, когда я принесу ей гребаные продукты для ее гребаных детей, потому что она потратила все свои деньги на наркоту. Приятно было повидаться.

Я чувствую, как от моего лица отливает вся кровь.

— Прости..., — начинаю я, но он не даёт мне договорить.

— Если я не достану денег, ей на следующей неделе отключат электричество. Так что, раз не хочешь мне заплатить, чтобы я позвонил Лео и спросил, как у него дела, не мешай мне.

Я бы ему заплатила, будь у меня хоть какие-то деньги. Я бы заплатила.

Он поднимает стекло и заводит машину, глядя при этом куда угодно, только не на меня.

Я сжимаю по бокам руки, ярость рождает во мне что-то, что я едва могу сдерживать, оставляя во мне лишь желание колотить кулаками по капоту его машины до тех пор, пока он не сдастся и не расскажет мне что-нибудь о Лео. Что угодно. Он обо мне спрашивал? Он обо мне вспоминает? Любит ли он меня по-прежнему, даже если я и не достойна любви, даже если я стала ужасным человеком?

Однако я ничего у него не спрашиваю. Не кричу, не машу кулаками и не умоляю. Потому что никто на свете не сможет ответить на роящиеся у меня в голове вопросы.

«Я хоть когда-нибудь ещё его увижу?»

Судья дал ему девятнадцать лет, так что сомневаюсь.

Я поворачиваюсь и тащусь по серой снежной жиже к входным дверям закусочной. Сейчас я всё делаю на автопилоте.

Я иду в уборную для персонала и, засунув в рот два пальца, избавляюсь от несвежего кофе и хлопьев, затем собираю волосы в более приемлемый пучок. Горящая у меня над головой голая лампочка освещает мою бледную кожу, белки глаз с оттенком желтизны. И вены. Господи, я выгляжу совершенно обдолбаной. Сеточка лопнувших кровеносных сосудов во всех подробностях отражает мою ужасную диету и любовь к алкоголю.

Я задерживаюсь в уборной дольше, чем обычно, жую мятные леденцы, чтобы скрыть рвотное дыхание, потому что сегодня будет настоящий пиздец. Я уже это знаю, и позитивное мышление не поможет мне выбраться из этого переплёта.

Праздники крайне не милосердны к людям вроде меня, к тем, кто никогда не выбирался из города. Это время нежелательных напоминаний о том, что могло бы быть, время вьючных крыс, приползающих обратно в канализацию, обратно в гнездо, из которого они давно сбежали. Они тащат с собой мужей, жен и толстых младенцев, пахнущих сладким молоком и кремом для подгузников.

Они заезжают на парковку гриль-бара на блестящих арендованных машинах, потому что они сюда прилетели, потому что им пришлось уехать чёрти-куда, чтобы забыть, насколько безрадостно это место. И то, что они с тех пор вспоминают с ностальгией и в розовом цвете — ах, я вырос в таком милом местечке! — просто пустая реальность для тех, кто здесь остался.

На мгновение окунитесь в прошлое и возвращайтесь к своей блестящей новой жизни, но моя жизнь — именно такова. И когда те, кого сюда забросило, те, вместе с кем я выросла, те, кто раньше мне и в подметки не годился, смотрят на меня с пренебрежением, мне требуется вся моя выдержка, чтобы не выцарапать им глаза своими облупленными ногтями.

Говорят, «где посеяли, там и цвети», но зимой здесь всё увядает и умирает. Даже летом у меня зима. Зима не прекращается уже восемь лет. Я давным-давно сбросила лепестки и зарылась под слой снега, душащего это место.

Моя мама была большой поклонницей закона притяжения. У нее были все эти книги, вроде «Секрета» — и DVD, и тетради. Она стала самопровозглашенной фанаткой самоусовершенствования ещё задолго до того, как всё это дерьмо превратилось в тренд. Мама всегда говорила мне, что если сфокусировать на чем-то всё свое внимание, то это обязательно станет реальностью. Я уже, наверное, лет десять фокусируюсь на том, чтобы убраться из Ган-Крика, но ничего не меняется. Однако сила моего намерения очень сильна, потому что, похоже, я притянула к себе как раз то, с чем сегодня совсем не хотела пересекаться.

Пиздец.

Шелли Резерфорд и Чейз Томас. Они в кабинке, относящейся к моей секции, что в самой глубине зала, подальше от окон. Там тише, и столы занимают реже, поэтому я меньше зарабатываю, но, по крайней мере, когда я кого-нибудь обслуживаю, мне не нужно каждый раз смотреть на шоссе.

В выпускном классе Шелли была капитаном группы поддержки; Чейз — полузащитником, уступавшим по своему мастерству только Лео. Шелли всё такая же красивая, загорелая и стройная, но без болезненной худобы. Единственный излишек веса в ее теле — это беременный живот, такой гигантский, что, кажется, будто она разродится прямо в закусочной. Чейз с ней болтает и ласково гладит ее по животу, в то время как три их дочери, которым еще нет и пяти лет, прыгают на сидениях кабинки и разбрасывают повсюду пакетики с сахаром.

Они попадаются мне на глаза каждый раз, когда возвращаются в город, но обычно я лучше прячусь. Обычно, когда эти двое в очередной раз приезжают домой с совершенно новым ребенком, большим арендованным автомобилем и до неприличия огромным бриллиантом у нее на руке, в закусочной больше работников, которые могут забрать себе их стол. Я вижу у нее на животе его ладонь и больше не могу на это смотреть. Что весьма проблематично, поскольку именно в этот момент меня замечает Шелли.

Ее глаза потрясённо распахиваются, а затем в них отражается жалость.

«Да пошла ты на хрен, сучка».

— Кэсси, — отпихнув руку Чейза, произносит она и изображает на своём красивом лице улыбку лично для меня. — Я так рада тебя видеть. Как поживаешь?

Моя лучшая подруга. Теперь она чужой мне человек.

Я улыбаюсь, надеясь, что мята делает своё дело, и мое дыхание не отдаёт рвотой.

— У меня всё хорошо, — вру я, взглянув на Чейза, который надевает свою пластиковую улыбку и машет мне рукой. — У меня, правда, все хорошо.

Прежде чем принять у них заказ, я болтаю с ними о том, о сём. Шелли может с лёгкостью общаться с кем угодно. Она всегда это умела. С детского сада и до окончания школы Шелли была моей лучшей подругой. Если не считать ее ежегодных посещений родственников, мы не разговаривали с ней уже шесть лет с того самого дня, когда она уехала из города, чтобы вслед за Чейзом поступить в колледж, который в своё время выбрали мы с Лео.

— Как твоя мама? — спрашивает Шелли.

— Ей гораздо лучше, — лгу я. — Врачи говорят, что она может очнуться в любой момент.

Шелли бросает взгляд на Чейза. Эти двое думают, что я не замечаю тех незримых слов, которыми они обмениваются, но я знаю о незримых словах всё. Они уверены, что я вру.

Меня спасает раздавшийся с кухни звонок.

— Я сейчас вернусь, — говорю я.

Разглаживая фартук, я подхожу к стойке выдачи и беру кучу тарелок.

Пока я жду, когда повар Эдди положит в тарелки «большой завтрак Даны», ко мне у стойки присоединяется Аманда, дочь владельцев закусочной. Аманда — дипломированная медсестра, на несколько лет моложе моей мамы. Когда ее родители, Дана и Билл, в отъезде или не здоровы, она подменяет их в закусочной. Аманда красивая, у нее рыжие волосы, крупными кудрями струящиеся у нее по спине. На бледном лице немного веснушек и большие, светло-голубые глаза, которые часто задерживаются на моем отчиме, когда он заходит, чтобы забрать меня после смены. Или когда она приезжает к нам домой. Пару раз в неделю она работает сиделкой моей мамы, моет ее, переворачивает, чтобы избежать пролежней, и следит за правильным подбором ее лекарств. Я видела, как мало Дэймон ей платит — по его словам, всё, что он может себе позволить — и уверена, что Аманда делает всё это только потому, что они с моей матерью были близки. Плюс, ей нравится мой отчим. Она всегда умудряется заканчивать свою смену именно тогда, когда он за мной заходит, или завозит к нам домой вещи ближе к обеду.

Полицейский участок находится всего в нескольких сотнях метров от закусочной, что очень удобно для Дэймона. Он часто здесь бывает, намного чаще, чем следует. С назревшей в этом городе проблемой метамфетамина, он со своим помощником Маккалистером должен быть повсюду. Я знаю, где он должен быть, по мнению медсестры Аманды. В её постели. Однако даже в свои зрелые тридцать девять лет она остаётся женщиной с твёрдыми моральными принципами, и мне известно, что ей не хочется вторгаться на территорию моей матери, пока та не покоится под землей. Она терпеливо ждёт. Моя мать находится на грани смерти уже восемь лет.

Никому не хочется прослыть шлюхой, которая спит с мужчиной в то время, как его жена лежит в коме, и за нее дышит машина. Но при этом, никто другой не стал бы так долго ждать. Она вроде как милая и в то же время жалкая.

Она что-то говорит, но я её не слушаю. Вместо этого я составляю в голове список того, что мне нужно купить на ужин в честь Дня Благодарения.

Батат.

Индейку.

Клюквенный соус.

«Как, черт возьми, мне сделать клюквенный соус?».

— Кэсси, — мое планирование праздничного ужина обрывает голос Аманды.

Я возвращаюсь к реальности и, не ответив, поднимаю глаза. Я уже уяснила, что больше всего на свете люди ненавидят неловкое молчание, и если я не поспешу его заполнить, это неминуемо сделает кто-нибудь другой. Она вглядывается мне в лицо; у нее в глазах больше беспокойства, нежели злобы.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

Я откашливаюсь и беру со стойки тарелки.

— Я в порядке.

Я изображаю на лице выражение расслабленной суки, спокойно окидываю ее взглядом, и она присматривается ко мне повнимательней.

Так я теперь действую на людей.

— Оке-ей, — произносит она, первой отводя взгляд.

Я снова выиграла. Как всегда. У меня был хороший учитель.

У меня замерзли ноги. Этим утром я не очень тепло оделась, а от выпитого вчера вечером алкоголя у меня раскалывается голова. Я, как могу, дожидаюсь конца смены, размышляя о том, удастся ли Лео поесть индейки на День Благодарения.

Очень сомневаюсь. Это кажется мне несправедливым, даже при том, что он в тюрьме. Однако полагаю, что моей маме праздничный ужин тоже не светит. Она будет питаться через трубку, дышать через трубку, гадить через трубку, и, в итоге, мы уберем все эти трубки, чтобы бедная женщина смогла, наконец, умереть.

Я не понимаю, почему мне так хочется узнать хоть что-то о жизни Лео. Почему меня тянет к Пайку. Почему меня так бесит, что он ни слова мне не сказал. Потому что я должна забыть о существовании мальчика, которого так любила.

Я ужасный человек. Потому что, даже при том, что из-за Лео моя мать находится при смерти, я все равно сделаю все, что угодно лишь бы еще раз почувствовать на губах его пальцы.

С кухни раздается звонок. Голова пульсирует. Я снова забираю тарелки, расставляю их по столам и опять сталкиваюсь с Амандой.

— Кэсси, — говорит она. — У тебя ещё два стола ждут, когда им принесут воды и хлеба. Тебе помочь?

Она относится ко мне добрее, чем я того заслуживаю. Ее голубые глаза полны искреннего беспокойства.

— У меня болит голова, — взглянув на шоссе, говорю я. — У тебя есть аспирин?

Кажется, это ее встревожило.

— Кэсси, у тебя всегда болит голова. Ты была у врача? — она слегка наклоняется. — Ты ела? Спала?

Протянув руку, она нежно трогает мой лоб тыльной стороной своей ладони. От внезапного участливого прикосновения, от такого непривычного ощущения, я вздрагиваю. Она видит мою реакцию и медленно отводит руку.

— Я волнуюсь за тебя, Кэсси, — говорит она. — Это нелегкое время года…

Она замолкает, вглядываясь мне в лицо.

— Пожалуйста, не волнуйся.

Я сглатываю вставший в горле ком, размером с теннисный мяч. Я не собираюсь плакать лишь потому, что кому-то не все равно. Она просто делает свою работу. Я имею в виду, что, если я вдруг повешусь в туалете, когда здесь полно народу, ей за это здорово влетит. Всё это не волнует ее настолько, чтобы как-то изменить моё положение.

Она опускает глаза на синяки у меня на запястье. Я не хочу об этом говорить.

— Мне просто нужен аспирин, — твердо говорю я.

— Знаешь, есть люди, которые могут тебе помочь, — произносит она.

Я не могу сдержать проступающую у меня на лице ухмылку. Кажется, Аманда в ужасе.

— Думаешь это смешно? — раскрасневшись, спрашивает она.

Я пожимаю плечами.

— Типа того. У тебя есть аспирин, или мне сходить в подсобку?

Вот если бы я могла раздобыть несколько таблеток кодеина, что были у Пайка…

— Держи.

Она сует руку в карман своего фартука и, достав оттуда пузырёк аспирина, вытряхивает на ладонь несколько таблеток.

— Если ты и дальше будешь есть их, как конфеты, у тебя разовьется язва желудка, —предупреждает она, но в ее словах нет никакой силы.

— Спасибо, — говорю я и, забросив в рот таблетки, проглатываю их прямо так.

Я ей улыбаюсь, но она остается суровой.

Это потому, что моя улыбка больше не затрагивает глаза. Это просто бессмысленное движение мышц, натягивающее кожу у меня на черепе.

— Восьмой и тринадцатый столики, — говорит она, сунув мне в руки два стакана воды.

Для человека, который всего пять минут назад так за меня волновался, у нее вдруг пропадает всякое желание на меня смотреть. Я понимаю. По той же самой причине мне самой хочется прикрыть дома все отражающие поверхности. Я бы ни за что не смотрела на Кэсси Карлино, если бы она с немым укором не таращилась на меня из каждого зеркала.

Я поссорилась с Лео. Он разбил машину, в которой была моя мать.

Тяжесть моих грехов — это бремя, которое терзает меня каждый раз, когда я вынуждена смотреть на свое лицо.

Я несу к столам воду и корзинки с хлебом и терпеливо жду, когда в моих венах закипит аспирин.

Когда подходит моя очередь на перерыв, я иду в туалет, достаю свой Айфон и нахожу учетную запись Шелли в Инстаграм. Это совсем не трудно. Тринадцать минут назад она зачекинилась в закусочной, самый последний пост — её селфи со своей драгоценной семейкой. Копаю дальше. Они живут в Майами. Чейз играет в футбол за команду, в которую до аварии взяли Лео. Я уже все это знаю. Прокручиваю ее фотографии отдыха у бассейна, ее живот больше всего остального тела. Там же фотографии ее дочерей, поедающих мороженое, ее гребаного блога о стиле жизни, детской футбольной майки, которую она повесила над кроваткой ожидаемого прибавления семейства. У меня горит и покалывает кожа, и я представляю, как все они попадают в ужасную аварию и умирают. Всей семьёй, потому что это жизнь, которая должна была быть у нас с Лео. Я ненавижу Шелли. Ненавижу их всех. Интересно, она и впрямь верит, что заслуживает всего того, что у нее есть, хэштег #такчертовскиповезло, или же ей известно, что она — утешительный приз? Я нажимаю на своем телефоне кнопку, чтобы мне приходили уведомления каждый раз, когда она что-нибудь постит. Ну, что тут скажешь? Мне не нужна нормальная еда, потому что я упиваюсь самоедством.

Выйдя из туалета, я вижу, что они ещё там. Я несу им десерт, у меня на руках балансируют туда-сюда тарелки с пирогами и мороженым, Чейз бросает взгляд на Шелли.

— Кэсси, — говорит она, взяв меня за руку после того, когда я поставила перед каждым из них по тарелке. — В следующую субботу у нас будет вечеринка. Всего несколько человек. Ты должна прийти.

— Если, конечно, ты не занята, — быстро вставляет Чейз.

Я бросаю на него взгляд. Ему очень, очень не по себе от одной мысли, что я где-то неподалёку. Может, потому что он трижды за одну ночь трахнул меня на трибунах после того, как Лео посадили в тюрьму, а Шелли уехала в лагерь болельщиц. Или, может, это произошло на той вечеринке, когда я отсасывала ему в кладовке и сглатывала, потому что Шелли считала минет чем-то отвратительным.

— Конечно, — отвечаю я, сжав руку Шелли. — С удовольствием.

Я оглядываюсь на Чейза и, облизав губы, улыбаюсь. Он делает вид, будто разнимает воображаемую ссору между двумя дочерями. Конечно же, я приду. Ему так просто меня не забыть.

Пока они заканчивают десерт, я, укрывшись за кухонной стойкой, наблюдаю за их столом. Часов в десять утра, когда они, наконец, собрали всех своих детей, чтобы уйти, в закусочную врывается трио старшеклассниц.

Среди них Дженнифер, младшая сестра Чейза. Она работает здесь в вечернюю смену ради лишних карманных денег. Не то, чтобы она в них нуждалась. У нее богатая семья. Я читала в «Бизнес Инсайдер», что чистый доход Чейза составляет пятнадцать миллионов долларов. Здесь ей крупно повезет, если она заработает пятнадцать долларов чаевых, но я думаю, что она молода, красива и горяча в стиле Ланы Дель Рей. Я смотрю, как она визжит от восторга и поднимает одну из малышек, в то время как две её подруги терпеливо стоят рядом и трахают глазами ее брата — звезду футбола. Все всегда хотят знаменитостей. Не я. Каждый раз, когда я позволяла Чейзу Томасу трахать меня у стены раздевалки по вечерам, когда Шелли работала в этой самой закусочной, а я притворялась, что сижу дома, он едва мог продержаться, чтобы успеть надеть презерватив.

 

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Кэсси

После окончания этой адской смены меня забирает Дэймон. Мы покупаем замороженную индейку на следующую неделю и в молчании едем домой. Кажется, его снова что-то беспокоит, потому что он так сжимает руль, словно это чья-то шея, которую ему хочется сломать.

Разложив продукты, я отправляюсь в мамину комнату, в это импровизированное сочетание мебели и окон, которое раньше было нашим с ней укромным уголком. Нам бы никогда не удалось поднять ее больничную койку по узкой лестнице, и к тому же, думаю, Дэймон предпочитает, чтобы она находилась подальше от него.

Я кормлю маму через питательную трубку, а затем чищу в раковине все её катетеры и оборудование. Когда я возвращаюсь в комнату, Дэймон уже там. Он отодвинул старое кресло к дальней стороне кровати, тихо работает телевизор, спортивный канал фоновым сопровождением заглушает тишину и то, как при дыхании хрипит у мамы в груди.

Он всегда так делает. У него есть какое-то шестое чувство, которое подсказывает ему, что я собираюсь поговорить с мамой, и он обязательно должен при этом присутствовать. Я не обращаю на него внимания, присаживаюсь на край кровати и нежно прижимаюсь ухом к ее груди.

— На улице идет снег, — шепчу я.

Когда я слышу, как медленно бьется в хрупкой маминой груди её сердце, у меня начинает щипать в глазах.

«Почему бы тебе не очнуться?»

Я крашу маме ногти ярко-розовым лаком и вру ей. Я говорю ей, что собираюсь сделать новую прическу. Говорю, что видела в закусочной Чейза и Шелли. Говорю, что счастлива, потому что, даже если я почти всё время и желаю ей смерти, мне не хочется, чтобы она умерла, зная, как чудовищно несчастна ее дочь.

Даже если это не имеет никакого значения, и её, может, и вовсе здесь нет, я не хочу, чтобы она знала, какой конченой дурой я оказалась.

Дэймон смотрит на меня с другой стороны кровати. Он откинулся на спинку кресла и, скрестив ноги, положил их на край койки. Вокруг нас гудит болтовня о футбольном матче, а может быть, это вообще бейсбол. Я понятия не имею, кто в какую игру играет, и мне все равно. Он отворачивается к экрану, совершенно не тронутый видом лежащей между нами женщины. Он никогда ничего не говорит маме. Его жене.

— Ты не должна лгать своей бедной матери, Кассандра, — рассеянно произносит Дэймон, затем забрасывает себе в рот карамельки и увлеченно их жуёт, глядя, как одна из команд забивает гол, или очко, или что там еще. Лучше бы его здесь не было. Лучше бы его никогда здесь не было.

— Тогда почему бы тебе с ней не поговорить? — резко спрашиваю его я. — Почему бы тебе не сказать ей правду?

Забыв про игру, он бросает на меня пристальный взгляд.

— Чтобы твоя мать узнала, каким грандиозным разочарованием оказался ее единственный ребенок? — холодно спрашивает он.

— А как насчет ее мужа? — бросаю в ответ я. — Думаю, разочарование — это не то слово, как считаешь?

И тогда он произносит слова, которые вонзаются мне в живот, словно свинцовые пули.

— Если бы не ты, Кассандра, она всё еще была бы жива, — его слова холодны, тон размерен. — Если бы не ты и не твой грёбаный бездельник-бойфренд, она все ещё была бы сама собой, а не этим мешком с костями, с которым мы теперь по твоей милости вынуждены тусоваться.

У меня начинает жечь горло от скорби и сокрушительной вины. Он прав. Раньше я ему не верила, когда он говорил мне, что Лео из-за меня слетел с дороги той ночью, но это именно так. Если бы я не поссорилась с Лео, он бы не разозлился. Он бы не сел за руль после того, как пил весь день. Он бы не стал принимать таблетки. Нас бы здесь сейчас не было. Я соскальзываю с кровати и возвращаюсь на кухню. Мне на самом деле нужно больше времени проводить с мамой, но много ли скажешь человеку, который не приходит в себя.

Я чищу на кухне картошку, когда вдруг раздается стук во входную дверь. У меня внутри вскипает адреналин, а потом растекается по телу, незаметным ниндзей проникая в каждую клетку моего существа до тех пор, пока у меня в руках не начинает дрожать овощечистка. К нам никто никогда не заходит. Только Рэй, брат Дэймона, но он будет здесь не раньше завтрашнего дня. На какой-то момент мною овладевает паника, когда я представляю на пороге охваченную неуместным чувством жалости Шелли или, может, Аманду, которая решила меня проведать.

Услышав в коридоре голос Криса, я, облегченно вздохнув, снова принимаюсь за картошку. Конечно же, никто не придет меня проведать. Слава тебе, Господи.

На кухню входит Дэймон, за ним плетётся Крис. Несмотря на то, что мы с ним одного возраста, он совсем как мальчишка и всегда выглядит так, словно увидел что-то неприятное. А может, это просто потому, что когда я его вижу, он смотрит на меня? В любом случае, он — довольно странно смотрится в роли полицейского маленького городка. Я представляю его бухгалтером... или вампиром. Он бледный и долговязый, и когда я трахалась с ним в выпускном классе, он просил меня очень сильно его укусить. Так сильно, чтобы у него пошла кровь. Это было немного жутко, но в то же время очень горячо.

Он кажется напряжённым, как будто ему не хочется здесь быть.

— Эй, — улыбаюсь я и, взглянув на Криса, нечаянно рассекаю себе кончик пальца.

— Чёрт! — бормочу я себе под нос, проклиная свою неуклюжесть.

Да, я порезалась, причём глубоко. Посасывая палец, я встречаюсь взглядом с Дэймоном. Он смотрит на нож, потом на меня, затем качает головой и исчезает в гараже.

— С тобой всё хорошо? — спрашивает Крис.

— Я в порядке, — отмахиваюсь я, разговаривая с полным ртом крови. — Ты что, работаешь сверхурочно?

Черт, порез глубокий. Слишком глубокий, чтобы просто его посасывать и надеяться, что кровь остановится. Гадость. Я хватаю кухонное полотенце и, обмотав им руку, выдвигаю все ящики в поисках аптечки.

— Просто надо кое-что забрать, — говорит Крис.

Я прохожу мимо него и понимающе киваю. Я вспомнила, где у нас лежат бинты. Я тихо иду босиком по коридору в комнату моей матери, палец начинает пульсировать.

— Есть какие-нибудь планы на День Благодарения? — кричу я Крису, копаясь в ящике у маминой кровати.

Мучившая меня с утра головная боль, наконец, утихла, и я чувствую себя немного лучше — значит, немного поговорим. В дверном проеме появляется Крис и останавливается у линии, где полированный деревянный пол утыкается в коричневый ковер.

— Да просто обычные семейные дела, — говорит он, бросив взгляд на маму.

— Ты можешь зайти, — говорю я и, махнув ему рукой, открываю другой ящик. — Она тебя не укусит.

Тут я вспоминаю, как кусала его тогда, и изо всех сил стараюсь не рассмеяться. Всё становится еще хуже, когда я поднимаю глаза на Криса и вижу, что он тоже прикусывает губу, явно подумав о том же самом. Он суёт руки в карманы джинсов и, похоже, не может дождаться момента, чтобы отсюда свалить. Поэтому, когда он подходит ко мне и предлагает свою помощь, меня охватывает нечто вроде шока. Он видит, как я вожусь с упаковкой лейкопластырей, и протягивает руку.

— Вот здесь. На них на всех теперь эти чертовы защитные пломбы.

Я безмолвно, вручаю ему упаковку, и он с лёгкостью ее открывает.

— Держи, — говорит он, снимает с лейкопластыря плёнку и протягивает его мне.

— Спасибо, — отвечаю я, прижав кровоточащий порез к маленькой белой прокладке внутри пластыря, и Крис оборачивает им мой палец.

Это самое приятное, что кто-либо делал для меня за долгое время.

— Кэсс, можно задать тебе вопрос? — неожиданно говорит Крис.

Я поднимаю на него глаза.

— Конечно.

Он так серьезен, что я начинаю беспокоиться.

— Почему бы тебе не поместить твою маму в лечебницу? Я имею в виду, тогда ты могла бы жить своей жизнью. Подальше отсюда. Подальше от Ган-Крика.

Он оглядывается на нее, будто не хочет, чтобы она это слышала, что само по себе смешно, так как в ее состоянии уже невозможно ничего слышать.

— Извини, — быстро добавляет он. — Просто ужасно о таком спрашивать.

Я качаю головой. Это первый за долгие годы нормальный разговор с человеком, не считая Дэймона? Да. Это он.

— Все в порядке, — отвечаю я. — Ничего ужасного. После аварии мы привезли ее домой из больницы скорее для паллиативного ухода. Врачи говорили, что она быстро умрёт. Я часто думала о лечебнице.

— Так почему бы тебе этого не сделать? — настаивает он.

Посмотрев на мать, я печально улыбаюсь. Когда-то она была такой красивой.

— Потому что там она умрет. Это разобьет ей сердце, и она умрет в одиночестве, а мне придется жить, зная, что я убила свою собственную мать.

Мы возвращаемся на кухню, и Крис неловко топчется рядом. В этом доме неловко всем, кроме его обитателей. Это как, когда переступаешь порог какого-нибудь жилища, и у тебя из легких испаряется весь воздух. Ты бродишь там и одновременно задыхаешься, пока, наконец, не выходишь на улицу. Откашлявшись, ты, наконец, набираешь полную грудь морозного зимнего воздуха и благодаришь Бога за то, что тебе не нужно здесь жить.

Я беру нож и, промыв его под краном, возобновляю резку овощей. Дэймон гремит в гараже. Крис меряет шагами кухню. Я режу. Сквозь мой хлипкий пластырь просачивается кровь. Я наблюдаю за тем, как ходит туда-сюда Крис.

Крис — милый мальчик. Ну, теперь уже мужчина, так ведь? Хороший, обычный парень. Одинокий. Какое-то мгновение я оцениваю его, гадая, сколько времени мне понадобится, чтобы вернуться в кабинет и убить свою мать. Она и так всё равно, что труп, верно? Один взмах ножом, и она сможет, наконец, обрести покой. А потом останется только Дэймон.

Я могла бы застать его врасплох и, еще до того, как он заметит, что я ее убила, воткнуть нож ему в живот. Потом я села бы в машину помощника шерифа, и мы с ним поехали бы на ужин к его семье, пока моя – тихо разлагалась бы здесь.

В смысле, я никогда бы такого не сделала.

— Кэсси, говорит Дэймон.

Я отрываю взгляд от зажатого у меня в руке ножа.

Криса уже нет. С подъездной дорожки до меня доносится звук его удаляющейся машины. Я снова отключилась, в последнее время со мной так часто бывает.

— Кэсси, — повторяет Дэймон, на этот раз его тон более резкий.

Он забирает у меня нож и кладёт его на кухонный стол.

— Ты забрызгала кровью всю еду.

Пластырь оказался совершенно бесполезным, картошку придётся выбросить. Я заматываю руку другим полотенцем, и Дэймон отводит меня к раковине. Он снимает полотенце и держит мою руку под проточной водой, чтобы смыть кровь и получше рассмотреть мою нанесенную самой себе рану. Она глубокая. И мерзкая. Вода больно щиплет, но я не произношу ни слова.

— Нужно отвезти тебя к врачу, — говорит Дэймон и тихо бормочет:

— Боже мой. Она глубокая. Тебе нужно наложить швы.

Я смотрю на оставленный на столе нож и думаю, где сейчас Крис.

 

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Лео

В «Лавлоке» начос не подают.

Но их подают в гриль-баре «У Даны». Тягучий, густой сыр, такой желтый, что почти оранжевый. Домашняя сальса Даны, свежий гуакамоле... Когда официантка ставит их передо мной, это сравнимо только с сексом. Все время держа ухо востро, я прячусь в задней кабинке закусочной, надвинув на глаза бейсболку, чтобы меня не увидел никто из знакомых. Меня отпустили домой, но мне не нужно отмечаться в Управлении шерифа до утра понедельника, к тому же я знаю, что когда меня увидит мать, начнётся тот ещё балаган. Поэтому я решил, что поеду к расположенному в миле отсюда участку моей мамы живописным маршрутом от остановки рейсового автобуса, что возле закусочной. И я, блядь, не тороплюсь.

Я не пропускаю ничего, что творится вокруг: шипение люминесцентных ламп наверху, доносящиеся с кухни прерывистые звуки и шипение, слышу, как ставят и снимают с огня еду. Звонок вызова официанток, сообщающий им, что блюда готовы к подаче. Даже с верхним освещением и висящими над каждым столом барными лампами, здесь очень темно. Очень темно по сравнению со свежевыбеленной тюремной камерой. Подо мной мягкое сиденье, настолько мягкое, что от этого начинает болеть спина. Я не привык к комфорту. Не привык к одиночеству.

Мне нравится быть одному, но в то же время, это ужасно. Никто не говорит мне, когда есть. Когда принимать душ. Когда спать. Только я и стоящая передо мной чашка черного кофе, а теперь ещё и начос, такие сексуальные, что от одного их вида я готов кончить в штаны. Их придвигает ко мне бледная, стройная рука, и я, словно в замедленной сьемке, скольжу по этой руке взглядом к ее владелице.

У края моей кабинки стоит красивая девушка. Ей не больше семнадцати, но у нее тело женщины. Ярко-розовая фирменная рубашка гриль-бара «У Даны» трещит под напором сисек; пуговицы у нее на груди изо всех сил пытаются их сдержать. На губах блеск с мерцающими блестками. Когда мой взгляд, наконец, останавливается на ее выразительных карих глазах, она смотрит на меня так, будто всё это ее забавляет.

— Еще кофе?

Я тихо смеюсь.

— Я тебя знаю.

Она подливает мне в кружку кофе и улыбается, морща при этом нос.

— Ты ведь в Ган-Крике. Уверена, ты знаешь здесь всех, Лео Бентли. Добро пожаловать домой.

Это младшая сестра Чейза.

— Дженни. Господи, когда я видел тебя в последний раз, тебе было, сколько… десять?

Дерьмо. Я пялился на девушку, с которой нянчился в пору, когда она еще носила подгузники.

— Думаю, восемь, — отвечает она. — Мне только исполнилось шестнадцать.

— Серьезно?

Мой член твердый, как гранит. Он восемь лет не был в женщине. У меня не должно было возникнуть стояка от взгляда на шестнадцатилетнюю девочку, но когда я увидел в меню начос, у меня тоже возник стояк. Поэтому, я попытаюсь себя простить. А потом найти кого-то более подходящего мне по возрасту, чтобы как можно скорее потрахаться. Мне уже сейчас жаль эту девушку, кем бы она ни оказалась, потому что я либо продержусь всего секунд десять, либо так ее оттрахаю, что она увидит звезды.

Раньше мы с Кэсси тайком выбирались в поля и занимались там сексом, а затем, с трудом натянув на себя одежду и отдышавшись, смотрели на падающие звезды. Потом я все испортил.

Внезапно всё мое возбуждение как рукой сняло.

Я беру с тарелки ломтик кукурузных чипсов и подношу его ко рту, но тут Дженнифер заговорщически оглядывается по сторонам. Она ставит кофейник на край стола и, скользнув в кабинку, усаживается напротив меня.

— Я удивлена, что ты здесь, — говорит она. — Ты ведь знаешь, что Кэсси по-прежнему тут работает, да?

Волосы у меня на руках встают дыбом, словно кто-то ударил меня электрошокером. Я озираюсь по сторонам, пытаясь сжаться до таких размеров, чтобы она меня не заметила.

— Не волнуйся, она работает в утреннюю смену, — произносит Дженнифер и, взяв стоящую рядом с сахаром перевернутую кружку, наливает себе кофе.

— Тебе разве не нужно работать? — спрашиваю ее я, глядя на то, как она бросает в кофе три кусочка сахара и начинает их размешивать.

— А тебе разве не нужно быть дома? — спрашивает она в ответ.

Я морщусь, не зная, что сказать, мечтая, чтобы она скорее ушла и я, наконец, мог бы запихнуть эти гребаные начос себе в рот, а не благовоспитанно их надкусывать, как сейчас.

— Как твой брат? — спрашиваю я между глотками.

— Богатый и надоедливый, — пренебрежительно взмахнув рукой, говорит Дженнифер. — Он женился на Шелли, ты знаешь. У них три дочери, и она снова беременна. Они продолжают говорить, что хотят сделать сюрприз, но все и так знают, что они не остановятся, пока не родится мальчик. А значит, следующим ребенком будет девочка.

Беседа с девушкой-подростком после восьми лет мужских разговоров, приправленных случайными фразами, какими удавалось перекинуться во дворе с надзирательницей, режет слух. Я практически чувствую, как вращаются у нее в голове винтики, но они так быстро жужжат, что я не могу сосредоточиться. Я и забыл, как девушки любят поговорить.

— Может, у них будет мальчик, — говорю я, отодвигая начос и потягивая кофе.

Он крепкий и невероятно горький.

Дженнифер приподнимает идеально ухоженные брови.

— Если чего-то так сильно хочешь, то никогда этого не получишь, — говорит она, затем выскальзывает из кабинки и, позабыв о своей кружке, подхватывает кофейник. — Просто так устроен мир.

Она кивает подбородком в сторону лежащего на соседнем сидении рюкзака, в котором все мои пожитки и сто долларов единовременного денежного пособия.

— Как ты доберешься домой? — спрашивает она. — Тебя заберет Пайк?

— Пайк сейчас живет в Вегасе, — отвечаю я. — Или, может, в Рино.

— Ха, — говорит Дженнифер. — У него ещё эта чёлка на боку, верно?

Она хватает свою челку и изображает экстремальную прическу, которую с выпускного класса носит мой брат. Где-то месяца три назад он навещал меня в «Лавлоке», и у него по-прежнему была эта хрень. Дженнифер делает вид, что театральным взмахом головы отбрасывает с глаз волосы, и я смеюсь.

— Да, это мой брат.

Она кивает.

— Сегодня днем он пил здесь кофе. У него эти тоннели в ушах. Мочки его ушей почти касаются плеч или типа того. Он похож на бездомного Крисса Энджела.(Крисс Энджел — американский иллюзионист, гипнотизёр, йог, музыкант — прим. пер.)

— Он в городе?

Я не говорил ему, что возвращаюсь домой. Он, должно быть, навещал маму. Какой замечательный сын.

Дженнифер пожимает плечами.

— Да. Тебя подбросить до дома? Я заканчиваю в десять.

Я смотрю на висящие у нее за спиной часы. Сейчас девять сорок пять.

— Это очень мило, но…

— Лео. Я проезжаю мимо твоего дома. Я даже не буду останавливать машину, если тебе от этого станет легче. Я просто открою дверь, и ты сможешь выпрыгнуть на ходу.

Я открываю рот, чтобы возразить, но снаружи чертовски холодно.

— Было бы неплохо прокатиться, — через силу говорю я. — Спасибо.

Я вижу, как из глубины закусочной на меня свирепо таращится водитель грузовика. Я его знаю. Лу Поттс. Он владеет всеми транспортными фурами в этих краях. Я бесчисленное множество раз чинил его грузовики. Ну, раньше. Что-то в том, как он буравит меня глазами, говорит мне, что в ближайшее время он не будет снова ко мне обращаться.

Проследив за моим взглядом, Дженнифер оборачивается на Лу.

— В чем его проблема? — шепчет она, повернувшись ко мне.

— Я, — отвечаю я, допивая кофе, и она тут же наливает его снова. — Его проблема это я.

— Почему? — спрашивает Дженнифер. — Что ты такого сделал?

Она слишком молода, чтобы ненавидеть меня за несчастный случай и слишком половозрелая, чтобы заботиться о чем-то ещё, кроме блеска для губ и покупок с подружками в торговом центре. Или чем там занимаются шестнадцатилетние девочки. Насколько я помню, когда Кэсси было шестнадцать, ей нравился секс на свежем воздухе и выпечка, но она всегда отличалась от других девушек. Вот почему я так сильно ее любил.

Люблю. По-прежнему. Хотя и не видел ее восемь лет.

Ровно в десять Дженнифер возвращается к моему столу.

— Всё за мой счёт. Убери свои деньги, — говорит она, вытаскивая свернутую купюру, которую я оставил под солонкой.

Она засовывает мне в карман смятую двадцатку, и я хватаю ее за запястье.

— Дженнифер, ты учишься в школе. Спрячь свои деньги. Накопи на весенние каникулы или еще на что-нибудь.

— Лео, у меня «Рендж Ровер» за восемьдесят штук баксов, — отвечает она, выставив свой идеально отполированный средний палец. — И мой маникюр стоит больше, чем твои начос.

Я благодарю ее за еду и за три дополнительных пакета с вишневым пирогом, которые она вручает мне по дороге к выходу. Сомневаюсь, что у мамы битком набит холодильник — она даже не знает о моем возвращении домой — поэтому я перестаю спорить и пользуюсь ее любезностью. Я знаю, что ей меня жалко. Но, по крайней мере, она не хочет вырвать мне горло, как Лу, который неотрывно наблюдает за тем, как мы выходим из закусочной. Я проскальзываю на пассажирское сиденье «Рендж Ровера» с электроподогревом, и мы выруливаем на шоссе.

Когда мы проезжаем по мосту, я почти жду, что же почувствую. Я вижу блестящую часть ограждения, которое заменили, после того, как я проломил его, слетев вниз. На реку внизу падают тени, там слишком темно, чтобы что-нибудь разобрать, но я знаю, что она замерзла. Когда я разбился, она была покрыта льдом.

Я не помню, как садился в «Мустанг» и летел с моста, но помню, как ко мне в машину просачивалась холодная вода. Помню огонь у себя на руке. Помню лицо кричащей Терезы Кинг. Горящей Терезы Кинг.

— Ты рад? — спрашивает Дженнифер, вырвав меня из ослепительных грёз.

— Рад?

— Что возвращаешься домой. Встретишься со своей семьей.

Я тихо смеюсь.

— Конечно. Пожалуй.

— Ты в тюрьме разучился разговаривать? — без обиняков спрашивает Дженнифер.

Дерьмо. Меня захлёстывает чувство вины и стыда. Эта девушка, которая не видела меня со времен начальной школы, дала мне еды, подвезла домой, не сказав мне при этом ни слова суждения, а я даже не могу вежливо с ней поговорить.

— Прости, — говорю я. — Я чертовски невежлив.

— Это не так, — быстро произносит она.

— Нет, так. Ты права. Я вроде как разучился разговаривать.

Она пожимает плечами.

— Все в порядке. Думаю, это вполне логично.

Всю оставшуюся дорогу мы едем в тишине. Что-то в том, как быстро повзрослела за эти восемь лет Дженнифер, взорвало мне мозг — в тюрьме время не имеет никакого значения. Там никто не растет и не рождается. Там нет детей. Ты попадаешь туда и проживаешь каждый свой день, как последний, а иногда остаешься там до самой смерти.

Но не я. Я больше никогда туда не вернусь. Да я скорее умру, чем туда вернусь.

Дженнифер тормозит у обочины у нашего участка и молча смотрит на то, как я хватаю рюкзак и пакеты с едой.

— Спасибо, что подвезла, — открыв дверь, говорю я.

— Надеюсь как-нибудь увидеть тебя у нас дома, — отвечает Дженнифер. — Мой брат приехал. Лео, ты должен зайти к нам повидаться. Он был бы рад.

Я выхожу из машины и, обернувшись к ней, улыбаюсь.

— Я тоже. Езжай осторожно, хорошо?

Она кивает, и только закрыв дверь, я понимаю, как чертовски смешно это звучит из уст человека, который только что отсидел восемь лет в тюрьме за вождение прямо противоположное осторожному.

Я стою на обочине дороги и смотрю на удаляющиеся задние фонари ее машины.

 

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Лео

Не успел я добраться до дома, как мне уже захотелось снова вернуться в тюрьму.

В тот момент, когда я, утопая ногами в засыпавшем все вокруг снегу, тащусь к себе в комнату, в свой самодельный грузовой контейнер, до меня доносятся звуки, явно принадлежащие двум людям, трахающим друг друга до полусмерти.

Животные. Конечно, вполне логично, что все совершеннолетние члены моей семьи использовали мою комнату для некоторого уединения вместо того, чтобы пытаться потрахаться в трейлере, тонкие стены которого не заглушают никаких звуков. Естественно. Пока меня здесь не было, они превратили мою комнату в чертов бордель.

Я в ярости и вот-вот сорву с петель дверь, с губ уже готово слететь имя моего брата. Я имею в виду, что у меня в комнате либо Пайк, либо мама, и я даже думать боюсь, что это моя мать.

Представшее передо мной зрелище одновременно разбивает мне сердце и вызывает желание совершить убийство.

— Что, блядь, здесь происходит?! — ору я на всю свою комнатёнку.

В ней воняет потом, сексом и травкой. Здесь все так, как и было до моего отъезда — кровать, раковина, одежда, висящая на протянутой из угла веревке. Только это больше не моя одежда.

Моя младшая сестра голышом скачет на каком-то смутно знакомом мне парне, и вот этого до моего отъезда точно не было. Ханне четырнадцать, но вдобавок к этому, она с задержкой в развитии. Особенная, как я ее называю. Когда моя мама ею забеременела, то слишком много пила, поэтому по своим умственным способностям Ханна где-то на уровне дошкольника. В последний раз, когда я ее видел, ей было шесть лет, и за все то время, пока я находился в тюрьме, её состояние никак не улучшилось. По крайней мере, так мне сказал Пайк.

И вот ей четырнадцать, она на каком-то стонущем парне, который держится руками за ее большой живот. За ее большой беременный живот.

Меня охватывает ярость. Я почти уверен, что вот-вот установлю рекорд на самый быстрый арест за зверское убийство, произведённый сразу же после условно-досрочного освобождения. Я бросаюсь на них, Ханна замечает меня, и ее лицо расплывается в улыбке.

— Лео! — потянувшись ко мне, произносит она.

Я от нее уворачиваюсь, хватаю за шею ошарашенного парня и буквально вытаскиваю его из-под моей сестры. Бросив его на землю, я изо всех сил пинаю его под ребра. У парня такой вид, будто у него вот-вот случится сердечный приступ.

— Дерек?! — говорю я.

Дерек Джексон — один из временных парней моей мамы и периодически ее деловой партнер, когда они вместе «варят». Когда меня арестовали, он околачивался вокруг, словно дурной запах. Время его не пощадило. Теперь у него не хватает зубов, и выглядит он просто ужасно.

— Господи Иисусе, — вскипаю я и, когда Дерек пытается встать, ставлю ногу ему на горло. — Моя мать об этом знает?

— Не делай ему больно! — вмешивается Ханна.

— Оденься, Ханна. Сейчас же оденься!

Я вижу на полу кучу каких-то вещей и кидаю ими в свою младшую сестру. Я даже не знаю, чья это одежда, но мне все равно.

— Мужик, просто передай мне мои штаны…, — хрипит Дерек, задыхаясь от того, что я сильнее наступаю на его трахею.

— Разве я разрешал тебе говорить, ублюдок? — спрашиваю его я. — Только дай мне повод. Только дай мне повод сломать твою гребаную шею.

— Ты оделась? — говорю я Ханне, не отрывая глаз от Дерека.

Чел выглядит реально убитым — у него не хватает примерно половины зубов, вне всяких сомнений из-за всего того льда, что он курит, а его глаза так налиты кровью, словно кто-то сжег их паяльной лампой.

— Да, — говорит Ханна.

Я смотрю на нее, изо всех сил сдерживая желание закатить глаза. Она одета в явно чужую безразмерную клетчатую рубашку, мужские боксеры и тапочки. Помимо того факта, что так она на улице замёрзнет, ничего из этого ей не принадлежит. Я снова фокусирую свое внимание на уставившемся на Ханну Дереке.

— Не смотри на мою сестру, — резко бросаю я, нажав ногой ему на горло, и он начинает задыхаться от боли. — Ты больше никогда ее не увидишь, слышишь меня?

— Лео, — скулит Ханна.

— Тебе ведь известно, что она не в себе, разве нет? — я сверлю его взглядом. — Тебе известно, что она с задержкой в умственном развитии. Ты, по сути, трахался с первоклашкой. От тебя забеременел ребёнок, грёбаный ты педофил.

Что-то в глазах Дерека меняется.

— Хочешь что-то сказать? — с вызовом говорю ему я, приподняв ногу, чтобы он смог хоть что-то произнести.

— Она молодая женщина! — держась за горло, возражает Дерек. — Посмотри на нее. Твоя мама дала нам свое благословение, так что пошел ты на хер, Лео Бентли.

— Я пошёл? — повторяю я. — Это ты пошёл на хер.

Я бью кулаком ему в лицо и, когда мой удар достигает цели, меня захлёстывает волной адреналина. Я хочу его убить. Я бью его снова и снова и останавливаюсь только потому, что Ханна так вопит, что сейчас поднимет на уши весь город. Если здесь объявится шериф, то, несомненно, с превеликим удовольствием доставит мою задницу обратно в «Лавлок».

— Убирайся, — рявкаю я и, уставившись на Дерека, указываю ему на дверь.

— Моя одежда…

— Купишь новую, — говорю я. — Убирайся, пока я тебе член не оторвал.

— Это не я её обрюхатил, — с вызовом произносит Дерек, его лицо — сплошное кровавое месиво. — Не приходи ко мне просить денег на этого ублюдка, Лео Бентли. Потому что это не мой ребенок. Когда я с ней замутил, она уже такой была.

Я хватаю один из своих футбольных призов и швыряю его ему в голову. Я очень меткий, поэтому, когда кубок попадает ему прямо в висок, я слегка вздрагиваю. По его лицу хлещет кровь. Блядь. Я так и впрямь мог его убить.

— Убирайся! — ору я.

Он выбегает на улицу и совершенно голый, если не считать сапог, мчится по снегу к своему пикапу, обхватив руками член и яйца. Я смотрю на свою младшую сестру, а он тем временем забирается в машину и, заведя мотор, срывается с места.

— Ты злой, — слегка надувшись, произносит Ханна.

— Ханна, — тихо говорю я и, пытаясь во всём этом разобраться, потираю рукой подбородок. — На каком ты сроке? Сколько недель?

Похоже, она ошарашена.

— Господи боже, — бормочу я. — Ты вообще была у врача? Кто-нибудь водил тебя проверить ребенка?

Она качает головой.

— Мама говорит, что пойдёт, когда получит чек.

У меня из груди вырывается звук, в равной степени напоминающий не то вздох, не то рёв. Я всю свою жизнь слышу одно и то же оправдание.

— Ханна, где твоя одежда?

— Ничего из моей одежды мне не подходит, — говорит она, положив руки себе на живот. — Я слишком толстая. Пайк дал мне кое-что из своих вещей.

Я близок к отчаянью. На меня волной нахлынули гнев и чувство вины. Это случилось, потому что меня здесь не было.

— Я велел Пайку за тобой следить, — говорю я Ханне.

Она уже отвлечена чем-то другим, игрой, в которую играет сама с собой. Она делает так всегда, когда чувствует угрозу. Уходит в себя и не смотрит никому в глаза.

— Ханна, — умоляю я ее. — Дорогая, прости, что кричал. Я подумал, что он делает тебе больно.

У нее дрожит нижняя губа. Черт побери. Это моя вина. Это всё моя вина.

— Ну же, — говорю я, положив руку ей на плечо.

Мне не хочется к ней прикасаться после того, как она была с тем парнем, но она моя сестра.

— Ханна, прости меня. Пожалуйста, поговори со мной.

Она поднимает на меня полные слёз глаза, и я чувствую облегчение. По крайней мере, она не избегает зрительного контакта.

— Ты так и не вернулся, — произносит она. — Ты сказал мне, что скоро вернешься.

— Когда?

— Когда пошел на вечеринку, — отвечает она. — Я тебя ждала. Тебя так долго не было, с деревьев опали все листья, и снова повалил снег. Лео, ты никогда раньше так надолго не уходил.

Боже мой, она говорит о том вечере, когда произошла авария. Восемь лет назад.

— Ты меня ждала? — спрашиваю я, и к горлу подкатывает огромный комок.

Она кивает.

— Мне здесь было без тебя страшно, — произносит она.

Я чувствую, как мое сердце разрывается на куски.

— Иди сюда, — говорю я, обнимая ее.

Между нами торчит ее живот. Моя младшая сестра с собственным ребенком.

— Теперь я здесь. И больше не уйду.

Я начинаю придумывать способы убийства нашей матери за то, что она такое допустила.

Всё этот город. Есть что-то такое в его воде, даже после того, как она очистилась от крови мертвой девушки. Какой-то яд, какой-то токсин, который проникает в каждого.

Этот город высосет из тебя всю жизнь.

****

Я переодеваю Ханну в какие-то свои теплые вещи, даю ей толстую зимнюю куртку и спортивные штаны со шнурком, которым она может подвязать свой выпячивающий живот. Мне придется съездить в благотворительный магазин в Тонопе и купить ей новые вещи, чтобы она не ходила всё время, придерживая штаны. В смысле, она, конечно, уже беременна, и не сможет снова залететь, но все же. Я теперь ни о чем другом и думать не могу. Она родит ребенка. Я даже не знаю, чем это грозит. Разве государство позволит ей его оставить? В смысле, у нее личное дело толщиной с мой кулак. Как и у нас всех. Интересно, мама не водила ее к врачу из опасений, что они заберут Ханну и ребенка?

Зная мою маму, скорее всего, просто потому, что она ленивая сука.

У меня в комнате плохо работает обогрев, поэтому я отвожу Ханну обратно в мамин трейлер. Держась за руки, мы идем по снегу, пронзительный ветер обжигает мне щеки. Приближаясь к трейлеру, я замечаю дом Кэсси. Я намеренно избегал смотреть в ту сторону, но Ханна меня отвлекла, и я сам не понял, как замер и уставился на ее дом. Если бы у меня был бинокль, я бы смог заглянуть прямо на кухню Кэсси. К ней в спальню. В былые времена она писала мне сообщения и прикрепляла их к своему окну.

— Я скучаю по Кэсси, — говорит Ханна, дергая меня за руку. — Теперь, когда ты дома, можно нам ее навестить?

Я, скрипя зубами, пытаюсь придумать подходящий ответ.

— Лео?

— Нет, — говорю я, снова переходя на быстрый темп и практически волоча Ханну за собой. — Мы с Кэсси больше не друзья.

Трейлер такой же, каким я его помню, только меньше. Он кажется мне совсем крошечным, вне всяких сомнений, из-за того что в мое отсутствие наша семья заметно увеличилась. Мама восседает на порванном кожаном диване, словно какая-то королевская особа на троне, курит сигарету и сосредоточенно смотрит телевизор. У ее ног играют в Лего два моих новых младших брата, о которых мне, видимо, забыли рассказать. Им максимум по два или три года, и это самые тихие дети, каких я когда-либо видел. Пайк уже рассказал мне, что тройняшки — Мэтти, Ричи и Бо, которые на момент, когда я попал в тюрьму, ещё не учились в начальной школе, теперь живут в Рино со своей бабушкой по отцу, потому что моя мать почти целый год не могла определить их в школу. Я смотрю на этих новых малышей и невольно задумываюсь, а не давала ли она им Найквил, чтобы их успокоить. Именно так поступала наша поехавшая мамаша, когда мы с Пайком сходили зимой с ума от постоянного сидения в трейлере. Чтобы мы не шумели, она давала каждому из нас по дозе лекарства, а затем принималась за своё «лекарство».

— Мама.

— О, привет, — говорит она, на секунду оторвав взгляд от телевизора. — Добро пожаловать домой. Тебе выдали денежное пособие?

Я, усмехнувшись, качаю головой. Это рекорд, даже для нее. Обычно, прежде чем попросить денег, она пыталась как-то меня умаслить.

— Привет, мам, — отвечаю я. — Я тоже по тебе скучал.

Она закатывает глаза.

— Не надо так. Мне нужно купить еды для мальчиков.

— Что с Ханной? — спрашиваю я, проигнорировав ее вопрос.

Она пожимает плечами, выдувая сигаретный дым поверх голов моих безмолвно играющих братьев. Она старше, чем я помню. Ее губы стали тоньше, в уголках глаз появилось больше морщинок. Ей всего сорок, а она выглядит на все шестьдесят.

— Мама, — говорю я, на этот раз более решительно. — Ханна беременна.

Она смотрит на меня так, словно я тупой болван.

— Да ладно.

«Саркастичная стерва».

— Ей четырнадцать лет.

— Я знаю.

Ханна отходит от меня, направляясь к лежащему на полу Лего.

— Эй, — говорю я, легонько потянув ее назад. — Сначала сходи в душ.

На этот раз она не спорит. Через пару минут до меня уже доносится шум воды, и Ханна начинает петь песню из «Холодного сердца».

Я неподвижно стою у телевизора. Пристально смотрю на маму, представляя, как у меня из глаз вылетают лазерные лучи и прожигают у нее в лице дыры. Во мне кипит гнев. Когда я злюсь, то всегда вспоминаю тот соус для пасты, который делал когда-то вместе с бабушкой. До полной готовности ему нужно было кипеть несколько часов. Вот так и с моей яростью. Она долго кипит, а потом всё, я, блядь, готов.

Я подожду. Подожду столько, сколько нужно, пока моя мать не клюнет.

— Что? — произносит она, зажигая новую сигарету.

Старая сгорела до фильтра и отправилась в переполненную кофейную кружку, временно исполняющую роль пепельницы.

— Тебе известно, что она делала в моей комнате?

Она кашляет.

— Прости, малыш, она за десять лет устроила у тебя в комнате беспорядок?

«Саркастичная стерва»

— Восемь лет, — поправляю её я.

Сучка не реагирует.

— Ма, меня не волнует беспорядок, — сквозь зубы цежу я. — Меня волнует то, что я наткнулся на свою четырнадцатилетнюю сестру, которую использовал в качестве игрушки один из твоих бывших парней.

— Ей уже почти пятнадцать, — говорит мама, стряхивая с губы крошку табака. — Когда я тебя родила, мне было шестнадцать.

— Мама! — ору я. — Ей не “почти пятнадцать”! Она умственно отсталая.

Слова «благодаря тебе» хоть и не прозвучали, но логически подразумевались.

Она вне себя вскакивает на ноги.

— Да как ты смеешь! — восклицает она. — Заявляешься сюда спустя столько лет и кричишь на меня! Я вообще-то смотрю свое телешоу!

Вместо ответа я молча выдергиваю из розетки шнур питания телевизора.

— Лео..., — рычит мать.

— Мама, — отвечаю я.

Мне совсем не хотелось возвращаться и расстраивать ее. Но тут возникла Ханна.

— У тебя есть еда? Индейка на День Благодарения?

— Это как сказать, — говорит она. — У тебя есть для меня деньги? Индейка стоит недешево.

Я ухмыляюсь.

— Сколько, по-твоему, составляет единовременное денежное пособие? Его не хватит на то, чтобы накормить индейкой шестерых человек. А точнее, шестерых с половиной.

Ее глаза сужаются до щелочек, и я понимаю, что она мне не верит.

— Дерек, выйдя из тюрьмы, получил двести долларов и билет на автобус в любую точку страны, — произносит она.

Я пожимаю плечами.

— Да, ну, Дерек сидел в Калифорнии, мам. В Неваде не дают двести долларов.

Она стряхивает пепел на пол, переваривая эту информацию.

— Хорошо, сколько? — спрашивает она.

Я качаю головой.

— Я не дам тебе денег, чтобы ты тут же загнала их себе в вену.

Она уже готова разразиться гневной тирадой, как вдруг снаружи раздаётся автомобильный сигнал. Мне знаком этот звук. Два коротких и резких гудка. Это мэр Картер. Биологический отец Ханны, хотя он никогда этого не признает, и уж точно не зайдёт повидаться с дочерью, которая и понятия не имеет, что ее отец мэр города. Мудила грёбаный. Видимо, приехал перепихнуться, перед тем, как вынужденно проводить День Благодарения в обществе своей бедной, ничего не подозревающей жены и шестерых пуделей.

— Какого черта он здесь делает? — спрашиваю я.

Мама оглядывает меня с ног до головы.

— Оставляет мне немного денег, поскольку мой собственный сын не может одолжить мне двадцать долларов.

— Пофиг.

Свирепо глядя на меня, она проходит мимо, мальчики следуют за ней. Они явно не в себе.

— Оставайтесь здесь! — рявкает на них она. — Я вернусь через минуту.

Мальчики возвращаются к своему Лего. Интересно, она просто накачала их наркотиками или к тому же начала бить. Сейчас меня уже ничто не удивит.

Мама натягивает на себя зимнее пальто и закрывает за собой дверь. Проходит несколько секунд, и я слышу, как хлопает дверь автомобиля, а затем раздаётся звук удаляющегося на высокой скорости двигателя.

Какое-то время я стою, уставившись на закрытую дверь и ожидая, когда она зайдёт в трейлер. Я считаю про себя до пяти, как меня учили. Я повторяю это ещё пять раз, но она по-прежнему не возвращается, поэтому я открываю входную дверь и, выйдя на крыльцо, оглядываю двор.

Она уехала. Я вижу, как поднимается в гору, а затем и вовсе исчезает из виду шикарный черный «Таун кар», в котором она укатила.

— Блядь, — тихо бормочу я и, разворачиваясь, иду обратно.

Не прошло и пяти минут, как она смылась. Вот это настоящий рекорд.

— А Дерек сказал, что слово «блядь» нельзя говорить, — произносит Ханна.

Она стоит прямо за мной, и, когда я разворачиваюсь, то чуть не сбиваю ее с ног.

— Дерьмо собачье, Ханна, — схватившись рукой за сердце, говорю я. — Ты чертовски меня напугала.

— Слова «дерьмо» и «чертовски» тоже нельзя говорить, — с серьезным видом произносит она.

Ее волосы совершенно мокрые после душа, и я всерьез опасаюсь, что если в ближайшее время не загоню ее обратно, на них начнут образовываться сосульки.

— Давай забудем о Дереке, — говорю я и, положив руку Ханне на поясницу, веду ее в трейлер. — Давай притворимся, будто мы никогда с ним не встречались.

Ханна морщит нос, но не спорит.

— Пайк! — ору я.

Моего брата мне искать не нужно, его дерьмовая машина стоит прямо у входа, а значит, он где-то в этом трейлере.

Через минуту он появляется. С красными глазами, и воняя, как грязная вода из бурбулятора.

— Эй. Ты вернулся.

Пока меня не было, Пайк стал ещё чуднее. Он сделал себе гигантский пирсинг языка, похожий на катающийся у него во рту металлический шар, и покрасил свои светлые волосы в черный цвет.

— Ты пробуешься в «My Chemical Romance»? — хлопнув его по плечу, спрашиваю я.

Не знаю, смеяться мне или беспокоиться от того, что мой младший брат похож на эмо.

Он хмурится, и от яркого света у него поблёскивает пирсинг на губе.

— Ханна беременна, — говорю я.

— Ясен пень, — со скучающим видом отвечает Пайк.

Я борюсь с острым желанием швырнуть его к стене и придушить. Но я скорее сломаю стену, чем причиню ему вред, а у нас теперь нет Дерека, чтобы ее потом починить.

— Я велел тебе присматривать за ней, пока меня не будет, — говорю я брату.

Он смотрит в пол не то со стыдом, не то с гневом, не знаю.

Может и с тем, и с другим.

— Я был в Рино, — бормочет он. — Продавал понемногу. Мамины чеки больше не приходят.

Я так высоко вскидываю брови, что они чуть не ударяются в крышу. Не то, чтобы для этого пришлось как-то напрягаться; в этом крошечном клоповнике я почти задеваю головой потолок.

— Они больше не приходят, или она их потратила? — спрашиваю я.

Пайк пожимает плечами.

— Разницы ведь никакой, верно? В любом случае, после того, как ты уехал, оплачивать счета пришлось мне. Платить за тепло. Кормить этих детей.

Я отступаю назад и решаю все-таки не выбивать из Пайка дерьмо. Я достаю из кармана джинсов двадцатидолларовую купюру, которую не взяла Дженнифер, и отдаю ее Пайку.

— Это зачем? — спрашивает он, держа деньги с таким видом, будто они заразные.

— На ужин в честь Дня Благодарения.

— Дня Благодарения, — повторяет Пайк, явно не в восторге.

— Да. Прошлогодний я пропустил. И ещё семь предыдущих. Мне нужно, чтобы ты съездил в магазин и кое-что купил.

Он с сомнением смотрит на меня.

— Мы же не празднуем всякую херню, вроде Дня Благодарения.

— Теперь празднуем! — рявкаю я. — Иди.

— И чего купить?

Я делаю долгий выдох. У меня уже раскалывается голова, а еще только полдень.

— Возьми кусочки курицы. Бери те, что с наклейкой. Они дольше остаются свежими, даже после истечения срока годности. Немного батата. Цветную капусту или брокколи, смотря, что дешевле. Молоко. Сыр, только маленькую упаковку, это дерьмо недешевое. Если останутся деньги, купи клюквенный соус. Прежде, чем нести все это на кассу, убедись, что укладываешься в сумму.

Тут мне в голову приходит другая идея, и я вынимаю еще одну двадцатку.

— Витамины для беременных. Купи самую большую упаковку, какую сможешь себе позволить. Где моя собака?

На лице Пайка мелькает беспокойство, и на мгновение у меня сжимается сердце.

— Пожалуйста, только не говори мне, что она умерла, — говорю я.

Он быстро мотает головой.

— Нет. У нас не было денег на собачий корм, и всё это время ее кормила Кэсси. Она теперь в основном у них, в доме Карлино.

Упоминание о Кэсси вонзается мне в сердце, словно нож для колки льда. Мне требуется вся моя выдержка, чтобы не схватиться за грудь в попытке хоть как-то унять эту боль. Я рад, что Рокс у неё. Помимо всего прочего, собака — это хорошая защита, раз уж меня с ней не было.

— Как она? — спрашиваю я, в томительном ожидании чего-то. Каких-то новостей, любой информации о девушке, которую я до сих пор так сильно люблю, что это душит меня изнутри.

Пайк пожимает плечами.

— Она другая, — говорит он. — Мы все стали другими с тех пор, как ты уехал.

Ну, я не знаю, что на это сказать.

Пайк уезжает в магазин. Думаю, он больше всего на свете рад тому, что кто-то снял с него этот груз. Я усаживаю своих младших братьев в ванну. За семь минут Ханна израсходовала всю горячую воду, что успела нагреть наша отопительная система, поэтому мне приходится вскипятить три полные кастрюли, чтобы набрать для них более-менее теплую ванну. После этого, я нахожу им сменную одежду без дырок. Маминым феном я сушу длинные волосы Ханны и, когда, наконец, возвращается Пайк с продуктами и четвертаком, заставляю ее принять три большие овальные капсулы с витаминами и запить их стаканом молока. Несмотря на то, что до Дня Благодарения ещё целая неделя, я готовлю для всех моих братьев и сестер праздничный ужин в стиле трейлера, а мама не возвращается еще несколько дней.

После того, как все, наконец, вымыты, одеты, обогреты и накормлены, я оставляю их в трейлере и тащусь по грязному снегу к себе в комнату. Там полный бардак. Я несколько часов привожу всё в порядок. Несмотря на то, что на улице мороз, я открываю дверь и маленькое самодельное окно, чтобы проветрить комнату, затем переворачиваю матрас и меняю простыни. Сидя посреди кровати в своей самой теплой куртке, я выкуриваю полпачки сигарет, чтобы хоть как-то заглушить витающие здесь посторонние запахи. И, наконец, это помещение снова обретает подобие моей комнаты. Моего дома. Это мое место в этом мире, и я его себе вернул. Никто другой сюда не войдет. Завтра я раздобуду для двери новый замок и спрячу ключ.

Перед тем, как лечь спать, я спускаюсь к колодцу. Закрывая глаза, я все еще чувствую во рту вкус Карен, но теперь, чтобы как-то это заглушить, мне даже алкоголя не выпить. В тюрьме у меня было четыре стены и три сокамерника, чтобы не скучать. Здесь, в промёрзлой темноте, остался лишь я и призрак девушки, труп которой я нашел много лет назад.

У колодца новая крышка. Она заперта, и довольно крепкая на вид. Чтобы испытать ее на прочность, я дёргаю за блестящий навесной замок. Без серьезных болторезов ее не открыть, и от этого я испытываю некоторое облегчение. Я выкуриваю целую охапку сигарет и, глядя на последнее пристанище Карен, надеюсь, что ее призрак так и останется запертым в колодце и не сможет являться ко мне, как прежде, каждую ночь, едва я закрою глаза.

Опустошив пачку сигарет и не чувствуя пальцев ног от мороза, я возвращаюсь к себе в комнату.

Сначала мне кажется, что у меня галлюцинации. Что я оказался неправ. Что призрак Карен по-прежнему здесь, сидит на моей только что застеленной кровати и ждет, когда мы, наконец, продолжим то, на чем остановились в моих кошмарах.

Но сидящая на моей кровати девушка вовсе не призрак. Она настоящая. Живая. И из плоти, крови и блестящего клубничного блеска для губ.

— Дженнифер, — произношу я, прислонившись к дверному косяку в ожидании, когда же она заговорит и объяснит мне, что здесь делает.

— Лео, — отвечает она.

 

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Лео

Какое-то время никто не произносит ни звука.

— Здесь холодно, — говорит Дженнифер. — Тебе лучше закрыть дверь.

Я захожу внутрь и прикрываю дверь. Я не думаю о Карен. Не думаю о Кэсси. Я могу думать лишь о том, что бы сейчас сделал с этой шестнадцатилетней девочкой, сидящей на краю моей кровати.

— Чего тебе нужно? — спрашиваю ее я.

Она улыбается. Пожимает узенькими плечами. Слегка раздвигает колени. Я замечаю все, каждое движение, каждое изменение в выражении ее лица. У меня восемь лет не было женщины. Я умираю от желания. Ей нужно уходить, и немедленно.

— А мне обязательно должно быть что-то нужно? — спрашивает она. — Разве девушка не может просто заглянуть?

Я тру рукой подбородок. Он колючий, с новой щетиной, мне нужно побриться.

— Твой отец знает, что ты здесь?

Засмеявшись, она соскальзывает с кровати и идёт ко мне. Звук ее смеха заполняет всё пространство, пока не создается впечатление, что моя комната вот-вот взорвётся. Дженнифер слишком яркая, слишком блестящая.

— Мой отец в командировке, — шепчет она.

Она так близко, что я могу протянуть руку и обхватить ее за горло.

Она проводит указательным пальцем по моей нижней губе, и от одного прикосновения ее плоти к моей, я чуть было не кончаю в джинсы. Плохой, плохой Лео. Мне двадцать пять лет. Этой девушке шестнадцать. Когда-то я за ней присматривал.

Она ко мне прикасается, поэтому полагаю, будет справедливо, если я тоже к ней прикоснусь. Я кладу руку на основание ее горла, чуть выше того места, где рубашка стягивает ее сиськи. Мой большой палец лежит над впадинкой ее шеи.

— Чего тебе нужно? — медленно повторяю я.

Она жестом просит меня приблизиться. Я наклоняюсь, чтобы она могла шептать мне в ухо. Щекоча меня своим дыханием, она говорит мне всё, что не может сказать, глядя в глаза.

***

Я каждый вечер захожу в закусочную к Дженнифер. Ей, кажется, нравится внимание, а мне не помешает отвлечься. Я делаю так, чтобы успеть как раз к концу ее смены, и она каждый вечер подвозит меня домой. В ту ночь, когда она пришла ко мне первый раз, всё завершилось многочасовым разговором. Ближе к концу, у меня уже болел рот, а все чувства находились в состоянии полной боевой готовности. Я был джентльменом. Я и пальцем её не тронул. Только не после того, что она мне рассказала. У нее проблемы. Очень серьезные проблемы. Думаю, от возможности признаться в этом человеку, который мог бы написать о проблемах целую книгу, ей стало легче.

Я имею в виду, что ничем не могу помочь этой девушке. Если только она, сперва не расскажет мне, кто втянул ее в эту историю.

— В этом-то и вся проблема с мужчинами, — произнесла она, когда я попросил ее назвать мне имя шантажирующего ее парня. — Они всегда тут же переходят к решению проблемы. Мужчины всегда хотят всё исправить.

— Ты не хочешь, чтобы за тебя всё исправили? — спросил ее я.

— Я могу исправить это сама, — ответила она. — Мне просто нужно, чтобы кто-то меня понял.

Я не понимаю. Я никогда не испытывал подобных проблем, как она. Но могу выслушать. Я слушаю ее каждый вечер, пока она везёт меня домой на своей новой блестящей машине, и от этого чувствую себя не таким неудачником. В смысле, она никого не убила. Но планирует это сделать. Вот почему мы нашли друг друга. Я — убийца, а она только собирается пролить кровь. Она — мое желанное отвлечение от грехов, а я — ее импровизированный алтарь, на который она может возложить свои. Потому что когда я с Дженнифер, я не думаю о Кэсси Карлино. Не думаю о Карен Брейнард. И, в особенности, не думаю о Терезе Кинг и о том, как она горела рядом со мной в той машине.

***

Вечер, когда Дженнифер Томас пропала, ничем не отличается от всех остальных. Я захожу в закусочную. Заказываю начос и колу. Я удивлен, что Дженнифер работает. Сегодня День Благодарения, и в гриль-баре никого нет. Даже Аманды нигде не видно.

— Работаешь в День Благодарения? — спрашиваю я Дженнифер, когда она ставит передо мной тарелку с едой.

Она пожимает плечами, и от этого движения ее мерцающий блеск для губ переливается на свету.

— Это всего лишь еще один день, разве нет?

Я киваю.

— К тому же, — добавляет она. — Это бесит моего отца. Я сама напросилась на эту смену.

В десять часов я помогаю ей выключить свет. Пока она запирает входные двери, я жду рядом, ощущая некоторое беспокойство от того, что кому-то пришло в голову оставить шестнадцатилетнюю болельщицу поздним вечером одну закрывать закусочную. Я отмечаю отсутствие камер видеонаблюдения, удаленное местоположение и тот факт, что все давно сидят по домам, в то время как Дженнифер глубокой ночью наедине с осужденным преступником.

Дженнифер предлагает подбросить меня домой, и я соглашаюсь. Вот только вместо того, чтобы отвезти меня прямо к моему участку, как она делала до этого шесть вечеров подряд, Дженнифер на своём «Рендж Ровере» съезжает с дороги в непролазную чащу соснового леса. Дорога узкая и извилистая и, когда я спрашиваю ее, куда мы едем, она мне не отвечает.

Она останавливается на небольшой поляне и выключает фары. Двигатель по-прежнему работает. Снаружи падают хлопья снега и, приближаясь к земле, медленно разбухают. Маленькие ладони Дженнифер обхватывают руль. Ее глаза озаряет красная подсветка приборной панели, от чего весь ее вид становится почти демоническим.

— Что мы здесь делаем? — снова спрашиваю ее я.

— Мне не хочется домой, — уставившись куда-то вперед, говорит она.

— Вполне справедливо, — отвечаю я.

Я наблюдаю за тем, как она пытается подобрать нужные слова. Она ёрзает на своем кожаном сидении с подогревом, ее ногти блестящие и безупречные, плечи поникли под тяжестью чего-то незримого.

— Ты считаешь меня красивой? — еле слышно спрашивает она меня.

Её голос такой тихий и так похож на мышиный писк, что я почти смеюсь.

— Считаю ли я тебя красивой? — повторяю я, чувствуя, как у меня на лице проступает ухмылка. — Дженнифер, ты такая красивая, что от одного взгляда на тебя можно умереть.

Она закатывает глаза.

— Ты думаешь, что я глупая. Лео, ты здесь лишь потому, что тебе меня жалко.

Я качаю головой.

— Я не думаю, что ты глупая. И я здесь не потому что мне тебя жалко.

Она нервно сглатывает, и я вижу, как судорожно колотится у нее на шее пульс.

— Тогда почему ты здесь?

— Ну, думаю, я сейчас здесь, потому что ты просто свернула с дороги и завезла меня в лес.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

Да, неужели? Я вздыхаю.

— Потому что изо всех людей в этом городе, кто от меня не отвернулся, ты единственная, с кем стоит поговорить.

Она кусает губу, и у меня в голове возникает неожиданное, пронзительное желание схватить ее за шею и перетащить к себе на колени. Ерунда какая-то. Ей шестнадцать. Шест-НАДЦАТЬ. Я раз за разом повторяю про себя эту цифру, пытаясь успокоить свой член. Я чувствую пульсацию желания в моем члене, в оглушительном притоке крови, от которого сердце колотится у меня в груди, словно автоматная очередь, бах, бах, бах. Моя потребность затмевает здравый рассудок. Ну и что, что ей шестнадцать? Она заехала на эту гребаную поляну, облизала губы и спросила, считаю ли я её красивой.

— Почему ты каждый вечер приходишь в закусочную, как раз к окончанию моей смены?

— Эмм…, — силюсь я. — Это единственное приличное место в городе?

Она прищуривается, и в ее зрачках загорается огонь. Может быть, снаружи и холодно, но здесь миллиард градусов. От нашего дыхания уже запотели окна, а я ещё даже пальцем к ней не прикоснулся.

— Лжец, — говорит она. — Я хочу знать настоящую причину.

Сейчас ты узнаешь настоящую причину, милая. Я хватаюсь за подлокотник. И сжимаю его так сильно, что у меня болят пальцы.

— Я здесь, Дженнифер, потому что я плохой парень.

— И?

— Потому что ты такая красивая, что я не могу думать ни о ком другом. Потому что мне хочется сделать с тобой то, что, скорее всего, тебя напугает. Что может причинить тебе боль.

У нее горят щеки, дыхание учащается. Я даже к ней не прикасался, а она уже возбуждена. Или напугана. Или и то, и другое. Мне хочется провести рукой между ее бедер и узнать, не похоть ли то, что я вижу у нее на лице.

— Что именно? — спрашивает она.

Я закрываю лицо ладонями.

— Что именно? — повторяет она, тронув меня за плечо.

Я роняю руки на колени и устремляю взгляд на эту девушку, которая должна быть сейчас дома со своей семьей, а не здесь, в кромешной темноте, в лесу и в снеге, с преступником. Я ошарашено смотрю на то, как она отодвигает назад своё сиденье и, скользнув руками под юбку, стягивает с ног трусики и снимает их с каблуков. Не глядя на меня, она протягивает мне детские голубые шелковые трусики с бантиком посередине. Я так крепко сжимаю в кулаке ее нижнее белье, что могу одним движением разорвать его в клочья, но не рву. Я нахожу в центре ткани влажное пятно возбуждения и подношу его к лицу. Закрываю глаза. И вдыхаю в себя Дженнифер.

Я не должен быть здесь. Не с ней. Не так.

«Я выйду из машины, — решаю я. — Пойду домой пешком. Я не трону эту девушку».

Но тут…

— Обещаю, что никому не скажу, — шепчет она.

«Блядь».

Я хватаю ее. Заглушаю своим ртом ее замешательство. Сжимаю ее стройную шею своими грубыми после тюрьмы ладонями. Я держу свое обещание и делаю Дженнифер Томас больно до тех пор, пока не утолю свою жажду.

Только потом, глядя на пустое выражение ее лица, на странный наклон головы, на проступающие у нее на раздвинутых бедрах синяки, я понимаю, что натворил.

Но тогда уже слишком поздно.

Вечер, когда Дженнифер Томас пропала, ничем не отличается от всех остальных.

Если не считать того, как он закончился.

 

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Кэсси

Каждый четверг к нам на ужин приезжает Рэй, брат Дэймона. И поскольку День Благодарения на этот раз выпал на четверг, он осчастливил нас своим присутствием. Это целых два часа езды от Рино при хорошей дороге. Он, должно быть, и впрямь скучает по своему брату, раз каждую неделю проделывает весь этот путь только чтобы поболтать и выпить пива.

Рэй мне не нравится. Есть в нем что-то такое, от чего меня бросает в дрожь. От того, как подолгу задерживаются на мне его глаза всякий раз, когда мы остаемся с ним наедине, у меня зудит кожа. Так сильно, что я уж постараюсь никогда не оставаться с ним наедине.

Я подаю ужин, и вроде бы всё в порядке. Дэймон в удивительно спокойном расположении духа, но присутствие Рэя иногда так на него влияет. Я в пол уха слушаю, как они говорят о погоде и работе Рэя. Он может быть довольно забавным, когда рассказывает истории о казино, в котором работает охранником. В нужных моментах беседы я обязательно смеюсь, чтобы никого не разозлить. Последнее время жизнь с людьми — это для меня всего лишь один большой спектакль.

После ужина у меня нет сил. Я съела намного больше обычного, просто бездумно уплетала индейку с картофельной запеканкой, пока Рэй всё говорил и говорил. Обычно, когда мы вдвоём с Дэймоном, то обсуждаем совсем другие вопросы, и я слишком занята беседой, чтобы умять пол индейки. Мне позарез нужно опорожнить желудок.

Я поднимаюсь наверх и блюю так сильно, как только могу. Потом убираю со стола, мою и вытираю все тарелки, а Дэймон с Рэем все еще разговаривают за столом. Дэймон кажется каким-то рассеянным, и я не могу отделаться от мысли, что он тоже устал от Рэя. Я снова сажусь за стол, держа в руках влажное кухонное полотенце.

Взглянув на меня, Дэймон приподнимает брови, как бы говоря: «Ты в порядке?». Я киваю.

— Я устала, — объявляю я сидящим за столом, как только в разговоре возникает подходящая пауза. — Не возражаете, если я лягу спать?

— Иди, — бормочет Дэймон, вставая вместе со мной из-за стола. — Завтра, поспи подольше. Я приготовлю завтрак.

Пока что Джекилл и Хайд уж слишком ко мне добры. Интересно, останется ли у него это расположение духа завтра, когда я встану позже обычного, или он без труда забудет о том, что сказал, и наорёт на меня за то, что я ленюсь по утрам.

Я слишком устала, чтобы об этом думать. Я желаю всем спокойной ночи, после чего меня супер неловко обнимает и целует в щеку Рэй (дрожь), и я отрубаюсь наверху, рухнув на кровать лицом вниз и даже не сняв обувь.

Меня разбудил скрип. Я крепко спала, так крепко, что пустила по щеке слюни. Вздрогнув, я сажусь на кровати и, вытирая лицо, вижу в слегка приоткрытом дверном проеме чью-то тень.

— Дэймон?

Дверь распахивается, и горящие в коридоре лампы освещают фигуру Рэя.

Он входит в комнату, улыбаясь, как конченный псих.

— Забыл поблагодарить тебя за ужин, — говорит он, проходя мимо и усаживаясь рядом со мной на кровать.

Он так близко, что я чувствую в его дыхании запах пива.

— Всегда пожалуйста, — отодвигаясь, отвечаю я.

Пусть только дернется, и я выцарапаю ему глаза.

Внезапно включается свет. На какой-то момент я слепну.

— Я думал, ты ждешь в машине, — резко произносит Дэймон, разговаривая с Рэем, но оглядывая при этом меня. — Я что-то пропустил?

Рэй смеется и, встав с кровати, ерошит мне волосы.

— Ничего особенного, — говорит он. — Ладно. Пошли.

— Куда? — поправляя волосы, спрашиваю я.

Думаю, мне нужно принять душ, чтобы смыть с себя прикосновение Рэя.

— У нас кончилось пиво, — говорит Дэймон. — Через пять минут вернемся.

Я жду, пока они уедут, глядя из окна, как удаляются огни задних фар. Убедившись, что, наконец, одна, я проверяю в доме все замки, затем залезаю в душ. Положив на полочку в душе кухонный нож и подперев стулом дверь, я мою голову и выливаю на себя всю имеющуюся в баке горячую воду. Затем, надев пижаму и согревшись, я залезаю в кровать, укрываюсь с головой одеялом и отрубаюсь.

Мне снится Лео. Лай собаки, грязная вода из колодца и Карен. Страшная метель, две машины и смерть.

Около трех часов я снова неожиданно просыпаюсь. На улице сходит с ума собака, лает на мое окно. Я сбегаю вниз и впускаю ее, несмотря на то, что Дэймон из-за своей аллергии запрещает приводить в дом животных. Рокс спит у меня в ногах до утра, и тогда я тайком вывожу ее на улицу.

***

Утром я встаю пораньше, чтобы незаметно вывести Рокс на улицу. Дэймон презирает эту собаку, настаивает, чтобы она оставалась во дворе. Зимой он (очень неохотно) позволяет ей спать в гараже, но бедной собаке просто хочется побыть со мной. Иногда она исчезает на день или два, думаю, убегает к дому Лео, а когда возвращается, то от нее пахнет костром и дождем.

Внизу, в полной отключке, на диване лежит Рэй. Наткнувшись на него в гостиной, я чуть не наложила в штаны. Я выпроваживаю Рокс на улицу и снова закрываю дверь, убедившись, что она заперта.

— Доброе утро, милая, — говорит Рэй, садясь на диване.

Он по-прежнему одет в джинсы и толстовку, его ботинки аккуратно стоят с краю, темные волосы взъерошены по бокам.

— Доброе, — отвечаю я, внезапно почувствовав себя очень неловко в своей тонкой хлопковой пижаме и от того, как от холода торчат из-под ткани мои соски.

Слегка улыбнувшись, я скрещиваю на груди руки.

— Я сделаю кофе.

Я жду, что сейчас между нами с Рэем возникнет ещё большая неловкость, но он просто просит дать ему полотенце и уходит в ванную. Через минуту я уже слышу, как включается душ, и вздыхаю с облегчением. Из кофеварки с обнадёживающим для моего сонного мозга звуком начинает капать кофе. Листая местную газету, я вдруг замечаю на кухонном столе, среди кучи пустых пивных бутылок, нечто странное.

Пакет молока. Я не помню, чтобы оставляла его здесь после того, как прибралась. Может, покончив с пивом, парни выпили молока? Дэймон иногда любит смешанный с молоком ром.

Оглядевшись вокруг и убедившись, что по-прежнему одна, я пересекаю кухню и беру в руки пакет. На ощупь он какой-то странный. Словно восковой. Старый.

Я окончательно убеждаюсь в том, что он старый, когда переворачиваю его в руке. Он не разваливается только благодаря пластиковому покрытию, которое уже начало отслаиваться. Я подношу его к носу и принюхиваюсь. Воняет кислой мерзостью. Я морщусь.

— Что это у тебя там? — раздается позади меня.

Выронив пакет, я оборачиваюсь на голос.

В дверях с обернутым вокруг бедер полотенцем стоит мокрый Рэй, капая при этом на пол, который я только вчера вымыла.

В руке у него кухонный нож.

— Кто из вас принимает душ с оружием? — явно забавляясь, спрашивает он.

О, черт. Это тот самый нож, который я прошлой ночью взяла с собой в ванную. Я отшучиваюсь, притворяюсь, что это какая-то ерунда, возвращаюсь к кухонному столу и твердой рукой наливаю уже готовый кофе. Три чашки, по одной для каждого из нас, а потом, я очень надеюсь, что Рэй уедет домой. Я придвигаю к Рэю одну из кружек, и он улыбается:

— Спасибо, солнышко.

И кладет нож на стол между нами.

— Пойду, отнесу это Дэймону, — говорю я, взяв третью кружку с кофе и проходя мимо Рэя.

Он хватает меня за запястье, и горячий кофе выплескивается мне на руку. Я морщусь, но не двигаюсь. Это рука, которую я обожгла во время той аварии. Нервы на ней так и не зажили, поэтому боль просто зверская.

— Он достаёт кое-что для меня с чердака, — произносит Рэй. — Что у нас на завтрак?

Я ставлю кофе на стол и начинаю вытаскивать из холодильника тарелки с остатками ужина. Когда я поворачиваюсь к кухонному столу, то ни Рэя, ни пакета молока уже нет.

***

Дэймону не хуже меня известно, что его брат конченный псих. Поэтому, как только он спускается с чердака, неся в руках черный пакет для мусора, то устремляется прямиком ко мне. Видно, что при этом он ищет Рэя.

— Доброе утро, — говорю я, протягивая ему свежий кофе.

Когда он ко мне по-хорошему, то и я к нему по-хорошему. Мы входим в такой ритм, и он может неделями не превращаться в придирчивого говнюка. Единственный плюс в визитах Рэя, это то, что мы с Дэймоном ладим. Мне известно, как ему жаль, что он не может «развестись» со своим братом и никогда его больше не видеть — он говорит мне об этом каждый вечер четверга после отъезда Рэя. Вот уже лет десять каждый вечер в четверг у нас с ним происходит один и тот же разговор. Но только не на этой неделе. Потому что в этот четверг Рэй не уехал.

Рэй никогда раньше не оставался на ночь. Это странно. Он никогда не парился насчёт езды в нетрезвом виде — весьма иронично, если вспомнить, что его брат — полицейский. До этого дня. Наш хрупкий график изменился, и у меня от этого мороз по коже. Мне нравится предсказуемость. Устоявшийся порядок. Мне не нравится находить по утрам у себя на диване грёбаных психов.

— Где Рэй? — спрашивает Дэймон, потягивая кофе.

Сделав первый глоток, он прикрывает свои голубые глаза так, словно он на небесах или типа того. То, что на кого-то так действуют мои навыки приготовления кофе, доставляет мне непомерное удовлетворение. Хоть какая-то от меня польза.

— Курит, — говорю я, указав на заднюю дверь, выходящую из кухни на двор.

Кивнув, Дэймон прислоняется к столу рядом со мной. Он одет в песочно-коричневую униформу шерифа, к поясу пристёгнута кобура с пистолетом. Не хватает только шляпы.

— Он тебя чем-то обидел? — тихо спрашивает Дэймон.

Я качаю головой.

— Нет. Всё было нормально.

Нет смысла расстраивать Дэймона, пока его брат действительно что-нибудь не натворил. То, что он родился жутким, само по себе не преступление. В его случае должно бы быть таковым, но все же нет.

— Он скоро уедет, — произносит Дэймон, и мне не совсем понятно, кого он пытается успокоить, меня или себя.

На кухню, воняя жжёным табаком, возвращается Рэй.

— Надень лифчик, юная леди, — уставившись на мою грудь, говорит он. — Кто-нибудь может неправильно это понять.

Я как можно плотнее скрещиваю на груди руки и чувствую, как щеки заливает краска.

— О-боже-мой, — бормочу я себе под нос.

«Серьезно?»

— Рэй! — рявкает Дэймон.

Он смотрит на меня, затем устремляет взгляд на своего несколько забывшегося брата.

— Если бы у меня была такая дочь, как Кэсси, я бы точно не позволил ей шататься по дому в таком виде.

Он потягивает кофе с таким видом, будто трепаться о моих сиськах, это самое обычное на свете дело. Я опускаю глаза на свою пижаму, затем смотрю на Дэймона взглядом, говорящим: «ПОМОГИ МНЕ!».

— Я не знала, что ты здесь, — медленно говорю я.

Рэй усмехается.

— То есть, не будь меня здесь, ты бы спокойно надела прозрачную рубашку, выставив свои сиськи напоказ моему бедному брату, который тут изо всех сил пытался бы на них не пялиться?

— Рэй! — орёт Дэймон.

На лице у Рэя появляется резкое выражение.

— Что? Она точная копия своей бедной матери. Что ты хочешь от меня услышать?

Боже мой. Мне нужно отсюда выбраться. Я пячусь назад, пока не оказываюсь у основания лестницы.

— Ты совершенно прав. Мне нужно переодеться.

— А нам нужно идти, — сурово говорит Дэймон.

— Увидимся на следующей неделе, Рэй, — кричу я через плечо и, поднявшись по лестнице в свою спальню, запираюсь там.

«Пошел ты на хуй, Рэй!»

Сняв рубашку, я краем глаза замечаю во дворе какое-то движение. Рэй вышел на улицу и снова курит, стоя у своего грузовика. Он смотрит на дом, хотя я сомневаюсь, что ему оттуда что-нибудь видно. Я хорошенько задёргиваю шторы и, пока раздеваюсь и ищу себе чистую одежду, показываю ему сквозь плотную ткань средний палец. Он его не видит, но мне почему-то от этого становится легче.

 

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Лео

В пятницу, сразу после Дня Благодарения, мы с Пайком грузим детей на заднее сиденье его дерьмовой «Хонды» и едем в город. Мне не хочется попадаться никому на глаза, но в этом захолустье это практически не возможно.

Особенно, когда торчишь на пассажирском сидении рядом с Пайком, а он едет еле-еле, можно сказать, не спеша. Просто гребаная воскресная поездка с мисс Дейзи. (Здесь имеется ввиду американский кинофильм «Шофер мисс Дэйзи» (1989), где Морган Фримен играет водителя богатой пожилой американки еврейского происхождения – прим. пер.)

— Мужик, поддай газу, — шиплю я.

— Мужик, это максимум, на котором мы можем ехать впятером, — отвечает Пайк. — Почини свой гребаный «Мустанг», и мы поговорим о том, как поддать газу.

Я сурово зыркаю на него.

— Идиот, я разбил «Мустанг». Не забыл?

— Он во дворе у Лоуренса, братан. Ты — автомеханик. Разберись с этим.

Когда я вспоминаю закуток автостоянки Лоуренса, в котором находят свою смерть старые автомобили, у меня сжимается сердце. Похоже, я никогда не задумывался о том, куда затем делась моя машина. Я вытеснил это из памяти, как и саму аварию. Неожиданно я начинаю нервничать, гадая, можно ли ещё восстановить эту развалину. Здесь я никогда не смогу на ней ездить, но, может когда-нибудь, когда я, наконец, верну свои права и свалю из Ган-Крика…

Кстати говоря. Я хотел поехать один, но мне нельзя за руль, это условие моего досрочного освобождения. Полагаю, это вполне справедливо, когда ты практически убил человека.

В конце концов, мы добираемся до гаража, пристроенного к гриль-бару «У Даны». Я пришел просить, чтобы меня взяли на мою прежнюю работу. Я жду, что мой бывший босс выгонит меня оттуда, размахивая своим старым обрезом, но увидев меня, Лоуренс бросает все свои дела и жмёт мне руку.

— Ты вернулся, — говорит старик так, словно, когда он видел меня в последний раз, я никого не убивал. Словно я не отсутствовал почти десяток лет, а просто уехал на выходные.

— Есть у меня для тебя один тяжёлый...

Он ведет меня к стоящему на подъемнике старому «Бьюику» миссис Ласситер и указывает на следы ржавчины и на детали, которые нужно заменить. В конце концов, мне приходится его прервать, чтобы отвезти домой детей, пока они совсем не окоченели в оставленной снаружи машине. Он не отпускает меня до тех пор, пока я не пообещаю ему, что вернусь в понедельник утром и сразу же приступлю к работе.

Пока Пайк покупает в магазине хлеб, мимо нашей машины проходит шериф Кинг. Увидев меня, он резко останавливается, и, думаю, я никогда ещё не видел, чтобы кого-то до такой степени переполняла ненависть.

Мне сложно его за это винить. Пайк иногда подрабатывает в больнице у Аманды ассистентом по уходу за пациентами. Аманда, по всей видимости, ночная сиделка Терезы Кинг, и однажды она сказала Пайку, что мама Кэсси — это самый несчастный пациент, с каким ей приходилось работать.

***

Я ничего не могу с собой поделать.

После того, как Пайк отвозит всех нас домой, дети устраиваются перед телевизором и смотрят мультики. Пайк куда-то уходит, и я не спрашиваю куда. Чем меньше я знаю о его планах, тем лучше.

Всё то время, что я провожу дома, я схожу с ума. Еще больше, чем в тюрьме. И теперь, когда я увидел Дэймона, мне хочется увидеть Кэсси. Словно его появление окончательно убедило меня в том, что она существует. Я становлюсь полным психом, ну или, по крайней мере, диванным сталкером, днюющим и ночующим у окна в старом кресле-качалке, с биноклем в руке. Я не думаю о Дженнифер, о том, что с ней сделал, и это ведь ужасно, разве нет? Я должен сожалеть о содеянном, но я просто... не могу. Возможно, это придет позже. Возможно, от образа того, в каком виде я ее оставил, у меня когда-нибудь перестанут ныть яйца, и вместо этого я почувствую себя виноватым.

Не выпуская из рук бинокль, я весь день ищу Кэсси. Я пробегаю своим увеличенным взглядом по рядам окон ее дома на холме, но ничего не вижу. У нее всё время задёрнуты шторы. Как будто она боится мельком увидеть эту старую лачугу и вспомнить обо мне. Но, когда вечером я слышу на подъездной дорожке приближающуюся машину Пайка, я, наконец-то, ее вижу.

Это длится всего мгновение и такое мимолётное, что я даже не успеваю понять, не иллюзия ли это. Но вот она: шторы распахиваются, Кэсси вглядывается в оранжевые сумерки, которые очень быстро становятся черными. Когда я ее вижу, у меня ноет в груди. Я думаю о том, чтобы пойти туда, к ней домой, вломиться, забрать ее. Она бы боролась, но Дженнифер тоже боролась, это пара пустяков. Я сильнее, чем Кэсси. Я сильнее, чем когда-либо. Я меньше, чем за минуту мог бы усадить ее на заднее сиденье машины Пайка, связать ей веревкой запястья, клейкой лентой заглушить все ее протесты. Я мог бы отвезти ее куда-нибудь далеко, куда-нибудь в горы, где никто бы нас не нашел. Держать ее там, пока она не поймёт, как сильно я все еще ее люблю. Держать ее там до тех пор, пока она тоже меня не полюбит.

Меня охватывает ярость. Я сжимаю кулак и бью им себе по голове так сильно, что на какое-то мгновение у меня из глаз сыплются искры.

«Даже не думай о том, чтобы причинить ей боль», — приказывает мне моя совесть.

Я снова бью себя в мясистую часть виска.

«Никогда больше не показывайся на глаза этой бедной девушке».

Не покажусь. Я буду держаться подальше от Кассандры Карлино, даже если это меня убьет. Даже если мне придется прикончить себя, чтобы мое алчное сердце не попыталось ее заполучить.

Она не станет моим пороком. Моим прощением. Моим искуплением.

Я даю себе эти обещания. Эту ложь, которую не могу признать.

От старых привычек избавиться трудно, а от старых зависимостей — еще трудней. Потому что они, блядь, просто никуда не деваются. Словно мотылек у гребаного огня, я вновь оказываюсь перед холодильником. Дверь распахивается, и я, исходя слюной, ищу свой любимый яд. Когда замечаю упаковку «Будвайзера», у меня загораются глаза, и я уже чувствую на языке вкус чего-то, чего не пробовал почти целый десяток лет. Я лихорадочно хватаю стеклянные бутылки, этот бальзам, который облегчит мои страдания, нечто, что развеет запах Дженнифер, воспоминания о Кэсси, вкус Карен и колодца. Я выставляю на кухонный стол упаковку из шести бутылок и вырываю оттуда одну. Откручивающаяся крышка аккуратно поворачивается у меня в ладони, словно острое лезвие в масле, словно лопата во влажной почве. Это так просто, дзынь, и вот я уже подношу бутылку к губам, в ожидании пены, хмеля и прохладного утешения.

Я взволнован, но в то же время мне страшно. У меня трясутся руки от предвкушения, от осознания того, что будет дальше.

— Лео.

Меня так заворожило зажатое в ладони пиво, что я чуть не умер от инфаркта прямо на кухонном полу в дерьмовом трейлере своей матери. Резко вздрогнув, я проливаю пиво себе на рубашку, на джинсы и на пол — гипнотические чары разрушены. Теперь мне просто стыдно. И липковато. И холодно.

— Ханна.

Она стоит в дверном проеме, отделяющим жилое пространство от спален, с таким видом, будто только что плакала. Обеспокоенный за сестру, затмившую — по крайней мере, на данный момент — моё гадкое пристрастие к спиртному, я ставлю пиво на стол. Потянувшись к ней, я замечаю, что она с полными страха глазами держится за свой растущий живот.

— Что случилось, малявка?

— Я что-то чувствую, — говорит она. — Здесь.

Она берет мою руку и кладет себе на живот. Что-то в животе у моей сестры бьет меня прямо в ладонь, и я, уставившись на нее, одёргиваю руку.

— Видишь? — снова начиная плакать, произносит она. — Что со мной?

Улыбаясь только ради сестры, я снова прикасаюсь к ее животу.

— Ханна, это твой ребенок. Твой ребенок толкается. Он с тобой здоровается.

Я прислоняю ее ладонь к тому месту, где в этот момент ее ребенок проводит, как минимум, боксерский поединок. Она потрясена, и я могу ее понять. В детстве я так много раз слышал эти «Лео, дай мне свою руку». Когда у мамы выдавались хорошие дни. Когда она была беременна Ханной, она брала мою маленькую ручонку, клала ее себе на живот и говорила:

«Лео, твоя сестра передает тебе привет. Ты чувствуешь, как она с тобой здоровается?»

И я всегда поражался тому, как можно любить кого-то ещё до его существования, когда он еще даже не знает об этом мире. Я всегда поражался тому, как моя мать с того момента, как узнавала, что беременна, могла быть такой жестокой, такой доброй, такой влюбленной в своих детей; и вместе с тем так рьяно стремилась всех нас уничтожить.

— Все нормально? — неуверенно спрашивает Ханна, заглядывая мне в глаза в надежде найти там подтверждение.

Я киваю, сглатывая подступивший к горлу ком. Потому что ей четырнадцать. И она моя сестренка. И с ней не должно было этого случиться.

— Поспи немного, малявка, — говорю я, нежно обняв ее за плечи.

— Спасибо, Лео, — отвечает она и уходит.

В этом вся прелесть Ханны — что бы ты ей ни говорил, она с этим соглашается. Я знаю, что она больше не будет переживать. Теперь она, скорее всего, проведет остаток беременности, тыча пальцем себе в живот и здороваясь в ответ.

Я возвращаюсь к пиву. К моему сладкому яду, разрушителю миров. Что бы ни текло по моим венам, оно взывает к молекулам алкоголя, плавающим внутри бутылки с пшеничным напитком, умоляя: «Возвращайтесь ко мне». Меня охватывает сильное отвращение, добивая меня, снова и снова.

«Ты просто жалок».

Я открываю остальные пять бутылок и, перевернув их все вверх дном, безучастно наблюдаю за тем, как пиво, пенясь, выливается в раковину.

Я слышу позади себя какое-то движение и оглядываюсь через плечо. Это Пайк.

— Привет, — говорит он.

Я издаю какой-то гортанный звук. Я бы рад ответить ему «привет», но у меня жжёт глаза, а в горле стоит такой ком, что я не могу говорить, поэтому просто таращусь в раковину. От запаха пива меня мутит.

— Рад, что ты вернулся, — говорит Пайк, подходя ближе. — Ты в порядке?

Я жадно втягиваю в себя воздух. Киваю.

— Ты всегда умел за всеми приглядывать, — говорит Пайк. — Знаешь? У меня никогда так не получалось.

Я напрягаюсь над раковиной. Снова киваю.

 

ГЛАВА ДВЕННАДЦАТАЯ

Кэсси

Всю пятницу свирепствует буря.

Дэймон вынужден работать весь день, и когда он, наконец, приходит домой, то, даже не поздоровавшись, сразу же исчезает наверху. Я не пытаюсь выяснить, что с ним.

Иногда он любит общество людей, а иногда ему необходимо, чтобы его оставили в покое.

Около одиннадцати я слышу, как он принимает душ и закрывает дверь своей спальни. Как только я понимаю, что он спит, то перепроверяю в доме все замки и ложусь спать.

Меня будит раскат грома. Раскат грома и неистовый лай. Я откидываю одеяло и тянусь за толстым халатом и ботинками, затем натягиваю всё это и спешу вниз.

Открыв заднюю дверь, я жду, что Рокс проскочит мимо меня в дом, но она этого не делает.

— Рокс! — шиплю я. — Эй!

На улице жуткий ветер. Сыпет град, холодные маленькие шарики льда, напоминающие мне о вечере той аварии. Мне надоело всё время об этом думать.

Я слышу наверху какое-то движение, звук открывающейся двери. Дерьмо. Если Дэймон спустится вниз, то разозлится. Он ненавидит эту собаку. Других собак он любит, но эта раньше принадлежала Лео. Болезненное напоминание о том, что случилось с мамой. Но теперь Рокс — моя собака, и её я ни за что не позволю у меня отобрать. У меня больше нет настоящих друзей, кроме Рокс, и думаю, это единственная причина, по которой он разрешает мне её держать.

Я еще несколько раз зову собаку по имени, но она не обращает на меня внимания. Господи. Держась за перила, я выхожу на улицу, и тут рядом вспыхивает свет. Глупая собака.

— Иди сюда! — кричу я ей.

Она даже на меня не смотрит. Замерев на месте, она не сводит глаз с дома. Такое впечатление, будто она лает прямо в окна спален, чтобы привлечь наше внимание.

Я уже на полпути к собаке, когда вдруг чувствую кого-то у себя за спиной. На верхней ступеньке стоит Дэймон.

— Быстро в дом, — рявкает он сквозь шум непогоды.

Проигнорировав его слова, я приближаюсь к Рокс.

— Кэсси! Господи боже.

Он идёт за мной.

— Ей не нравится погода, — говорю я. — Дэймон, она старая и дряхлая.

Он пожимает плечами.

— И что?

— Позволь мне впустить ее в дом.

Он качает головой. Он ее ненавидит.

— Нет.

— В гараж.

Он открывает рот, будто собираясь что-то сказать, но вдруг меняет своё решение.

— На одну ночь, — говорит он. — На одну чертову ночь, а потом я отвезу эту дворнягу обратно на их участок. Она даже не твоя.

Он грозился это сделать бесчисленное количество раз, поэтому я даже не спорю. Никуда он ее не отвезёт. А если и отвезёт, то она вернется ко мне раньше, чем он вырулит на дорогу от дома Лео.

Нельзя держать такую собаку на цепи или указывать ей, где жить. Она свободолюбивая, наверное, поэтому я ее так люблю.

Дэймон наклоняется, чтобы схватить ее за ошейник, и Рокс, бедная старая Рокс с изъеденным катарактой глазом, подпрыгивает и от испуга вцепляется зубами ему в ладонь. Прямо между большим и указательным пальцем.

Он даже не раздумывал. Будто уже знал, что это произойдет. Будто к этому готовился.

Дэймон достает из-за пояса пистолет и стреляет Рокс прямо между глаз.

Я пронзительно вскрикиваю.

Она умирает еще до того, как удариться о землю.

Все вокруг плывёт и замедляется. Такое чувство, словно я нахожусь на одной из тех каруселей, которые вращаются так быстро, что, кажется, будто двигаешься в замедленном темпе.

— Вот дерьмо, — говорит Дэймон, пока я падаю на колени, прикасаясь рукой к тому последнему, что у меня оставалось от Лео.

Я не могу вымолвить ни слова. Я даже думать не могу. Он застрелил мою собаку. Моя собака мертва. Как я скажу об этом Лео?

А потом: Ах, да. Я ему не скажу. Ничего. Уже никогда.

— Т-ты ее убил.

Он нетерпеливо оглядывается по сторонам, и его наплевательское поведение меня пугает.

— Надеюсь, я не заражусь от этой псины бешенством, — говорит он, так разглядывая укус у себя на ладони, словно ему ампутировали руку или типа того.

Убийство ни в чём не повинного животного его не беспокоит. Ни капельки. Никогда бы не подумала, что он может быть одним из тех детей, что сжигают увеличительным стеклом муравьев, мальчишкой, бросающим в озеро мешок с котятами. Мужчиной, который убивает собаку из-за лая.

— Вставай, — говорит он. — Сейчас же.

Мой шок сменяется недоумением и паникой. Я начинаю плакать. Меня всю трясет от холода и адреналина.

— Зачем? — шепчу я. — Зачем ты это сделал?

Он издает какой-то гортанный звук, похожий на раздражение. К чёрту его. Я не брошу свою мертвую собаку на произвол судьбы. Увидев на замерзшей земле под ее неподвижным телом темную лужу крови, я чувствую, как у меня сжимается сердце.

— Пошел ты, — говорю я. — Я тебя ненавижу!

— Ради бога, Кассандра, — произносит он, хватает меня за волосы и рывком поднимает на ноги. — Быстро в дом.

Несмотря на мои протесты, на мои слезы, он тащит меня на кухню.

Вырвавшись из его хватки, я обвожу глазами комнату в поисках какого-нибудь утешения, чего-нибудь, что могло бы меня согреть и притупить мои чувства. Мой взгляд останавливается на бутылке водки, на моей абсолюции в бутылке «Абсолюта». Я откручиваю крышку, делаю большой глоток этого пойла и, когда оно обжигает мне горло, закусываю внутреннюю часть щеки. У меня щиплет глаза, желудок противится, но я всё равно проглатываю. Я пью столько, сколько в меня влезет, один-два-три, а потом Дэймон выхватывает бутылку из моей руки.

Мы сверлим друг друга глазами, я так сильно сжимаю в ладони металлическую крышку «Абсолюта», что она до крови впивается мне в кожу.

— Кэсси, — говорит он, все еще держа в руке пистолет. — Эта сука меня укусила. Прости. Хорошо?

Похоже, ему и впрямь жаль.

Я снова начинаю рыдать. Нет, не хорошо. Я падаю на колени. Торчащие в деревянном полу щепки до боли вонзаются мне в ноги.

— Ну же, — вздыхает он, протягивая мне руку. — Давай я отведу тебя наверх. Приготовлю тебе теплую ванну и принесу молока. Если будешь так стоять на полу, то простудишься.

— Я не хочу наверх, — говорю я, нагибаясь к ногам.

Дэймон опускается на колени, берет мою руку и закидывает ее себе на плечи. Он поднимает меня на ноги и, приняв на себя большую часть моего веса, выводит в коридор.

— Я тебя не спрашивал, — отвечает он, направляясь со мной наверх.

Ванна горячая. Молоко теплое. Брошенное снаружи тело Рокс, я полагаю, уже холодное. Такое же холодное, как взгляд Дэймона, наблюдающего за тем, как я дрожу в полной обжигающей воды чугунной ванне, оттирая с кожи остатки крови и собачьего меха.

Когда я смываю кровь с кончиков волос, у Дэймона звонит телефон; и в этот же момент снизу доносится треск его рации. Он смотрит на меня так, будто не знает, остаться ему в запотевшей ванной или ответить на звонок. После третьего сигнала он поднимает на меня глаза и берет трубку.

— Крис?

Крис говорит так громко, что слышно даже мне; мы с Дэймоном узнаём новости одновременно. Дженнифер Томас пропала. Она ушла на работу, во время закончила смену, написала матери, что задержится, и с тех пор ее никто не видел.

Это было прошлой ночью.

В Ган-Крике снова пропала девушка. После случая с Карен прошло уже девять лет, но ощущения у меня внутри те же, что и в тот момент, когда я увидела ее в том колодце. Это чувство, будто у тебя внутри плавает лезвие ножа, выжидая, когда ты пошевелишься, чтобы изрезать тебя в клочья изнутри.

 

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Кэсси

В субботу мы завтракаем молча. Я не голодна, но мне снова подают хлопья, на этот раз «Хрустики с корицей». Клянусь, Дэймон покупает хлопья только ради бесплатных игрушек. Взрослый мужчина собирает это дерьмо из картонных коробок и упаковок фаст-фуда. Они, словно его трофеи, выстроились на холодильнике, над камином и у выходящего во двор кухонного окна.

Дэймона не было всю ночь. При исчезновении девушек, как правило, требуется присутствие городского шерифа, особенно когда их семьи такие влиятельные, как у Дженнифер. Он кажется измотанным, его голубые глаза воспалились от усталости, одежда помята. Он заехал домой только для того, чтобы сменить рубашку и отвезти меня в закусочную. Пятнадцать минут спокойствия в деле, которое может затянуться на несколько дней. Недель. Месяцев. Может, ее найдут уже сегодня. А может, она сбежала. Может, умерла в колодце. Может, исчезла навсегда.

— Я не оставлю Рокс во дворе на весь день, — говорю я.

Мои слова ровные и отчётливые, несмотря на бушующую у меня внутри панику. Я не могу смотреть на ее труп. Я больше не могу смотреть на свою грёбанную жизнь. Не могу смотреть на этот балаган, который, как я уже знаю, ждёт меня в закусочной. Мне необходима рюмка водки или горсть таблеток, а лучше и то, и другое.

Дэймон поднимает на меня свои измождённые глаза.

— Ну, тогда у тебя есть около трех минут, чтобы ее похоронить, — огрызается он.

На кухонном столе стоит небольшой переносной телевизор, транслирующий местные новости, которые наполняют комнату статичной болтовней. Я слышу слова «пропавшая девушка» и настораживаюсь, хоть что-то отвлекает мое внимание от этой кухни и переполняющего ее напряжения. Я выбираю из тарелки сухие квадратики хлопьев и, зажав их между зубами, медленно ими похрустываю, создавая хотя бы видимость того, что пытаюсь что-то съесть.

Новости. Они притягивают меня, словно лампы верхнего освещения глупого мотылька. ПРОПАВШАЯ ДЕВУШКА. Появляется изображение Дженнифер в форме болельщицы и с ослепительной белоснежной улыбкой. Где-то наверху у меня тоже лежит такая форма, хотя я не носила её уже много лет. Корреспондент продолжает говорить о Дженнифер, о том, что она исчезла в четверг вечером после смены в гриль-баре «У Даны», и что подозреваемых пока нет. Полиции не известно, похищение это или просто сбежавший подросток. Утром в День Благодарения она поругалась с родителями, в обед уехала на работу, а потом просто исчезла.

— Раньше фото пропавших детей размещали на пакетах с молоком, — указав на телевизор, говорит Дэймон. — Теперь у всех есть телевизоры и мобильные телефоны.

Он прав. Думаю, сегодня все в Ган-Крике приклеятся к своим телефонам, без конца обновляя местные новостные сайты, отправляя неистовые сообщения.

«Вы видели Дженнифер в пятницу?»

Её будут боготворить, ее фото в форме болельщицы расклеят по всему городу. Я уже это знаю — я уже один раз это проходила, когда пропала Карен.

Через наш крошечный городок каждый день проезжает так много людей, что смерть Карен списали на приезжих, возможно, на какого-нибудь дальнобойщика. Всем в городе стало спокойнее, после того как от нас потребовалось всего лишь следить за незнакомыми людьми. Никому не хотелось верить в то, что один из нас способен на такое ужасное преступление. Но вот, девять лет спустя, это случилось снова.

Как и ожидалось, корреспондент переходит к разговору о деле Карен — семнадцатилетней Карен Брейнард, убитой в рассвете лет.

Они сознательно умалчивают о настоящей Карен. Глубоко порочной Карен.

Она перетрахалась со всем, что двигалось, включая всю футбольную команду.

Она большую часть жизни провела под кайфом.

Сказать по правде, Карен Брейнард была не очень-то приятным человеком. Она вела себя, как полная дрянь.

Но у нее было красивое лицо, заслуживающее внимания прессы, а потому после смерти она — герой, она трагична, она идеальна.

Сегодня люди будут говорить о Карен Брейнард.

Корреспондент снова переключается на Дженнифер, призывая всех, кто хоть что-нибудь знает, звонить на специальную горячую линию. 1800 - ДЖЕННИФЕР. Мне жаль операторов. Жаль Карен. Карен была не из богатой семьи. Для Карен не открывали горячую линию. Для Карен даже не сделали объявления с ее лицом, пока с момента ее исчезновения не прошло несколько дней, а к тому времени было уже слишком поздно.

— Те ее ищешь? — спрашиваю я Дэймона.

Он хмуро глядит на меня.

— А ты как думаешь? Я шериф. Конечно, я ее ищу. Ее весь город ищет. Где ты была вообще?

Он оглядывает меня с ног до головы.

— Продолжай заниматься собой, дорогая. Остальные будут искать твою подругу Дженнифер.

Он протягивает руку и поворачивает на телевизоре выключатель. Экран становится черным, и вокруг нас снова повисает привычная тишина.

«Она мне не подруга», — хочется сказать мне, но я прикусываю кончик языка и ничего не говорю.

Я облизываю потрескавшиеся губы и делаю большой глоток кофе.

— Думаешь, она мертва? — спрашиваю я.

Дэймон встает, кладет пустую тарелку в раковину и, взяв с кухонного стола ключи, поворачивается ко мне.

— Мы опоздаем, — говорит он. — Бери свои вещи.

Я совершаю большую ошибку, решив выйти из дома через заднюю дверь. Вот тут-то и оживает мой самый страшный ночной кошмар. Моя собака по-прежнему мертва. Это был не сон, это произошло на самом деле, но сама я похоронить ее не могу, а мне некому помочь. Я останавливаюсь и опускаюсь на колени возле ее окоченевшего тела, чтобы погладить запорошённый снегом мех.

— Эй! — кричит из машины Дэймон.

Я вынуждена проглотить слёзы и уйти от нее к автомобилю.

На пассажирском сиденье полицейской машины Дэймона лежит стопка цветных плакатов. Жизнерадостная Дженнифер улыбается лучезарной улыбкой со школьной фотографии супер высокой четкости.

Я поднимаю стопку плакатов и, пока Дэймон проезжает по нашей заваленной снегом подъездной дорожке, укладываю их себе на колени. Мой взгляд прикован к Дженнифер, худшая часть меня воображает, как она умерла, что с ней сделали в самом начале, и кто. Я больше не поднимаю глаза. Не хочу видеть очертания моей запорошенной снегом собаки, застывшие вокруг нее пятна крови и дыру у нее в черепе размером с пятак.

 

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Кэсси

К нашему приезду весь центр города уже кишит репортерами. Настроение мрачное, даже неловкое. Может ли весь город сообща испытывать неловкость? Они стесняются, это точно. Ган-Крик редко осаждают толпы гостей. Особенно таких, которые суют вам в лицо микрофоны и забрасывают вас вопросами, когда вы еще пребываете в полусонном состоянии.

Дэймон паркует патрульную машину прямо напротив входных дверей полицейского участка, у него измождённое и напряженное лицо. Должно быть, отвечать за целый город вроде нашего, это просто кошмар. Особенно, когда случается нечто подобное.

Представляю, что будет твориться дома, если в ближайшее время эту девушку не найдут.

— Это не люди, а гребаные стервятники, — бормочет он, и я согласно мычу в ответ.

Он выходит из машины и открывает для меня дверь.

Подцепив одним пальцем кожаный ремешок, Дэймон протягивает мне мою сумочку, и я изображаю на лице искусственную улыбку.

— Спасибо, — говорю я, беру сумку и перекидываю ее через плечо.

Затем надеваю свои огромные солнцезащитные очки, купленные в магазине «всё за доллар», — день для меня уже слишком яркий.

— Ты в порядке? — спрашивает Дэймон.

— Как всегда, — отвечаю я, уходя от него, прежде чем он успеет сказать что-нибудь еще.

Мне следовало спросить его, в порядке ли он, но это значит притвориться, что мне не все равно. Мне нужно сделать кое-что важное, кое-что срочное.

Я знаю, что я — сволочь, потому что меня должен беспокоить тот факт, что девушка, с которой я выросла, пропала, но у меня есть более насущные дела.

Сначала мне нужно позаботиться о себе. Уже опаздывая на смену, я направляюсь в закусочную, которая находится в пятидесяти шагах отсюда. Я проталкиваюсь сквозь толпу журналистов, нетерпеливо трущихся у дверей, в которые им запрещено входить. Они вынуждены толкаться снаружи в снегу, чтобы урвать свой кусок мяса, свои звуковые фрагменты, свои достойные новостей цитаты обезумевших от горя друзей и членов семьи Дженнифер.

Я замечаю Кейси Маллиган, девушку, с которой когда-то ходила в школу. Накручивая на палец прядь длинных светлых волос, она выдавливает перед телекамерой пару увесистых слез, и, как и в прошлый раз, меня поражает, что в этом мире наибольшее внимание уделяется людям, которые меньше всего этого заслуживают.

Тем не менее, я рада, что это не я. Последнее, что мне нужно, это торчащая у меня перед носом камера. Я незаметно и без посторонней помощи проскальзываю мимо, невидимая девушка с пустотой внутри. Заметив всё еще стоящие у дверей ящики с молоком, которые каждое утро доставляют в гриль-бар, я на ходу бросаю на один из них свою сумочку и подхватываю его на руки, что есть силы, напрягая мышцы живота, чтобы не уронить тринадцать с лишним килограмм веса. Один из наших постоянных клиентов придерживает для меня дверь, и я, благодарно улыбаясь, тащу ящик с молоком через закусочную к расположенному на заднем дворе холодильнику.

Держа в руках кучу молочных бутылок, я иду по главному проходу, минуя ряды столов и лихорадочно обсуждающих Дженнифер клиентов, как вдруг происходит это.

Я вижу его. Его.

Я останавливаюсь.

Мои руки перестают работать. Я роняю все: ящик с молоком, сумочку, своё натренированное нейтральное выражение лица. Сумочка летит на пол, бутылки с молоком с бесцеремонным грохотом разбиваются, а их синие пластиковые крышки отскакивают и разлетаются в разные стороны.

Я потрясённо опускаюсь на колени. Люди смотрят на меня, но мне не до них. Все мое внимание сосредоточено на стоящем передо мной зеленоглазом призраке. Осколки, словно укусы огненных муравьёв, жалят мне колени, и я поджимаю ноги, принимая сидячее положение.

— Черт! — произносит Лео, присев передо мной на колени. — Кэсс. Кэсси. Ты в порядке?

Все мое тело горит, кожу пронзают слабые покалывания, от которых у меня кружится голова. Это чувство расползается от груди по конечностям, будто лесной пожар, в то время как я, ошеломлённо застыв на месте, сижу на заднице посереди закусочной под раздающиеся вокруг голоса и перешептывания.

Я завороженно смотрю, как передо мной, словно чья-то пролитая кровь, огромной лужей растекается молоко. Оно устремляется ко мне, как маленькое цунами, и тут у меня в голове нарастает мучительный шум.

— Ты сейчас потеряешь сознание, — говорит Лео, протягивая руку, чтобы помочь мне подняться. Его слова доносятся откуда-то издалека. — Господи, Кэсси, ты белая, как мел.

Я неуверенно поднимаю руку, и это напоминает ту самую вспышку электричества, о которой всё говорят.

Я чувствую, как это нарастает в кончиках моих пальцев, этот электрический разряд чего-то незримого, что хочет соединиться с его незримым. Но не успеваю я с ним соприкоснуться, как вдруг мое запястье обхватывает чья-то ладонь и одёргивает мою руку от парня — нет, от мужчины — который, как я думала, все еще в тюрьме.

— Он тебя обидел? — раздавшийся у меня в ушах голос Дэймона выводит меня из полу фантастичного состояния.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но, передумав, судорожно глотаю воздух. И мотаю головой.

— Как ты оказалась на полу? — слегка меня встряхнув, спрашивает Дэймон.

— Она упала, — говорит Лео, его рука больше ко мне не тянется.

Он отступает от меня, и, боже, это больно. Он кажется расстроенным.

— Она уронила молоко и упала.

Я не могу отвести от него взгляд.

Я не могу на него смотреть.

Молоко достигает моих ног. Оно разливается вокруг моего правого колена, затекает под меня, под мои бедра, под ладони. Оно ледяное, и я чувствую, что дрожу.

Дэймон приседает рядом со мной и, касаясь моей щеки, отвлекает на себя мое внимание.

— Кэсси, с тобой все в порядке? — спрашивает он, помогая мне встать на ноги.

С каждым вопросом, на который я не отвечаю, его тон становится все более настойчивым. Рядом с нами Аманда поднимает с пола молочные бутылки и, пока я неотрывно таращусь на Лео, набирает себе в руки целую гору. Он... другой. У него теперь татуировки. Он такой же, как раньше, но совершенно иной.

«Он на восемь лет старше», — понимаю я.

Пролетела треть его жизни. Треть моей жизни. Кажется, что прошла целая вечность. Кажется, не прошло и минуты.

Появляется помощник шерифа Крис и неуверенно смотрит на нас с Лео.

«Почему мне никто не сказал? Как, черт возьми, Лео материализовался в гриль-баре из воздуха?»

— Кэсси, — резко бросает Дэймон, и я понимаю, что он не шутит.

Я киваю.

— Я в порядке. Все нормально.

Я лихорадочно вспоминаю, куда шла до того, как увидела Лео. Прочистить желудок. Принять таблетки.

— Дайте мне пару минут.

— Я отвезу тебя домой, — говорит Дэймон и, положив руку мне на спину, разворачивает меня к входным дверям.

Я в панике его отталкиваю.

— Тебе нужно искать пропавшую девушку, — быстро произношу я. — Я в порядке, правда. Мне просто нужен аспирин.

«И чертов пистолет, чтобы положить конец моим мученьям»

— Я тебя провожу, — говорит Дэймон, неизменный герой.

Если бы они только знали, о чём я думаю, пока Аманда открывает дверь служебного помещения и проводит нас внутрь.

— Дай нам минуту, — говорит Дэймон, с озабоченным видом взглянув на Аманду.

Она кивает, прикрывает за собой дверь и выходит в коридор, после чего Дэймон опускает жалюзи и запирает дверь на замок.

— Не думал, что у него хватит смелости показаться на людях, — говорит Дэймон, и вот тогда, наконец, до меня доходит.

Понимая это, я чувствую, как от лица отливает кровь. Он знал. Знал, что сегодня здесь будет Лео. Я спрашиваю его глазами, вглядываюсь ему в лицо, умоляю. Его взгляд всё говорит за него.

— Ты должен был сказать мне, что он вернулся, — шепчу я.

Он прищуривается.

— Я думал об этом. И решил, что лучше тебе пока не знать, — он на мгновение замолкает. — Не ожидал, что ты упадешь перед ним на колени.

— Пошел ты, — закипаю я.

Дэймон дергает челюстью.

— Извини, — говорит он, почти так, словно не просит прощения, а предлагает его мне.

Я отпираю замок и открываю дверь. В нашу с ним кратковременную тишину, врывается оживлённый шум закусочной, которая только что стала свидетелем трагического воссоединения двух несчастных влюбленных, а может быть, все просто сплетничают о пропавшей девушке и ее брате — звезде футбола.

— Дженнифер, — шиплю я, глядя на Дэймона.

Одно слово. Это работает. Он качает головой, его голубые глаза пылают гневом, но он уходит.

«Вот дерьмо»

Как только он покидает комнату, я снова закрываю дверь. Я и не думаю ее запирать — кто меня будет здесь разыскивать?

Лео, если у него есть хоть капля здравого смысла, давно ушел и, как бы мне ни плевать на всё, при мысли о том, что Аманде придется вытирать всё пролитое мною молоко, меня охватывает такое чувство вины, что я едва могу дышать.

Опорожнить желудок. Принять таблетки. Да.

Я иду в уборную для персонала, небольшую комнатушку, выложенную кафельной плиткой и расположенную у основного служебного помещения. Едва я успеваю закрыть дверь, как меня тут же начинает выворачивать. Мне даже не нужно совать палец в горло — во мне столько адреналина от встречи с Лео, что достаточно просто открыть рот. Это та самая тошнота, которая попадает тебе в нос, от нее щиплет глаза и текут слёзы, потому как ты от нее задыхаешься.

Опорожнив желудок и перестав давиться, я умываюсь и чувствую, что голова вот-вот расколется надвое. Мне так жарко, что, кажется, я сейчас загорюсь. Неуклюжими и мокрыми пальцами я снимаю с себя кардиган и вытираю им лицо.

«Таблетки»

Я возвращаюсь в служебное помещение в поисках фармацевтического блаженства, которое сейчас достану из своего шкафчика. Когда я сюда вошла, то не включила верхнее освещение, и в комнате без окон теперь полумрак. Единственный источник света — это слегка приоткрытая дверь уборной и горящие там на потолке люминесцентные лампы.

В служебном помещении пусто. Вот только... это не так.

Лео. Он здесь. Так или иначе, со мной тут один единственный человек — именно тот человек, к которому я не должна приближаться.

Он смотрит на меня глазами человека, повидавшего немало жестокости с тех пор, как я последний раз в них заглядывала. Я чувствую это, потому что узнаю эту очерствелость души, точно такую же, что и у меня.

Мое лицо — чистый лист, но глубоко внутри я кричу.

Не от страха. От страстного желания. Я хочу, чтобы мальчик, который все разрушил, поднял меня, отнес в эту уборную и сжал в своих объятиях. Хочу, чтобы он стер все следы последних десяти лет. Под рубашкой у меня напрягаются соски, а внутри разливается стыд.

После того, что он натворил, мне следует держаться подальше от этого парня, но я не хочу.

— Прости, — произносит Лео.

Его голос. Боже. Не помню, чтобы его голос был таким адски красивым. Он низкий и глубокий, и если его можно было бы сравнить с едой, то это был бы мед. Он больше не мальчик. Теперь он мужчина. Незнакомец.

Лео опускает голову и взмахом руки делает жест в направлении моего живота.

— У тебя кровь на рубашке, — озадаченно говорит он, показывая с безопасного расстояния. — Ты порезалась, когда упала?

Похоже, его мучают угрызения совести. Словно он думает, что кровь у меня на рубашке — это его вина.

У меня замирает сердце. Я рьяно мотаю головой, на глаза наворачиваются слезы.

— Это не моя кровь, — говорю я, мой голос напоминает мне писк.

Кажется, Лео растерян.

— Собака, — запинаясь, бормочу я. — Рокс. Она…

— Я вчера ее видел, — говорит Лео, и его широко распахнутые глаза скользят от моего лица к крови у меня на рубашке.

Я её даже не заметила. На мне все время был кардиган, который я сняла только сейчас.

— Она умерла, — произношу я. — Прости.

Лео делает шаг назад. Какая-то тень пробегает по его лицу, какое-то мимолетное подозрение.

— Как? — спрашивает он.

Я не знаю, что ему на это ответить. Поэтому ничего не отвечаю. Я протискиваюсь мимо него и, задев его плечом, как можно быстрее иду на кухню, потому что у меня нет ответа. У меня горит плечо в том месте, где я, выходя из комнаты, коснулась его руки. Может, он за одну беспечную ночь и разрушил мою жизнь, уничтожил мою семью, лишил меня будущего — но от Лео Бентли я по-прежнему горю, словно в адском огне.

 

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Лео

— Бентли.

Я узнаю этот голос.

«Блядь»

Я работаю в гараже у гриль-бара, ремонтирую трансмиссию, которая решила выпасть из машины на 95-ом шоссе в нескольких милях отсюда. Она, разбитая в труху, лежит передо мной на верстаке, мои ладони все в трансмиссионной смазке, в руке — гаечный ключ. Я разворачиваюсь, держа гаечный ключ у бедра. Не знаю, почему. Может, просто чувствую угрозу от того, что они оба объявились вот так, как снег на голову. Я не должен. Это я тут охреневший. Я в этом городе убийца.

— Привет, шериф. Крис, — здороваюсь с ними я.

Я учтиво киваю им обоим, но всё мое внимание сосредоточено на Дэймоне Кинге. То, что я испытываю, глядя на него, не передать словами. Это нечто среднее между сильным страхом и непреодолимым стыдом, какое-то разгорающееся у меня в груди беспокойство, от которого у меня возникает острое желание надавать себе по голове.

Раньше мы с Дэймоном проводили вместе кучу времени. Он хороший парень, и это только усугубляет ситуацию. Прежде, когда я был защитником, Дэймон тренировал футбольную команду, к тому же, он шериф дерьмового города, из которого большинству людей охота поскорей свалить, а не наоборот. Он отличный парень. Раньше я бы назвал его хорошим другом.

Да. Мы с Дэймоном неплохо ладили до того, как я убил его жену. Знаю, что формально она жива, но уверен, что смерть всё же лучше, чем то, во что я превратил Терезу Кинг.

И Крис. Мужик, мы же вместе выросли. Мы вместе играли в футбол.

— Чем я могу помочь? — спрашиваю я, не зная, чем занять руки.

Дэймон небрежно расстегивает кобуру, этот звук оглушительным эхом проносится в тишине гаража. Держа руки на бедрах, он осматривает гараж, не упуская из виду ни малейшей детали. На какой-то момент я бледнею, вспомнив про фотографию Кэсси, и о том, что она все еще лежит в моем ящике с инструментами. Крышка открыта, и когда я смотрю мимо Дэймона, то вижу на этой фотографии улыбающееся лицо Кэсси, осколок давно минувших дней. Это фото как-то сделал Чейз, за несколько месяцев до того, как мы нашли Карен. Всё то лето мы провели на берегу озера, расположившись на складных стульях для пикника, а когда становилось совсем жарко, то просто сидели на мелководье, пытаясь удержать остатки прохлады.

— Ты знаешь Дженнифер Томас? — остановившись передо мной, спрашивает Дэймон.

Его улыбка кажется искренней, даже дружелюбной, но вот от взгляда его глаз, я так сильно сжимаю рукоятку гаечного ключа, что у меня немеют пальцы. Его глаза просто безумные, и думаю, ему это известно.

Когда он упоминает Дженнифер, у меня замирает сердце. Конечно. Конечно.

— Да, — говорю я. — Мы с ее братом вместе ходили в школу. До того, как…ну, Вы понимаете.

— До того, как ты убил мою жену?

Я невольно морщусь, потому что он прав.

— Да, сэр.

Дэймон кивает. Я бросаю взгляд на стоящего позади него Криса, который практически слился с пейзажем, словно его здесь нет. Он скромный парень, и полагаю, в этом есть смысл. Нельзя, чтобы два альфа-самца боролись за власть. Кроткий и мягкий характер Криса Маккалистера делает его просто идеальной «правой рукой».

— Ты в последнее время видел Дженнифер? — напирает Дэймон.

— Нет, сэр.

«Я что, слишком быстро отвечаю?»

Я снова бросаю взгляд на ящик с инструментами. Он в моем поле зрения, но если Дэймон от меня не отвернется, то не увидит его. И почему-то мне кажется, что в ближайшее время он вряд ли выпустит меня из виду.

— Похоже, ты нервничаешь, — говорит Дэймон. — Не хочешь ещё немного подумать над своим ответом?

Такое ощущение, что я задыхаюсь, находясь у него под микроскопом. Когда кто-то до меня докапывается, я веду себя довольно надменно и всегда готов ответить ударом на удар, но в данном случае я не могу сказать ни черта, потому что он действительно прав.

— Ты нервничаешь, потому что что-то скрываешь? — спрашивает он.

Я качаю головой.

— Нет, сэр. Просто... я давно собирался зайти к Вам домой и поговорить, вот и все. Извиниться.

Дэймон сжимает челюсти.

— Не стоит. Это плохая идея, малыш.

Давненько меня не называли малышом.

— Да, — соглашаюсь я, уткнувшись глазами в пол.

— Не возражаешь, если мы тут осмотримся? — спрашивает Дэймон, снова окидывая взглядом мастерскую. — В смысле, мы, конечно, можем получить ордер, но это куча канцелярской работы, а я ненавижу канцелярскую работу. Из-за заботы о жене у меня не остается времени на канцелярскую работу, понимаешь, о чем я?

Я кладу на стол гаечный ключ и, взяв тряпку, вытираю вымазанные в масле руки.

— Конечно, — говорю я. В груди нарастает чувство нервозности. — Смотрите все, что хотите. Здесь нечего скрывать.

Я думаю о том, как в последний раз видел Дженнифер. Черт, это было так недавно, что они, наверное, еще найдут следы ее ДНК на той рубашке, что была на мне, когда Дженнифер съехала с дороги и спросила меня, считаю ли я ее красивой. Твою ж мать. Я мог бы избавить себя от кучи дерьма, просто сказав ей, чтобы она завела свою чертову машину и уезжала.

— А мы можем что-нибудь найти? — спрашивает Дэймон, жестом показав Крису, чтобы тоже шевелился.

Я иду следом за ними, не сводя глаз с ящика с инструментами и мысленно молясь, чтобы Дэймон не заметил фотографию.

— Много масла и сломанных деталей, — отвечаю я, посматривая на улицу.

— А как насчет заднего двора? — проследив за моим взглядом, спрашивает Дэймон.

Я пожимаю плечами.

— Груду проржавевших машин.

Где-то там и мой старый «Мустанг». Дерьмо. Его отбуксировали сюда сразу же после аварии, и он так и пролежал на одном месте. Я знаю это только потому, что, по словам Пайка, старый Лоуренс почти десять лет разбирал его на запчасти.

Дэймон устремляется к задней двери, сдвигает ее в сторону и выходит наружу. Сегодня уже не метёт, но проникающий сюда холодный воздух, просто ледяной. Я подумываю о том, чтобы сходить за курткой, но не хочу оставлять полицейских в гараже одних. Раньше бы у меня таких сомнений не возникло, но сейчас я не доверяю никому.

Я отказываюсь от куртки, выхожу на улицу в своей спецовке, радуясь, что она хотя бы с длинными рукавами. Когда наступит лето, здесь будет настоящая жопа, и мне придется обнажить свою обожжённую в аварии руку и выставить на всеобщее обозрение шрамы. Меня пробирает холод. Холод и моё реальное положение.

— Вы только посмотрите на все эти машины! — говорит Дэймон так, словно страшно впечатлен свалкой, образовавшейся здесь благодаря дешевой земле и боссу-скопидому. Большинство этих завалов совершенно бесполезны, и их следует подавить на металлолом, но попробуйте сказать об этом Лоуренсу. Иногда мне кажется, что в детстве у него не было игрушек, и теперь этим кладбищем автомобилей он навёрстывает упущенное.

— Сколько всего можно спрятать в таком месте, — говорит Дэймон, и мой живот пронзает мучительная боль.

Совсем как в тот раз, когда меня ударили ножом во дворе, и я почти истек кровью, а потом провел две недели в лазарете, пока моя рана не зажила. Только на этот раз крови нет. Просто резкое осознание того, что мне крышка.

Они думают, что я похитил Дженнифер.

ОНИ ДУМАЮТ, ЧТО Я УБИЛ ДЖЕННИФЕР.

Мне хочется сказать им, что это не так, что они подозревают не того парня, но не говорю. Потому что фактически они ни в чем меня не обвиняли. Чем больше я скажу, тем виновнее буду выглядеть. Впрочем, если я вообще ничего не скажу, не покажусь ли я им слишком несговорчивым?

Блядь.

— Мне нечего прятать, шериф, — говорю я, сунув в карманы руки, чтобы хоть как-то согреться.

Я плетусь за ним, наблюдая, как он заглядывает в старые, ржавые кузова автомобилей. Я начинаю отставать, в надежде, что Дэймон последует за мной, но, конечно же, ему на глаза попадается именно то, что он не должен видеть.

— Ах, — говорит он. Его слова острые, словно осколки стекла. — Печально известный «Мустанг». Он уцелел, да?

— Если Вы называете это «уцелеть», — глядя в землю, говорю я. — То да, сэр.

Дэймон, посмеиваясь, поднимает лом, которым я выправлял на своей машине вмятины, чтобы приступить к замене искорёженного шасси.

— Проклятая машина, убившая мою жену, — говорит он, ведя одной рукой по капоту. По той его части, которая не пострадала ни от огня, ни от столкновения.

Я не произношу ни слова. Ни тогда, когда он почти нежно скользит пальцами по блестящим изгибам автомобиля, ни тогда, когда поднимает лом и со всей силы ударяет им по металлу, оставляя на нем глубокую вмятину и содрав слои краски.

Он бьет ломом по капоту, и я вздрагиваю, представив на его месте свой череп. Знаю, вот что бы он предпочел.

Рубанув еще несколько раз, Дэймон бросает лом к моим ногам, и в его лице больше нет и намека на дружелюбие.

— Мы привезем из Рино поисковых собак, — произносит он, вытирая руки о штаны. — Если у тебя здесь труп, ты можешь перевезти его в другое место, но мы все равно найдем след.

— Нет у меня здесь никакого трупа — вы даже не знаете, мертва ли она!

— Значит, ты спрятал ее в той дыре, которую называешь домом?

— У меня ее нет, — рявкаю я. — Я не знаю, что с ней случилось, ясно?

Дэймон, поморщившись, глядит на свою руку. Она обмотана плотным бинтом, и я вижу, как сквозь белую ткань проступает свежая кровь.

— Вы в порядке? — спрашиваю я. — Ваша рука.

Нахмурившись, он шевелит под повязкой пальцами.

— Она была милой, эта твоя собака, — говорит он, и я замечаю, что у него под бинтом, между большим и указательным пальцем, кровь приобрела нечеткую форму полумесяца, напоминающую сильный укус. Глубокий укус.

— Кто-то ее сбил, это так печально. И представляешь, даже не остановился! Она направлялась к вашему участку. Должно быть, поняла, что ты вернулся.

Не думаю, что ему стоит верить.

— Кто-то прямо протаранил ее своей машиной.

Он замолкает.

— Ей было так плохо. Мне пришлось всадить в нее пулю, чтобы положить конец ее мучениям. Ты когда-нибудь видел, как умирает собака? Они выживальщики. Собаки такие упёртые. Будут бороться до последнего.

У меня жжет в глазах, к горлу подступает ком. Я любил эту собаку. Я ее любил, а он ее застрелил. Я убил его жену. У меня нет права на него злиться.

— Грустно, правда? Кэсси была вне себя. Господи, мне пришлось спать с ней всю ночь. Она так сильно плакала, никак не хотела меня отпускать. Ну, ты помнишь, какой она может быть.

Образ Дэймона, спящего рядом с моей Кэсси — это удар в лицо. Во мне закипает ярость, и это, видимо, отражается у меня на лице, потому что Дэймон смеется, положив руку на кобуру своего пистолета.

— Эй, эй, не пойми меня неправильно. Она мне как дочь.

Улыбка слетает с его лица.

— Она для меня всё.

Что-то в его словах очень меня беспокоит, но я не могу понять, что. Может, я просто жутко завидую, что он вытирал ей слезы, пока я спал в одиночестве.

— Увидимся, Бентли, — произносит Дэймон, возвращаясь в мастерскую с таким видом, будто это не он только что расхерачил мою машину.

— Давай проверим тот колодец, — говорит он Крису, который просто стоит там, словно немой, аккуратно заложив руки за спину.

«Давай проверим тот колодец»

Я даже не считаю нужным реагировать на это заявление. Мы живем на государственной земле, как современные сквоттеры в нашем собственном городе. Дэймон может обыскать этот колодец, черт, да он может поселиться в этом колодце, и я ничего не смогу с этим поделать. (Сквоттеры, - лица, самовольно заселившиеся на покинутое или незанятое место или в здание и не являющиеся его юридическими собственниками или арендаторами – Прим. пер.)

Я иду за ним через мастерскую и не успеваю отрезать ему путь, как он уже у моего ящика с инструментами. Смотрит на фотографию, на единственное, что у меня осталось от Кассандры Карлино.

Он выхватывает из ящика фотографию и показывает ее мне.

— Я это забираю, — говорит он, засовывая фотографию себе в карман. — Думаю, тебе придется найти что-нибудь другое, чтобы подрочить, идёт?

Тон его голоса несерьёзный, но глаза меня просто испепеляют, они полны ненависти. Он садится в патрульную машину и не сводит с меня взгляда до тех пор, пока не останавливается у обочины, сигналя перед поворотом на шоссе.

Я стараюсь запомнить, чтобы как приду домой, сжечь одежду, в которой был, когда в последний раз видел в лесу Дженнифер.

***

— Бентли, — рявкает примерно через час чей-то голос, в то время как я ковыряюсь под машиной в гараже Лоуренса.

«Господи, да что сегодня с этими посетителями?»

Я чуть не уронил себе на лицо гаечный ключ. Этот голос я знаю. Мэр Картер. Сегодня мне не хочется видеть его жирную задницу. Я притворяюсь, что не слышу его и продолжаю затягивать гайку на болте, который только что прикрепил к днищу старого «Бьюика» миссис Ласситер.

Эта чертова машина могла бы держаться на пластыре и проевшей ее ржавчине, но ее владелица, одна пожилая дама, практически ископаемое, и знает, что я возьму с нее только за стоимость деталей.

Потому что, мне кажется неправильным драть с людей три шкуры, когда у них нет денег.

— Эй, парень, — снова верещит голос. — У меня на машине вмятина. Это нужно исправить. Сегодня же.

Я крепко сжимаю гаечный ключ. Мне стоит больших усилий не выкатиться из-под машины и не насовать мэру Картеру по лицу до тех пор, пока оно не прогнётся вовнутрь. Но я сдерживаю свой гнев, даю ему растечься и осесть у меня в венах, словно спитой кофейной гуще на дно кружки.

— Всё занято! — ору я, продолжая свою работу.

Если я проторчу здесь слишком долго, то, зная моё везение, двигатель этой машины упадет мне на лицо и раздавит меня.

— Попробуй съездить в Тонопу.

Этот мудила пинает мой ботинок. Пинает! Это похоже на смертельную инъекцию ярости — на хлынувший в сердце адреналин. Я так сильно сжимаю в руке гаечный ключ, что у меня начинают покалывать и неметь пальцы.

— Я позволил тебе остаться в этом городе, только потому, что ты единственный имеешь представление о новых машинах с этими их компьютерными наворотами, — говорит он, присев рядом с машиной, чтобы со мной поговорить. — Я подумываю позвонить шерифу и обыскать ваш участок, сынок. Возможно, мы найдем там кое-что ценное.

Я не утруждаю себя рассказом о том, что шериф в данный момент, скорее всего, уже у меня дома.

— Ну, мою мать ты уже нашел, — отвечаю я, пытаясь сдержать свой гнев. — Что еще тебе нужно?

— Я тут на днях рыбачил на реке и подумал, — развязно говорит мэр. — Кажется немного странным, что ты находишь у себя в колодце, прямо рядом со своей спальней одну мертвую девушку, а затем, как только ты возвращаешься в город, без вести пропадает еще одна.

Фыркнув, я выскальзываю из-под машины со сжатым в кулаке гаечным ключом. Я выпрямляюсь, тут же став выше мэра Картера и нависнув над ним. Я всегда был высоким, но тюрьма меня изменила. Дело не в рельефных мышцах, проступивших ото всех этих отжиманий, которые я делал рядом с кроватью в своей тесной камере. На самом деле выше я не стал. Дело в том, как я держусь. Я больше не стою перед кем-то вроде Картера, теперь я над ними возвышаюсь. Из-за всего того дерьма, что творилось в тюрьме я стал метра на четыре выше и чертовски несокрушимым.

— Кажется немного странным, что я позвал полицию, если убил эту девушку и запихнул её в свой колодец, — отвечаю я, двигая языком у себя во рту мятную жвачку. — Ты так не думаешь?

Он пялится на меня своими маленькими глазками-бусинками, этими гребаными глазками, которыми смотрит на маленьких девочек, когда думает, что никто его не видит.

— Черт, Картер, — говорю я. — А может, это ты прикончил Карен. Может, она знала что-то, чего не должна была знать, а?

— Она была дочерью моего двоюродного брата, гребаный ты хуесос, — шипит он, тыча пальцем мне в грудь.

Фу. Частицы ярости снова взмывают вверх, словно остервенело рвущиеся к человеческой плоти пираньи. Мне хочется его ударить. Я, блядь, не могу его ударить. Особенно сейчас, когда так нужен Ханне.

— Будь любезен, убери с моей рубашки свой палец, не то я оторву твою чертову руку, — спокойным тоном говорю я.

Я медленно и отчетливо произношу каждое слово. Убийственным голосом. Интересно, слышит ли он кипящий во мне гнев? Знает ли он, как близок к тому, чтобы умереть от руки парня в спецовке.

— Ты починишь машину?

Я считаю про себя до пяти, как меня учил тюремный психолог.

«Один-два-три-четыре-пять».

— Ты сказал, что она помята? — спрашиваю я.

Мэр разворачивается и идёт к своей машине, новой модели «Каприс» с кожаными сиденьями и отделкой из дерева. Я знаю эту машину, потому что раньше я в ней бывал. Мы с Пайком сидели на заднем сидении и играли с электрическими стеклоподъемниками, пока Картер навещал нашу мать. Когда родилась Ханна, он перестал заходить, уговорив маму ездить к нему. Думаю, ему доставлял слишком большие неудобства вид его внебрачного умственно-неполноценного ребенка. Ханна оставалась со мной и Пайком, и пока моя мать, забравшись к нему в машину, оставляла своих маленьких детей одних, без присмотра, рядом с гребаной рекой, мы следили, чтобы с Ханной ничего не случилось.

Мне нельзя его бить.

Вместо этого я отбрасываю гаечный ключ и, выбрав из ряда висящих на стене инструментов молоток-гвоздодёр, иду вслед за Картером на улицу. Может, я пробью ему грудь расщепом молотка.

Он показывает мне небольшую вмятину на водительской двери. Она такая крохотная, что, будь я постарше, мне понадобились бы очки, чтобы ее увидеть. Черт, может мне и правда нужны очки. Я такие штуки не ношу, разве только, чтобы прочитать номера двигателей или заказать детали из одного из этих идиотских каталогов поставок, где всё печатается самым мелким шрифтом.

— Похоже, кто-то напротив неудачно открыл дверь, — говорю я. — И что ты от меня хочешь?

Он поднимает брови.

— Я хочу, чтобы ты это исправил, тупой ты болван. Господи, и что эта Карлино в тебе нашла, ума не приложу.

Кэсси. Он говорит о Кэсси. Теперь я знаю, зачем взял с собой молоток. Я улыбаюсь Картеру, и он, похоже, ошарашен.

— Возможно, ты и прав, — говорю я. — Поэтому я исправлю всё бесплатно.

И я знаю, что мне не стоит этого делать, потому что я пробыл дома всего сколько… неделю?

Но они думают, что я как-то связан с Дженнифер, я просто это знаю. И что-то мне подсказывает, что пройдет совсем немного времени, и шериф Кинг или мэр Картер найдут способ вытолкать меня из Ган-Крика.

И я столько грёбаных лет провёл в тюрьме, что для меня теперь насилие — это ответ на все вопросы.

Так что, да. Я знаю, что не должен поддаваться на провокации. Попробуйте сказать это акуле, почувствовавшей в воде запах крови.

В полном недоумении он смотрит на то, как я отвожу молоток назад и, размахнувшись, что было сил, превращаю крошечную вмятину в кратер размером с небольшой пригород.

— Черт! — произносит он, отступив назад. — Погоди, вот я расскажу об этом твоей матери.

Я снова замахиваюсь и обрушиваюсь на металл. Какое обалденное чувство.

— Не говори о моей матери, — рычу я и, переключившись на окно водительской двери, одним движением разбиваю стекло.

Надеюсь, он сядет своей жирной задницей на осколки, перережет себе бедренную артерию и истечёт кровью.

— Ты заплатишь за это, Бентли, — произносит он, отступая еще на один шаг.

Мне нельзя его бить.

— Вали нахрен из моего гаража, — говорю я, хотя это вовсе не мой гараж. — Я же говорил, что у нас всё занято.

— Пожалуй, я просто вычту это из счета твоей мамы, когда в следующий раз её навещу, — цедит он, и в его глазах снова вспыхивает нечто похожее на угрозу.

Мне нельзя его бить.

Я его бью.

К счастью, всего лишь своим кулаком, а не молотком-гвоздодёром. Потому что, если бы это был молоток, то мэр Картер сейчас валялся бы у моих ног мёртвый, а шериф Кинг уже мчался бы сюда на всех парах, чтобы радостно сопроводить меня в тюрьму на всю оставшуюся жизнь.

— Слушай, ты, гребаный кусок дерьма, — говорю я, схватив его за шкирку и пригвоздив к машине его жирную задницу.

У него из носа идет кровь, и мне надо быть осторожнее, чтобы она меня не запачкала.

— Я знаю, что ты отец Ханны. Об этом никто не заикался, но я знаю. У нее такие серьезные проблемы с папашей, что она трахается в этом городе со всеми подряд, кто постарше нее. Представляешь, забеременела? Ну что за фигня?

Он ничего не говорит. Слегка бледнеет, но не произносит ни слова.

— Я забыл тебе сказать, Хэл. У меня очень хороший адвокат из «Правовой помощи». Какая-то большая шишка из крупной юридической фирмы в Рино, выросшая в здешних краях. Она — единственное, с чем мне в этой чертовой жизни повезло. Поэтому ты, блядь, сейчас пойдёшь и купишь для моей сестры и ее ребенка кроватку, и пришлёшь ее анонимно, а я притворюсь, что этого разговора не было.

Его лицо становится белым, как мел.

— Ты все равно скоро вернешься в тюрьму, неудачник, — говорит Картер, держась за свое разбитое лицо.

Облизав губы, я ухмыляюсь и провожу пальцами по острому расщепу молотка.

— У тебя есть собака, Хэл? — спрашиваю я.

Он вскидывает брови.

— Что?

— Одна из этих тявкающих пуделей, — говорю я, глядя на него с таким угрожающим видом, какой только могу на себя напустить. — Бьюсь об заклад, собаке такого размера этот молоток начисто снесёт башку.

Разумеется, я блефую. Я бы никогда не тронул собаку. Никогда не причинил бы вред животному. Люди — это совсем другая история.

— Эти собаки хорошие охранники, Хэл? — спрашиваю я. — Кажется, в этом смысле от них немного толку. Я имею в виду, что зубы у этого молотка гораздо больше, чем у комнатной собачонки.

В доказательство своих слов, я вдавливаю острие молотка в середину ладони до тех пор, пока оно не вонзается мне в кожу. По руке течет кровь, и я демонстрирую свою рану мэру. Он отшатывается назад. Он, наверное, думает, что я конченый псих, но это хорошо. С психами не связываются. Их не достают. И уж совершенно точно не угрожают их матерям и не бросают их сестер.

— Кажется, такой раной незваного гостя не убить, а, Хэл?

Он сглатывает, на его усыпанной пигментными пятнами шее подпрыгивает кадык. Меня от него тошнит. Все в нем вызывает у меня тошноту, и я напоминаю себе, что, по крайней мере, он точно не мой отец. Что Ханна достаточно простодушна, чтобы оставаться в стороне от реальности человека, который дал ей жизнь.

— Тебе никогда не выбраться из этого города, парень, если только с билетом в один конец до «Лавлока», — говорит он, вытирая кровь рукавом рубашки. — Помни об этом.

Он возвращается к машине своей жены, а я смотрю на его лысеющую голову и представляю, насколько лучше бы она смотрелась, расколоти я её в кровавое месиво своим гаечным ключом.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Кэсси

— Мне нужна твоя помощь, — говорит Дэймон, вырвав меня из раздумий.

Я набираю в большой пластиковый шприц мамину смесь, чтобы ввести его в ее трубку для кормления, и проверяю все ли стерильно, все ли правильно закреплено. С противоположной стороны кухонного стола Дэймон бросает передо мной стопку листов.

Объявления. На меня со школьной фотографии смотрит Дженнифер. Я никогда раньше не замечала, как она похожа на своего брата. У них одинаковые глаза, одинаковые слегка вздернутые носы. Даже передние зубы одинаковой формы.

— Кэсси.

— Да, — отвечаю я, откладывая в сторону шприц и вытирая о джинсы руки. — Тебе нужна моя помощь?

— Можешь их расклеить? — он постукивает пальцем по стопке объявлений. — И друзей своих тоже попроси помочь.

«Нет у меня никаких друзей», — хочется сказать мне.

— Конечно, — отвечаю я. — Завтра я работаю с обеда. Утром этим займусь.

Мне не хочется торчать на морозе и расклеивать плакаты девушки, которая, скорее всего, уже мертва. Но, пока я была на работе, Дэймон похоронил за меня собаку. Так что, думаю, я должна что-то сделать, чтобы ему помочь.

***

На следующее утро я отыскиваю на дне шкафа свой старый школьный рюкзак. Он по-прежнему весь в дырах и украшен наклейками. Я сглатываю подступивший к горлу ком, отгоняю нахлынувшие воспоминания и запихиваю в него кучу объявлений с фотографией Дженнифер. Беру из гаража степлер, рулон скотча и я готова. Дэймон отвозит меня в закусочную, в которой собираются остальные добровольцы, чтобы обсудить дальнейший план действий.

К нашему приходу в гриль-баре снова полно народу. Я придерживаю дверь, пока Дэймон, постукивая ногами об стену, стряхивает с ботинок снег и грязь. Аманда носится туда-сюда, как одержимая, выкрикивая заказы на завтрак и едва удерживая в руках тарелки.

Полагаю, исчезновение хорошеньких девушек благотворно сказывается на бизнесе.

Шелли и Чейз тоже здесь, на этот раз без детей. У Шелли такой вид, будто стоит ей присесть, и их ребенок выскочит из нее прямо на пол закусочной. Все вокруг пялятся на Чейза, делая при этом вид, что заняты совсем другим. Я осматриваюсь по сторонам в поисках каких-либо следов Лео, и, поняв, что его здесь нет, чувствую в равной степени разочарование и облегчение.

Дэймон ведет всех в угол закусочной и раздает дополнительные стопки объявлений. Видно, что Шелли и Чейз плакали, у них покрасневшие глаза, на лицах застыло напряжение. Представляю, как бы я себя чувствовала, если бы у меня пропала сестра. Если бы у меня была сестра.

Раздав всем объявления и маленькие карты, Дэймон отводит меня в сторону. Мне досталась закусочная и ее окрестности, видимо, чтобы Дэймон мог за мной следить.

— Не приближайся к этому гребаному гаражу, — шепчет мне на ухо Дэймон. — Кэсси, я серьезно.

Я киваю.

— Хорошо. Не буду.

На улице очень холодно. Прошлой ночью выпало довольно много снега, и всё вокруг стало белым. На какой-то момент я задумываюсь, а не надо ли было кому-нибудь ламинировать объявления, чтобы защитить их от непогоды. Я озираюсь на парковке у гриль-бара, и невольно вздрагиваю, увидев, как за мной отовсюду следят глаза Дженнифер, фото которой я уже прикрепила ко всем твердым поверхностям.

Я собираюсь приклеить объявление к основанию деревянного столба, как вдруг замечаю на нем обрывки старого плаката. У меня леденеет кровь, когда до меня доходит, что это то самое место, на котором мы с Лео девять лет назад клеили объявление с фотографией Карен Брейнард. То же самое место.

Я выбрасываю оставшиеся плакаты с Дженнифер в ближайшую мусорку.

«ВЫ ВИДЕЛИ ЭТУ ДЕВУШКУ?»

Нет, я не видела. И никто не видел. В том-то всё и дело.

 

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Лео

На следующий день я пропускаю свою смену в гараже. Ханна жалуется на боли в животе, и мне нужно убедиться, что с ней всё в порядке.

Я хочу отвезти ее к врачу, но она боится больниц. В детстве у нее были проблемы со здоровьем, это неотъемлемая часть ее патологического состояния, и теперь вам ни за что не удастся отвезти ее в подобное место, если предварительно не накачать лекарствами.

Даже для визита к стоматологу, когда у Ханны был абсцесс, нам с Пайком пришлось ее держать и, чтобы хоть как-то успокоить, запихнуть в нее несколько сильных маминых обезболивающих.

За свою короткую жизнь этой девочке через многое пришлось пройти.

Я мог бы и сейчас ее накачать таблетками, только это невозможно — она беременна. Поэтому я попросил Пайка отвезти нас в закусочную, и как только завтракающая толпа более-менее рассасывается, я веду Ханну по коридору в кабинет Аманды. Часть меня надеется, что я снова столкнусь с Кэсси. Другая часть следит за тем, надвинул ли я на лицо бейсболку, чтобы если она вдруг окажется здесь, мы могли бы притвориться, что друг друга не видим.

Я уже обрисовал Аманде всю ситуацию. Она хороший человек, и оказывает нам необходимую помощь, усадив Ханну на стоящий в углу старый диван и ласково с ней разговаривая. У нее в руках маленькая штуковина под названием «Допплер», которую она раздобыла через сайт объявлений после того, как я пару дней назад рассказал ей о Ханне. Теперь она скользит им по животу Ханны.

Вот оно.

«Тук-тук, тук-тук», — раздается лошадиным галопом, снова и снова.

Не думаю, что Ханна понимает, что это такое, или хотя бы осознает, что у нее внутри ребенок. Осмотрев ее, Аманда протягивает моей сестре меню и, сказав ей заказывать все, что захочется, отправляет ее в одну из расположенных перед входом кабинок.

Мы выходим в зал и смотрим на то, как Ханна шагает, или скорее ковыляет, мимо кухонной стойки, а затем проскальзывает в кабинку. У нее на это может уйти несколько часов — дать бесплатную еду ребенку из нищего трейлера все равно, что вручить наркоману ложку и пакетик чистейшего героина. Она широко улыбается, и я мысленно беру себе на заметку почаще устраивать ей нечто подобное — посещение закусочной, а не остальное.

— В этом году твоей сестре пришлось нелегко, — говорит Аманда. — Когда у меня была возможность, я пыталась к вам заглядывать, но в последние месяцы твоя мать не пускала меня в дом. Теперь я понимаю, почему.

Ханна не ходит в школу. Она всё время сидит в трейлере, смотрит телевизор, болтается без дела, раскрашивает картинки. В этих местах нет школы, готовой ее принять, а отсылать ее в одно из этих специализированных заведений никому из нас не хочется. Наверное, я думал, что дома она будет в большей безопасности.

Видимо, я ошибался.

Я прикусываю внутреннюю часть щеки и мысленно ругаю свою мать.

— Я очень это ценю, — улыбнувшись Аманде, говорю я. — Спасибо.

— Не вопрос, — отвечает она, и мы с ней смотрим на то, как Ханна не спеша скользит пальцем по пластиковому меню, внимательно читая каждый пункт. — Думаю, твой брат пытался, но он это не ты.

Я складываю руки на груди и киваю.

— Пайку всегда нужен кто-то, кто скажет, что делать.

— Должно быть, на тебя много навалилось, бремя ответственности. Особенно в твоем возрасте.

— Честно говоря, в последнее время у меня такое чувство, будто мне лет сто.

— Ты снова начал пить?

— Большинство людей не решаются меня об этом спрашивать, — удивлённо говорю я, приподнимая в ухмылке уголок рта.

— Леонардо Бентли, когда ты был ребенком, я меняла тебе подгузники. И тебя совсем не боюсь.

Я над ней посмеиваюсь.

— Кроме того, я знаю твое настоящее имя. У меня есть чем торговаться.

Я оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что нас никто не слышит. За столиками сзади никого нет.

— Вчера приходил шериф и копался в гараже, — тихо говорю я. — Кажется, он считает, что я имею отношение к исчезновению Дженнифер.

Улыбка Аманды мгновенно исчезает и сменяется хмурым взглядом.

— Господи, Лео.

— Ага.

— Будь осторожен с тем, что говоришь. И с кем говоришь. У тебя есть адвокат?

Я киваю.

— Хорошо. Обязательно его предупреди. Сюда из любого города путь не близкий.

Эти слова ещё какое-то время висят между нами в воздухе, пока Ханна, напевая песенку, делает свой выбор и, наконец, машет нам рукой. Аманда машет в ответ и отправляет к столу одну из незнакомых мне официанток.

— Ты разговаривал с Кэсси с тех пор, как вернулся? — спрашивает Аманда, так неуверенно, словно боится.

Я сую руки в карманы, внезапно почувствовав себя всего с полметра ростом.

— Нет, — говорю я. — Ну, только в тот день с пролитым молоком, но больше нет.

— Ты не ответил на мой вопрос. Ты пил с тех пор, как вышел? — спрашивает она меня.

— Нет, — невозмутимо отвечаю я.

Мне хочется разозлиться, но я понимаю, что это совершенно закономерный вопрос. Я пинаю пол мыском кроссовка.

— Нет, ни капли.

Мы глядим, как Ханна делает заказ.

— Твоей сестре нужно сходить к настоящему врачу в медицинский центр, — говорит Аманда, когда к нам приближается Ханна.

Я качаю головой, прижимая к губам палец.

— Она ненавидит больницы. Нам придется ее обмануть. Не говори этого при ней.

Аманда кивает и, когда Ханна оказывается в пределах слышимости, широко ей улыбается. Она ведет ее обратно в кабинку и дает ей поиграть со своим Айфоном. У нас нет Айфона, у нас дома нет ничего подобного, поэтому ее мгновенно увлекает ролик на YouTube, в котором люди разворачивают разные игрушки и статуэтки. Она совершенно очарована, всё видео комментирует какой-то противный высокий голос, и Аманда возвращается ко мне.

— Ты спрашивал ее, кто отец ребенка?

Я качаю головой.

— Мне это уже известно. Дерек Джексон, тот, что работал уборщиком в больнице, пока его не уволили. Помнишь?

Аманда хмурится.

— Ты уверен?

— Практически уверен. В смысле, я застукал их в спальне…

— Когда ты вернулся домой, Лео?

Я подсчитываю дни.

— Сегодня ровно неделя.

— Ну, мне жаль тебя расстраивать, но судя по габаритам твоей сестры, она где-то на пятом-седьмом месяце беременности.

— И что?

— А то, что Дерека Джексона не уволили. Его арестовали. На него выписан ордер за неоплаченные штрафы. Это было... на Рождество. Он вернулся в Ган-Крик всего за пару недель до тебя. Если бы отцом был он, то Ханна сейчас была бы на одиннадцатом месяце беременности.

Внезапно я чувствую себя полным идиотом.

— Откуда тебе все это известно? — спрашиваю я, в голове раздаются тревожные сигналы.

Потому что если отец ребенка не Дерек, тогда кто? В смысле, это может быть буквально кто угодно. Она так чертовски доверчива, и все, чего ей нужно — это внимание, вот только она не может отличить хорошее внимание от плохого.

— По выходным я работаю в больнице, — говорит она. — Дерек проник в аптеку и украл оттуда кучу фармацевтического морфина.

«Наверное, поделился с мамой», — криво усмехаюсь про себя я.

— Я видела, как его арестовали. Вот откуда мне известно, что случилось.

— Дерьмо, — говорю я.

Я не знаю, что и думать. Только то, что теперь мне придется убить двух мужиков за то, что они прикасались к моей младшей сестре. Дерека, потому что я сам его видел, и ещё того, кто с ней это сделал.

Мне скоро негде будет хоронить все эти трупы.

Очень надеюсь, что это мальчишка того же возраста, что и Ханна. Так или иначе, от этого все станет менее ужасно. Я по любому разбил бы этому молокососу лицо, и по своему умственному развитию она всё равно еще слишком мала, чтобы заниматься с кем-то сексом, но, по крайней мере, если бы отцом оказался такой же четырнадцатилетний подросток, я бы еще понял, как это произошло.

— Мне нужно знать, кто отец ребенка, — говорю я.

Аманда бросает на меня быстрый взгляд.

— Дай-ка угадаю — чтобы его убить?

— Что-то типа этого, — бормочу я.

«Да, что-то нереально близкое к этому»

— Давай посмотрим, может, нам удастся с ней поговорить, узнать какую-нибудь информацию, — говорит Аманда. — Если ты пообещаешь, что не используешь эту информацию во вред.

Я на мгновение задумываюсь.

— Тогда зачем эта информация нужна?

Эта женщина такая терпеливая, должно быть, она святая.

— Если понадобится, мы всё сообщим властям, и пусть они с этим разбираются. Если он взрослый, мы проследим, чтобы об этом узнали в социальной службе.

— А что, если они попытаются ее забрать? — рявкаю я, напрягшись всем телом. — Нет. НЕТ.

— Хорошо, тогда мы никому не скажем. Пока оба не придём к согласию. Хорошо?

Я киваю.

— Да. Хорошо. Да.

Аманда подходит к кабинке и разговаривает с Ханной. Я подбираюсь как можно ближе, чтобы слышать, о чем они говорят, но мне необходимо очень внимательно сосредоточиться, иначе я пропускаю каждое второе или третье слово Ханны.

— …прогнал его. Теперь мне грустно, — говорит Ханна, нажимая что-то на Айфоне.

«Дерек. Видимо, она говорит о Дереке».

Услышав, как Аманда объясняет Ханне, какой особенной ее создал Бог, и как важно найти особенного отца ее особенного ребенка, я про себя улыбаюсь. Не знаю, как и почему, но моя сестра начинает говорить, и тут я чертовски жалею, что вообще спросил.

— Мамин друг тоже говорит, что я особенная, — произносит Ханна. — Раньше он приносил мне подарки, пока я не начала толстеть. Теперь он просто забирает маму и не хочет со мной разговаривать.

Я смотрю на Аманду и вижу на ее лице проблески тревоги.

— Какой друг, милая?

«Теперь он просто забирает маму. Господи. Пусть это будет не он. Кто угодно, только не он».

— Мистер Картер, — радостно пищит Ханна.

Черт, нет.

— Он приносил мне подарки, а потом у нас с ним было особое время. Я не должна никому рассказывать.

Я сжимаю зубы, кулаки, напрягаюсь всем телом, только чтобы не метнуться к Ханне и не вытрясти из нее всё от начала до конца. Я считаю про себя до пяти, продолжая слушать свою сестру.

Аманда спрашивает ее, когда он начал к ней приходить. Ханна не знает, как определить время, поэтому Аманда помогает ей описать погоду.

Было жарко, потому что сломался кондиционер, и мама попросила его заплатить за его починку. В это время он и начал «навещать» Ханну.

«Моя мать знала о том, что происходит?»

Ханна говорит, что Картер перестал к ней приходить, когда на улице шуршали листья.

Осень.

Он навещал ее летом, именно в это время она и должна была забеременеть.

Мужик, который пятнадцать лет назад заделал Ханну, это тот же самый мужик, что заделал Ханне ребенка, пока я гнил в тюремной камере, а Пайк продавал в Рино мет.

«Ханна».

Я всегда был с ней так осторожен. В детстве, когда она бродила вокруг с заплетенными в косички волосами, у нее отсутствовало какое бы то ни было чувство опасности, ее глаза никогда не могли толком ни на чем сосредоточиться. И если бы я не следил за ней двадцать четыре часа в сутки, то она пошла бы прямо в эту проклятую реку и утонула. Она была моей сестрой, но она была моей. По ночам я кормил ее из бутылочки. Я менял ей подгузники. Расчесывал ей волосы и завязывал шнурки.

Я думал, что защитил ее. Теперь я понимаю, насколько удручающе несостоятельным оказалось мое квази-воспитание. Нисколько я ее не защитил. Я оставил ее, как ягненка среди волков, и как только я ушел, она тут же стала лёгкой добычей.

Я вижу только красную пелену гнева, чувствую только то, как меня засасывает зияющая во мне пропасть. Я его убью. Я умру в тюрьме, потому что должен убить его за то, что он сделал с моей сестрой.

Ханна снова утыкается в Айфон — на этот раз на ней плотно прижатые к голове накладные наушники — а Аманда опять отводит меня в свой крошечный кабинет и закрывает за нами дверь. Выражение лица у нее мрачное, как та могила, в которой я закопаю Хэла Картера. У меня дрожат руки.

— Лео, — говорит она, когда я бью кулаком в стену.

Мне больно, но я делаю это снова и снова. Аманда хватает меня за руку, и я не сопротивляюсь. Однажды, когда мама меня так схватила, я стал сопротивляться и, взмахнув локтем, чтобы ее оттолкнуть, в итоге случайно поставил ей синяк под глазом. Когда это случилось, я был совсем мальчишкой, но меня очень напугало то, как она тогда схватилась за лицо и закричала. Когда вымещаешь свой гнев на безжизненной стене, и тебя хватает женщина, лучше замереть.

Я стою неподвижно, глядя на костяшки пальцев, из которых сочится кровь. Она стекает на запястье, на рукав моей рубашки, где между хлопком и плотью образует влажную липкую лужу.

— Лео. Пожалуйста, посмотри на меня.

Я смотрю. Смотрю прямо в ее воспалённые голубые глаза, и она не отворачивается.

— Мы с этим разберемся, — заявляет она, и внезапно у меня возникает такое чувство, будто кто-то подсунул мне таблетку Перкоцета, дал затянуться травкой, от чего я откидываюсь на стену, на которую только что бросался.

Я перестал бороться. У меня жжёт в глазах, к горлу подступает такой огромный ком, что его невозможно проглотить. Не помню, чтобы кто-то хоть раз взял ситуацию на себя, как Аманда, пускай даже на секунду. Я имею в виду, никто, кроме Кэсси. Она постоянно решала все проблемы, постоянно всё улаживала, но если не считать ее, этим всегда занимался я. Только я. Следил за тем, чтобы никто не пострадал, не умер или что похуже.

— Если всё, что сказала Ханна, правда, мы добьемся, чтобы его арестовали. Хорошо? Но мы ничего не можем сделать, пока не убедимся. Понимаешь, Лео? Ты не вправе наведаться к этому человеку, пока не проведешь анализ ДНК, пока у нас нет доказательств. Потому что Ханна — прекрасная, она особенная, но мы не можем относиться к ее словам, как к неоспоримой истине.

Я качаю головой, она ничего не знает о Ханне. О том, кто ее отец.

— Ханна не похожа на нашу мать, — еле слышно говорю я. — И на моего отца она тоже не похожа. Знаешь, на кого похожа Ханна?

Она замирает. Я вижу у нее в ее глазах проблески догадки.

— Ханна похожа на своего отца. На своего настоящего отца.

— Ты ведь не хочешь сказать, что это…

— Да.

— Мэр…

— Хэл Картер — настоящий отец Ханны. Он больной, мерзкий старый ублюдок. И если она говорит, что он сотворил с ней такое, я отношусь к ее словам, как к неоспоримой истине.

Лицо Аманды становится пепельным; она все время подносит руку ко рту. У нее дрожат пальцы. Думаю, у меня тоже. Дрожат и истекают кровью. Блядь.

— Что ты собираешься делать? — спрашивает она меня. — Тебе нельзя возвращаться в тюрьму, Лео. Ты сейчас нужен твоей сестре как никогда.

Она права. Меня бесит, что она права. Бесит, что, как я ни старайся, я всегда буду наименьшим общим знаменателем. Бесит, что, если я что-нибудь сделаю с Хэлом Картером, он выйдет сухим из воды, а я буду тем единственным, кто огребет по полной.

— Это несправедливо, — бормочу я.

— Жизнь вообще несправедлива, — говорит Аманда.

С тем же успехом она могла бы облить меня напалмом.

— Блядь! — ору я, пиная стену. — БЛЯДЬ-БЛЯДЬ-БЛЯДЬ!

Кто-то стучит в дверь кабинета. Я распахиваю дверь, заранее сочувствуя тому, кто бы там ни был, потому что теперь мне придется прикончить и его за то, что он прервал мой боксерский поединок.

Кэсси. Увидев меня, она отшатывается, словно от огня.

— Я услышала крики, — произносит она.

— Все в порядке, — безапелляционно заявляет Аманда.

Кэсси смотрит на лужицу крови, натёкшую с моих кровоточащих костяшек.

— Ты уверена?

Аманда кивает.

— Конечно, более чем. Кажется, двенадцатому столику нужен чек.

Подтекст: исчезни.

Кэсси кажется почти расстроенной, возвращаясь в зал закусочной. После ее ухода, Ханна устремляется ко мне и, врезавшись в меня, изо всех сил обнимает за пояс.

— Ты по ней скучаешь, да?

— По кому? — спрашиваю я.

— По Кэсси, — произносит она, прижавшись ухом к моей груди.

И в этом вся прелесть Ханны. Она даже не понимает, что все это из-за того, что с ней произошло.

— Да, сестренка, — говорю я, ероша ей волосы. — Вот почему я разозлился. Прости.

Перед нашим отъездом Аманда дает мне снотворное, которое можно принимать во время беременности, и адрес клиники в Рино. И заставляет меня поклясться душой Ханны, что я не причиню никакого вреда Хэлу Картеру.

 

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Кэсси

После закрытия закусочной Аманда отвозит меня домой. Подъехав, мы видим припаркованную у моего дома машину скорой помощи.

Свет нигде не горит.

И еще несколько автомобилей. Патрульная машина Дэймона. Внедорожник Криса. Я никогда не видела здесь так много людей сразу. В маминой комнате горит свет, он слишком яркий. В импровизированной палате моей матери мы всегда включаем только приглушенные лампы. Сквозь кухонное окно я вижу Дэймона, он сидит за столом, обхватив руками голову.

И еще до того, как открыть дверь машины, я понимаю, что моя мать умерла.

 

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Лео

Мне нельзя убивать Хэла Картера, по крайней мере, не сейчас. Пока Ханна не получит надлежащую медицинскую помощь. Поговорив с Амандой, я попросил Пайка отвезти Ханну домой. Сам я не рискнул туда ехать, пока не найду какой-нибудь способ справиться со своей яростью. Потому что если я зайду в трейлер и увижу там свою мать, то прикончу ее на месте голыми руками. За то, что случилось с Ханной. За то, что она такое допустила.

И вот я глубокой ночью сижу в пустом гараже, вокруг ни души, только кузова старых автомобилей.

Я проторчал здесь весь день. Я смотрел, как солнце поднимается высоко в полуденное небо, а затем опускается ниже горизонта, и кромешная тьма снова провозглашает наступление ночи. И я сидел здесь, морозя свою задницу и трясясь от жгучего, сжигающего меня изнутри гнева.

Мне нужно выместить на чём-то злобу. Я вспоминаю Дженнифер, ее изогнутую шею и раздвинутые бедра. Думаю о том, как причинил ей боль. Если бы она оказалась здесь, я бы сделал все это снова, и мне стало бы легче. Но сейчас ее здесь нет. Она пропала. И я уже вижу зловещее предзнаменование. Шериф Кинг хочет повесить ее исчезновение на меня. У меня, в лучшем случае, несколько дней, прежде чем он снова засадит меня в тюрьму.

Сбежать я не могу. Так я нарушу условия своего условно-досрочного освобождения, и вдобавок, кто тогда позаботится о Ханне?

Я не могу рассказать правду о Дженнифер. Если я это сделаю, мне обеспечена смертная казнь. И дело даже не в том, убил я ее или нет. Всё дело в том, что если найдут ее автомобиль, то там наверняка повсюду будет мое ДНК. А если отыщут ее тело... тогда мне действительно крышка.

В час ночи я, наконец, встаю. От долгого сидения и от холода у меня онемели ноги. Чтобы хоть что-то разглядеть в этой темноте, я щелкаю зажигалкой. И нахожу лом. Я иду с ним туда, где лежит мой «Мустанг», включаю прожекторы и выбиваю всё дерьмо из машины, которую много лет назад оставил мне мой отец.

Я колочу ее так сильно, что у меня начинает идти кровь. По крайней мере, мне так кажется. На бампере виднеются какие-то красные пятна. Я роняю лом, и он со стуком ударяется об асфальт у моих ног. Я внимательно смотрю на свои руки, трогаю лицо — никакой крови.

В полном замешательстве, я встаю на колени перед автомобилем — вернее, перед тем, что от него осталось — и провожу ногтем большого пальца по тому, что при ближайшем рассмотрении оказывается пятнами красной краски. Я никогда их раньше не замечал; в смысле, я долгие годы не видел эту машину с такого близкого расстояния. Я скребу по пятну, и под моим ногтем оно отходит. Это определенно краска. И это пробуждает во мне смутное воспоминание о чем-то давно забытом.

Я звоню Крису Маккалистеру. Сейчас глубокая ночь, но он отвечает. Крис на дежурстве, всего в квартале от офиса шерифа. Я прошу его зайти в гараж, и, к моему удивлению, он объявляется у меня раньше, чем я успеваю спрятать лом.

Он держит в руках два стаканчика с кофе, его униформа кажется немного потрепанной.

— Дерьмово выглядишь, — говорит Крис, протягивая мне один из пластиковых стаканчиков.

— То же самое можно сказать и о тебе, — отвечаю я, забрав у него кофе и приподняв стаканчик в знак благодарности.

— Исчезновения девушек предполагают много сверхурочных, — говорит он, отпивая кофе.

Я делаю глоток и морщусь. Кофе водянистый и горький, но хотя бы достаточно горячий, чтобы я мог согреться.

— Знаешь, твой босс собирается повесить на меня исчезновение Дженнифер.

Крис пожимает плечами.

— Ты поэтому попросил меня сюда приехать? Знаешь, я не могу говорить с тобой об этом дерьме, если только у тебя нет для меня какой-нибудь информации.

Я качаю головой, глядя, как мое дыхание превращается в облако густого тумана.

— Нет. Вообще-то, я хотел тебе кое-что показать. Можешь никому об этом не говорить? Хотя бы пока?

Крис с сомнением смотрит на меня.

— Речь не о Дженнифер Томас. Речь о красной краске, которую я обнаружил на капоте этого «Мустанга».

Я указываю на обломки машины.

Крис бледнеет; он явно не этого ожидал.

— Это твоя машина после аварии, — говорит он.

На самом деле это не вопрос, а скорее утверждение, но я все равно киваю в подтверждение его слов.

— Да. Я только что выбивал из него дерьмо, и заметил на нем красные пятна. Я сперва подумал, что это кровь, но у них не та консистенция. Видишь? — я соскребаю ногтем немного краски и стряхиваю в ладонь. — Это металлизированная краска. От другой машины.

— Почему ты выбивал дерьмо из машины, которую разбил восемь лет назад? — неожиданно спрашивает Крис.

Я неловко откашливаюсь.

— Моя сестра беременна от парня, который ей в отцы годится, но из него мне выбивать дерьмо нельзя.

— Верно, — отвечает Крис и удивленно вскидывает брови. — Значит, ты хотел выпустить пар, решил выместить его на своем автомобиле и тогда увидел эти следы краски?

Я киваю.

— А с чего ты взял, что они с той аварии? — спрашивает Крис. — Лео, эта машина провалялась на свалке почти десять лет. Даже если мы что-нибудь и найдем…

— Пожалуйста, — говорю я. — Мне кажется, я что-то вспомнил. Думаю, той ночью кто-то столкнул меня с дороги. Мы ведь с тобой были друзьями, верно?

Крис потирает рукой гладко выбритую челюсть.

— Мужик, ты же помнишь ту ночь. Это ведь ты уводил меня из больницы в наручниках.

— Даже если кто-то и столкнул тебя с дороги, — с серьезным видом говорит Крис. — Ты никогда этого не докажешь. Это было слишком давно. Ты уже свое отсидел, Лео. Просто забудь об этом. Заканчивай свой испытательный срок, а затем уезжай из этого города и никогда не возвращайся.

— Пожалуйста, — умоляю его я, а я, блядь, ненавижу, когда мне приходится умолять. — Пожалуйста, просто проверь эту гребаную краску и посмотри, есть ли совпадения. Просто скажи мне, с какой она машины. Это все, что мне нужно знать.

Мне просто нужно знать, что я не совсем спятил. Я боюсь, что если Крис сейчас не возьмет эти кусочки краски, они исчезнут, как исчезла Дженнифер.

— Оставайся здесь, — говорит Крис. — Никуда не уходи.

— Куда, черт возьми, я пойду?

Он качает головой и удаляется.

Через некоторое время он возвращается в перчатках и с одним из этих пластиковых пакетов для улик. Я смотрю, как он берет из набора одноразовое бритвенное лезвие и счищает с бампера автомобиля как можно больше красной краски.

— Я делаю это только потому, что мы с тобой давно друг друга знаем, — говорит он, запечатав пакет и сунув его в карман куртки. — Если я что-нибудь найду, то дам тебе знать. До тех пор, никому ничего об этом не говори, слышишь?

Я киваю.

— Спасибо, — отвечаю я, и говорю это от всего сердца.

— Мужик, зачем ты всё это делаешь? — спрашивает Крис. — Это потому, что она умерла? Поэтому?

У меня подскакивает сердце.

— Кто умер? — допытываюсь я. — Что ты имеешь в виду?

— Тереза Кинг, — говорит Крис. — Она умерла пару часов назад.

Блядь. Она мертва. Я ее убил. И хотя за то, что я сделал с бедной матерью Кэсси, я просидел за решеткой большую часть своей сознательной жизни, но всё же между почти мертвой и действительно мертвой огромная разница.

У меня щиплет глаза. Даже после всех этих лет, первый человек, которому мне хочется позвонить, это Кэсси.

— Как там Кэсси? — спрашиваю я.

Крис делает шаг назад.

— А ты как думаешь?

 

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Кэсси

С момента смерти моей матери не прошло и сорока восьми часов, как мы уже хороним ее в земле.

Это произошло так внезапно и в то же время так медленно… Как оба эти определения могут одновременно соответствовать истине? Мне не хватит пальцев одной руки, чтобы сосчитать, сколько ей потребовалось лет, чтобы, наконец, умереть после той аварии, которая должна была мгновенно ее убить. И все же, когда я утром уходила на работу, она была еще жива. Я подавала еду, выписывала чеки, брала деньги, обрабатывала кредитные карты, а в это время в хрупкой, как бумага, грудной клетке моей матери остановилось ее сердце. В это время она сделала свой последний вдох. Совсем одна.

Моя мать умерла в глухую зимнюю пору в полном одиночестве, и никого рядом с ней не было.

Может, так даже лучше. Может, чтобы уйти, она специально подождала, когда останется одна. Может, мы слишком старались удержать ее в тюрьме, в которую превратилось ее тело.

Сидя на заднем сидении похоронной машины, мы с Дэймоном едем на кладбище Ган-Крика. За нами на своем грузовике следует Рэй. Впереди катафалк везёт тело моей матери к ее последнему пристанищу. Всю дорогу я смотрю в окно. Я молчу. Мне больше нечего сказать.

— Все будет хорошо, — бормочет сидящий рядом со мной Дэймон.

На короткий миг наши взгляды встречаются.

Он кладет руку мне на колено. Я смотрю вниз, туда, где его плоть соприкасается с моей. И по какой-то причине не могу отвести взгляд от забинтованного укуса между его указательным и большим пальцем, из которого по-прежнему сочится кровь.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Лео

Если Дэймон Кинг узнает, что я за ним слежу, думаю, он пристрелит меня на месте.

Должен признать, что выгляжу я как чертов психопат. Я одет во всё черное, мое лицо скрыто под лыжной маской на случай, если кто-нибудь вдруг заметит меня в моей наблюдательной точке — под старым каштаном во дворе у Кэсси.

Но, черт возьми, я просто хочу ее увидеть. Взглянуть, хотя бы мельком. Убедиться, что после смерти и похорон её матери с ней всё в порядке.

Я смотрю в окно, в окно ее спальни. Шторы слегка приоткрыты, и я вижу движение. Два тела. Два синхронно двигающихся человека, слитых в единое целое.

Я должен отвернуться, но не могу. Я мгновенно понимаю, на что смотрю — черт возьми, окно запотело, — но я не отвожу взгляда. Я не могу быть с ней, но могу стоять здесь и смотреть, как Кэсси прижимается к стеклу ладонью, пока кто-то другой делает с моей любимой девушкой такое, чего она не позволит мне до конца моих дней.

Я так усиленно вглядываюсь в нее, что поначалу не замечаю его лица. Может, это Чейз? Даже Пайк? Много лет назад Чейз был очень близок с Кэсси, и, скорее всего, меня ненавидит, поэтому он вряд ли будет ставить меня в известность, если у него что-то с Кэсси.

Но что-то во внешности этого парня кажется мне... знакомым. Я не могу как следует разглядеть их черты лица, но Кэсси я узнаю где угодно.

У меня в кармане бинокль. Мне не хочется его вытаскивать, но, если от этого я хоть на мгновение смогу получше ее разглядеть, я это сделаю.

Не отводя взгляда от ее руки на стекле, я вынимаю из кармана бинокль и подношу его к глазам.

По-прежнему стоя за каштаном и жутко радуясь его внушительным габаритам и расположению, я снова всматриваюсь в окно. Свободной рукой я провожу пальцами по шершавой коре, вспоминая, как сдирал в кровь ладони, когда трахал Кэсси, прижимая ее к стволу этого самого дерева. Теперь мои ладони в шрамах от аварии, а она в своем доме на холме с каким-то другим парнем.

Я поворачиваю на бинокле маленький регулятор резкости, и все тут же становится четким.

Внезапно я вижу парня, который обхватил Кэсси за горло и, прижав ее к окну, трахает до полусмерти.

И это... ох, твою ж мать.

Она упирается ладонью в стекло, а он, вцепившись одной рукой ей в бедро, врывается в нее как... ну, как хотелось бы мне. Как животное.

Это не Пайк.

И не Чейз.

Это Дэймон.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Кэсси

Следующее утро после похорон моей матери очень... тихое. Все вокруг мертвенно неподвижно. У меня гудит в ушах. От постоянного шума, который создавали звуки ее медицинского оборудования.

Это так долго длилось, что, хотя мне и известно, что она умерла и похоронена в блестящем черном гробу на глубине двух метров на мемориальном кладбище Ган-Крика, я по-прежнему тащусь вниз, смешиваю ее жидкую смесь для питания и, лишь зайдя со шприцем в ее опустевшую комнату, понимаю, что делаю.

Кровать исчезла. В комнате больше нет всего того медицинского оборудования, которое раньше громоздилось вокруг кровати. Теперь это просто пустая, пропахшая хлоркой комната.

Интересно, кто всё отсюда вывез. С одной стороны мне бы хотелось, чтобы здесь ничего не трогали. С другой, я рада, что мне не пришлось самой ликвидировать последствия. Как будто ничего и не было. Здесь не осталось и следа моей матери. Кроме шрамов у меня на сердце, моего отражения в зеркале, когда я смотрю на себя, а вижу ее. Кроме ожогов у меня на запястье. Они никогда не исчезнут.

Снова пошел снег. Занавески раздвинуты, на улице так красиво. Так пусто. Из окна мне видно место в глубине двора, где Дэймон вырыл яму и закопал мою собаку.

— Доброе утро, — раздается позади меня голос Дэймона.

Я отворачиваюсь от снега, от резкого ярко-белого света у меня пульсирует сетчатка, и в глазах возникает слепящее пятно. Как будто кто-то щёлкнул мне в лицо вспышкой фотоаппарата.

— Хорошо спала? — спрашивает Дэймон, потягивая из кружки кофе.

Я так устала. Я чувствую, как ото всех этих слез, что я выплакала за последние сорок восемь часов, у меня опухли и покраснели глаза.

— Как убитая, — отвечаю я.

Ха. Я практически вообще не спала.

— Выходи оттуда, — говорит он, с явным беспокойством окидывая взглядом комнату, в которой умирала моя мать.

Я пытаюсь сморгнуть с глаз слепое пятно. Оно не исчезает. Я решаю, что сейчас не в состоянии с ним ругаться, и иду вслед за Дэймоном на кухню. Вижу там кофейник и наливаю себе немного кофе. Я делаю глоток, и меня чуть не выворачивает. Он никогда не сварит нормальный кофе, даже если от этого будет зависеть его жизнь.

Дэймон лениво улыбается с другого края кухонного стола, у него все еще заспанные глаза.

— Кассандра, я так и вижу, как у тебя в голове вращаются маленькие винтики. О чем ты так задумалась?

Я облокачиваюсь о край стола. У меня устали ноги и болит голова. У меня нет сил врать.

— О том романе про социопата.

— Неужели? — он допивает кофе и, обойдя стол, ставит пустую кружку в раковину.

Повернувшись ко мне, он протягивает руку и заправляет мне за ухо спутанные светлые волосы. Не отводя своей руки, он смотрит на меня сверху вниз и, обхватив ладонью мою челюсть, проводит подушечкой большого пальца чуть пониже моей нижней губы.

— Просвети меня.

В его голубых глазах отражается падающий за окном снег, и я ощущаю гнетущую тяжесть.

— Социопат — это... тот, у кого пусто внутри. Тот, кому, чтобы себя чем-то заполнить, нужно отнимать у всех остальных. Потому что сам он родился ущербным. Потому что у него внутри ничего нет.

Дэймон улыбается. В уголках его лазурных глаз появляются лёгкие морщинки. Я представляю, каким же очаровательным он был в детстве, как должно быть умилялась его мать, когда он ей улыбался. Потому что его глаза сбивают с толку. Они не кажутся пустыми. Они прекрасны, полны душ всех тех, кого он высосал и выбросил в своем стремлении найти для себя идеальное наполнение.

Мысленно я представляю, как открываю консервную банку, срываю крышку и вижу там множество извивающихся червей. Я режусь о крышку, и на червей попадает немного моей крови, от чего их светло-коричневые тельца оказываются забрызганы красным.

То же самое происходит, когда связываешься с Дэймоном. Всё заканчивается кровью, и практически всегда твоей. Но кровь — это не так уж и плохо. Иногда это единственное, что напоминает тебе о том, что ты еще жива.

Я вижу у него в глазах своё отражение. Свою душу. Он отобрал её у меня.

— Ты чувствуешь пустоту, Дэймон? — шепчу я.

Он скользит рукой к основанию моего горла и, согнав с лица всё подобие улыбки, кладёт свои пальцы, один-два-три-четыре-пять, на совершенно новые синяки, которые оставил на мне в темноте этой ночью.

— Только не тогда, когда я в тебе.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Кэсси

У меня ноет между ног. Я вспоминаю прошлую ночь. То, как Деймон проник в мою спальню после поминок моей матери и трахал меня до боли. Конечно, ему было мало того, что она умерла. Что мы только что её похоронили. Мало того, что он застрелил мою собаку. Почувствовав вкус моих страданий, он просто должен был вернуться за добавкой.

Мужчина, с которым я трахалась последние восемь лет, или, вернее, который меня трахал. Его глаза блестят от резкого солнечного света, заливающего кухню, словно какие-то жуткие огни рампы, которые как бы кричат: «Мотор!». Но всё это не понарошку, и в конце нашего небольшого гротескного представления занавес не упадёт, и после того, как мы здесь закончим, я не смогу снять маску и, швырнув ее на пол, уйти со сцены.

Я обильно сглатываю. Мне хочется, чтобы он от меня устал.

— Прошлой ночью я слышал тебя в душе, — говорит он, впиваясь в мою плоть пальцами. — Ты думала, что сможешь просто смыть меня с себя, как ни в чем не бывало?

Чувствуя, как пылают мои щеки, я пытаюсь от него отвернуться; Дэймон усиливает хватку у меня на горле и, сдавив мне трахею, притягивает меня к своему лицу.

— Кэсси, заруби себе на носу, — сквозь зубы цедит он. — Что я знаю о тебе всё. Ты можешь сидеть здесь и пытаться устраивать мне сеанс психоанализа, но я знаю, о чем ты думаешь. Я знаю, что ты делаешь. И точно знаю, что замышляешь.

Очень ранит эта осведомлённость. Эта непрекращающаяся боль.

— У меня только что умерла жена. Скажи, что тебе жаль, — ослабляя хватку, говорит он.

— Мне жаль! — хриплю я.

У меня горит горло, а из глаз текут слезы.

— Не так, — произносит он, опуская руку к пряжке ремня. — Покажи мне, как тебе жаль.

Я делаю, что мне велят. Показываю ему, как мне жаль. Как мне жаль, что он приехал в этот забытый Богом город и разрушил мою жизнь.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Лео

Отвезти Ханну к гинекологу в Рино — это настоящая секретная операция ЦРУ. Мы не говорим моей матери. Она придёт в бешенство. Она будет волноваться, что мы не вернемся, или попытаемся забрать Ханну насовсем. Моя мать — не что иное, как комок эгоистического беспокойства и паранойи с присущей ей для ровного счета гадливостью.

Под покровом темноты мы отвозим Ханну в больницу. Говорим ей, что едем отдыхать, от чего она приходит в такой восторг, что в итоге берет с собой купальник, все свои раскраски и мягкие игрушки.

Доктор делает дополнительные анализы и, забыв про улыбку, вызывает к себе других врачей. Ханна отлично держится. Я просто чертовски ею горжусь. Я все время даю ей конфеты, и так сосредоточен на том, чтобы ее успокоить, что не замечаю, как вместо двух в кабинете появляется не менее десяти врачей, и все они щурятся, уставившись на экран.

Ханна, видимо, это тоже просекает, поскольку начинает немного нервничать. Я, как могу, ее успокаиваю до тех пор, пока врач, наконец, всех их не выпроваживает и не приносит Ханне новый альбом с наклейками. Там все диснеевские принцессы, и пока она над ними трудится, мы с доктором разговариваем в коридоре.

На все это время заперев ее в кабинете. Меня пронзает внезапная вспышка гнева на мать. Это она виновата. Ханна была бы такой умной, такой способной, если бы мама ее не травила. Уж лучше бы во время беременности она кололась героином — тогда, по крайней мере, наихудшим испытанием для Ханны стала бы ломка при рождении. Но алкоголь фактически лишил ее шанса повзрослеть, ее тело становится старше, а она остается маленьким ребенком. Ребёнком внутри взрослого тела.

Новости у нас плохие. Очень плохие. «Несовместимо с жизнью» — вот что говорят врачи. На самом деле это означает, что, если девочка-инвалид беременеет от своего собственного биологического отца, дела, в целом, будут обстоять хреново. Конечно, мы не рассказываем врачам о Папочке Картере. Я еще даже Пайку об этом не говорил. Эту информацию я ношу в груди, словно тщательно сбалансированную и готовую взорваться гранату с неисправной чекой.

В больнице появляются двое придурков из органов опеки, и мне приходится очень быстро с ними переговорить, чтобы они не вмешивались. Однако они не разрешают нам отвезти Ханну домой. Она изнасилованная несовершеннолетняя, которая находится на третьем триместре беременности. Но помимо этого, у нее еще что-то под названием преэклампсия, и она буквально в одном шаге от полиорганной недостаточности. От смерти. Моя младшая сестра находится на грани смерти из-за того, что сделал с ней этот ублюдок.

Ей необходимо сделать искусственное прерывание беременности. Но сначала ей нужен законный опекун. И поскольку ни Пайк, ни я официально не являемся ее родителями, остается одна конкретная сука, которой нужно всё уладить.

Да, в итоге, единственный способ спасти мою сестру от системы патронатного воспитания — это поехать с Пайком домой и привезти оттуда нашу непутёвую мать. Это значит, что мы должны ещё раз повторить сегодняшнюю четырехчасовую поездку в Ган-Крик, а затем обратно в Рино. Время работает против нас — если состояние Ханны ухудшится, то вмешается служба защиты детей и передаст ее под опеку государства. Они решат, что будет с нашей сестрой. И мы больше никогда ее не увидим.

Такого не должно произойти.

Всю дорогу домой Пайк мчит на предельной скорости. Было бы гораздо проще, будь мы в «Мустанге», но, к сожалению, мы обречены на эту дерьмовую «Хонду». Мы подъезжаем к дому и, не успеваю я выскочить из машины, как Пайк блокирует двери. Я прожигаю его взглядом, едва удерживаясь, чтобы не зарычать и не заехать ему кулаком в лицо. Я готов на убийство. Я убью всех, кто попадётся мне на глаза, неважно родственник он или нет, лишь бы только вылечить и вернуть домой сестру. Туда, где я смогу ее защитить.

— Открой, блядь, дверь, — шиплю я на брата.

Он смотрит на меня глазами человека, повидавшего жизнь и раздавленного ее бременем.

— Тебе пока что нельзя ее убивать, — категорически заявляет он. — Хотя бы до тех пор, пока мы не вернем Ханну домой.

— Знаю, — киплю я от злости.

«Пока что. Тебе пока что нельзя ее убивать. Нет, тебе нельзя ее убивать».

— Она с нами не поедет, — добавляет Пайк.

— И это я тоже знаю, — отвечаю я. — У тебя есть пушка?

Я жду, что мой брат на меня заорет, скажет, что я спятил. Но ничего подобного. Восемь лет, что я провёл за решеткой, и впрямь были долгими. Он кивает.

— У меня в спальне, — говорит он. — Под кроватью. Мне принести?

Я качаю головой.

— Заводи машину. Соцработники долго ждать не будут. Если мы в ближайшее время не вернемся, они отдадут Ханну в систему патронатного воспитания и отправят ее в гребаную приемную семью.

— Да, хорошо, — бормочет Пайк.

— Пушка. Она заряжена?

Он кивает.

— Ну, тогда все в порядке. Если увидишь, что мать убегает, сбивай ее и бросай в багажник, ладно?

Я, как одержимый, врываюсь в трейлер. Если бы я сейчас был героем боевика, я бы превратился в Халка. Но так как я всего лишь человек, причём самый обычный, я иду за пистолетом. Он именно там, где и говорил Пайк.

«Спасибо, братишка».

Обрез — просто идеально. Мне даже жаль, что мать нужна мне сейчас живой. Было бы весьма поэтично в этот момент вышибить ей мозги из двустволки. Я стою на кухне и кричу.

— Мамуля! — с издёвкой кричу я. — Где ты?

Я слышу в главной спальне какое-то движение и крадусь по коридору, словно чертова пантера на охоте. Она там, сидит в пижаме на кровати. У нее во рту зажженная сигарета. Мать едва одаривает меня взглядом, но когда я вскидываю дробовик и направляю его ей в голову, снова поворачивается ко мне.

— Малыш, что ты делаешь? — заплетающимся языком произносит она.

Отлично. Сука обдолбана просто в хлам. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки.

— Вставай, — выплёвываю я.

Она закрывает глаза. Я бросаю взгляд на тумбочку — естественно, у нее имеются все составляющие индивидуальной героиновой вечеринки. На тумбочке лежит испачканный в засохшей крови шприц, отрезок резиновой трубки, грязная ложка, зажигалка. Сейчас середина рабочего дня, а моя мать под кайфом. Кто бы сомневался.

Я выливаю ей на голову стакан воды, и она, бессвязно что-то бормоча, возвращается к жизни. Она не может связать и двух слов. Ничего — у нас впереди долгий путь. Так даже проще, когда она такая вялая и тихая от героина. В конце концов, я просто хватаю ее за грязные волосы и волоку к машине.

Я бросаю ее на заднее сиденье и радуюсь, когда она ударяется головой о противоположное окно. Надеюсь, у нее пойдет кровь. Надеюсь, там образуется тромб и убьет ее.

***

Через три часа мы возвращаемся в больницу с протрезвевшей, злой как чёрт матерью. За те шесть часов, что мы за ней ездили, жизненные показатели Ханны упали, и, когда мы появляемся, врачи уже готовятся к экстренному кесареву сечению. Доктор, который смотрит на нас троих с крайним недоверием, нехотя сообщает нам, что Ханна сейчас под наркозом, но к ней в операционную может пройти один человек.

— Я пойду, — вызывается моя мать. — Моя детка хотела бы видеть меня рядом, когда очнется.

Я улыбаюсь доктору.

— Одну секундочку, — говорю ему я и, взяв мать под локоть, вытаскиваю ее из его зоны слышимости.

— Отпусти меня, — говорит она. — Слушайся мать.

Я смотрю прямо в ее налитые кровью глаза, прекрасно понимая, что мои ногти так сильно впились ей в руку, что вот-вот поранят кожу.

— Это ты меня послушай, никчёмная ты тварь, — шепчу я так громко, что слышно только ей и мне. — Ханна здесь по твоей вине. Ее ребенок умрет по твоей вине. Она беременна дефективным отродьем Хэла Картера по твоей вине. С Ханной. Это. Сделал. Её собственный. Отец.

От ее впалых щек отливает вся кровь, и она начинает плакать.

— Ч-что?

— Я пойду к ней на операцию, — возвышаясь над матерью, говорю я. — А ты будешь сидеть здесь и думать о том, как тебе себя прикончить, когда мы вернемся домой.

— Лео..., — скулит она.

— Ты не мать, — продолжаю я. — Ты — шлюха. Шлюха, которую нужно было стерилизовать при рождении.

Она бьёт меня по лицу со всей ничтожной силой, на какую способна рука тощей наркоманки. И это ранит, не столько физически, сколько глубоко внутри. А потом она прислоняется к стене и, обхватив ладонями своё лицо, начинает рыдать.

Я бросаю взгляд на Пайка.

— Иди, — отмахиваясь, говорит он. — Я придержу ее здесь на случай, если ей понадобится что-нибудь подписать.

Когда я, одетый в медицинский халат и с полиэтиленовыми пакетами на ногах, прохожу вслед за медсестрой в операционную, Ханна уже лежит на столе. Медсестра ведет меня к изголовью койки, всё тело Ханны, за исключением головы и плеч прикрыто зеленой хлопковой простыней. С другой стороны за ней внимательно наблюдает анестезиолог, поглядывая на экран, на котором отображается частота сердечных сокращений и кровяное давление. И ее кровяное давление просто зашкаливает. Бедная Ханна. Этот ребенок буквально убивает ее одним своим существованием. Я глажу её по волосам. Может, она и не знает, что происходит, но, когда я кладу руку ей на голову, показывая ей, что ее любят, мне становится легче.

Позже тем же вечером, когда Ханна на время выходит из палаты для выздоравливающих, мы с Пайком сидим у ее больничной койки, а наша мать молча нависает у ее изножья. Я позвонил Аманде и попросил забрать из школы младших детей. Пока все в безопасности.

— Мой ребенок исчез, — говорит Ханна, положив руку себе на живот.

Он все еще припухлый, чего я не ожидал, но врачи предупредили меня, что еще некоторое время после того, как они удалили ей матку, чтобы остановить кровотечение, она будет выглядеть, как беременная.

Да. В конце концов, это решение уже от меня не зависело. Когда они начали вынимать ребенка, она чуть не умерла прямо на операционном столе. Это был мальчик. Он выглядел довольно странно, но от этого не переставал быть ребенком. И меня по-прежнему убивал тот факт, что он был зачат и подвергнут таким мукам, только из-за человеческой жестокости, подлости и злости. Он прожил тринадцать минут, и все это время его держал Пайк. Я не смог его взять, зная, что он умрет у меня на руках.

Мы назвали его в честь дедушки, мама подписала документы, а потом его забрала медсестра.

Я спрашивал Ханну, не хочется ли ей его подержать, но она отказалась. Я почувствовал облегчение.

Детям не стоит видеть подобного.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Кэсси

В ту ночь, когда это случилось, я была в стельку пьяной. В ночь, когда Дэймон… ну, сами увидите.

Мой восемнадцатый день рождения. Я была в гриль-баре, ела и тайком пила пиво вместе с Чейзом и остальными ребятами из футбольной команды. Думаю, что после аварии они меня жалели, взяли под свою защиту и в некотором смысле обо мне заботились.

Около одиннадцати часов Чейз отвез меня домой, но перед этим мы все заехали на футбольное поле и еще немного выпили. Когда мы лежали на траве, пили и передавали друг другу косяк, начал накрапывать дождь. От каждой затяжки у меня кружилась голова.

Дома свет горел только на крыльце. Я попыталась как можно тише отпереть входную дверь, но в итоге наделала примерно столько же шума, что и застрявшая в мусорке дикая кошка. Внезапно дверь открылась изнутри, просто распахнулась безо всяких церемоний, и я шлёпнулась лицом вниз рядом с двумя босыми ногами. Я зачарованно смотрела на то, как с моего мокрого от дождя плеча стекают капли воды и падают на пол, образуя подо мной лужу.

— Блядь, — пробормотала я.

После удара о полированное дерево у меня гудела щека. Если бы у меня в организме не содержалось столько алкоголя, она бы жутко болела. Пытаясь встать, я уперлась неуклюжими руками в пол, но вдруг меня резко подняли на ноги.

Дэймон смотрел на меня мутными глазами, словно до этого спал. На нем все еще была полицейская форма. Коричневая рубашка и брюки помялись, и это только подчёркивало его “сонный” вид.

— Что это тут у нас, — произнёс он, но на самом деле это был не вопрос.

Он вздохнул и на мгновение прислонился лбом к двери.

— Насквозь промокшая и в стельку бухая.

Я прыснула со смеху. Пока я стояла и капала на пол, Дэймон обошел меня и захлопнул дверь.

— Ты что... под кайфом? — спросил он, схватив меня за подбородок и заглянув мне в глаза.

— Нет, шериф! — ответила я, в шутку отдав ему честь.

Я рассыпалась в очередном приступе смеха, потому что все вдруг стало просто охренительно смешным. Я услышала, как он бормочет себе под нос «Господи боже».

— Если бы тебя увидела твоя мать…

— Ага, только она меня не увидит, — перебила его я, слегка протрезвев.

Смех сменился глубокой печалью, охватившим меня одиночеством, таким пустынным и бескрайним, как окружающая нас степь. Это чувство собственной никчёмности больно врезалось мне в живот, и я задрожала, обхватив себя руками.

— Кэсси…

— Она уже мертва, — сказала я.

И начала плакать. Из груди вырывались судорожные рыдания. По щекам, смешиваясь с дождевыми каплями, катились крупные слезы, от чего у меня всё еще сильнее поплыло перед глазами.

— Кэсси.

На этот раз мягче. Сочувственно. Он обнял меня, хотя я была насквозь мокрой от дождя, и от меня, скорее всего, несло несвежим пивом. Я прислонилась ухом к его груди, и на минуту мне показалось, что кто-то меня любит. Закрыв глаза, я растворилась на груди у Дэймона, слушая его ровное сердцебиение.

— Эй, — сказал он, слегка откинувшись назад и приподняв пальцем мое лицо. – Мы с этим справимся. У нас получится. Хорошо?

Я в полном отчаянье замотала головой.

— Нет, не хорошо. Ничего не хорошо.

— Кэсси, прекрати, — тихо произнес он и так сжал меня руками, что мне стало трудно дышать. — Прекрати.

Спьяну я разволновалась, стала болтливой и не прислушивалась к тревожным сигналам, предупреждающим о смене его настроения.

— Мы должны отключить ее от аппаратов, — прошептала я ему в грудь. — Мы должны дать ей умереть.

Его пальцы впились мне в руки. Тогда в первый раз Дэймон оставил на мне синяки.

— Заткнись! — заорал он, и вот теперь он конкретно разозлился.

Он оттолкнул меня от себя, и я ударилась спиной о кухонный стол.

— Никогда так не говори, — сказал он, сверкнув на меня голубыми глазами и тыча мне в лицо пальцем. — Не смей так просто отказываться от своей матери. Знаешь, у скольких людей вообще нет матерей? И ты так просто дашь умереть своей?

Я уставилась в пол, сжав крышку стоящего позади меня стола. Я ненавидела конфликтные ситуации. Терпеть не могла крики. Меня бесил тот факт, что мне хочется, чтобы моя мать либо поскорее поправилась, либо поскорее умерла.

Сердце забилось быстрее. В вены начало просачиваться какое-то тревожное чувство и разливаться по всему телу, словно лесной пожар. Вот-вот должно было произойти нечто очень плохое, и я, хоть убей, не могла понять что именно, и как это остановить.

Я попыталась пройти мимо него к лестнице, но Дэймон встал у меня на пути. Он уставился на меня своими голубыми глазами и, резко вскинув руку, прижал меня к столу.

— Дэймон…, — начала я.

Одной рукой он скользнул к моему рту, другой — к майке и, потянув ее вниз, обнажил мою грудь. Внезапное прикосновение холодного воздуха вывело меня из оцепенения, и я изо всех сил ударила Дэймона по лицу, потянув майку вверх, чтобы прикрыться. Что-то промелькнуло в его глазах — гнев?

Какое-то мгновение мы пристально смотрели друг на друга. За каких-то тридцать секунд я стала трезвой как стеклышко. В голове поверх гула и пьяного трёпа мелькнуло понимание: после этого пути назад для нас уже не будет.

— Я слышал, что ты обо мне говорила, — произнес он.

Неожиданно нейтральный тон его голоса просто обезоруживал. Просто щелчок переключателя. Край лезвия ножа. Вот так.

— Что?

Я медленно отошла в сторону, решив, что если у меня получится просто его заболтать, то он успокоится.

— Когда вы нашли Карен. После, в моей машине. Ты разговаривала по телефону со своей подругой. Я слышал, что ты сказала.

Внутри у меня всё сжалось.

— Что? — повторила я.

Где-то на задворках сознания у меня промелькнула мысль, воспоминание. Я тогда пошутила с одной из своих подруг о том, какой у нас горячий новый шериф. Все, что угодно, лишь бы разрядить жуткое молчание, воцарившееся через несколько дней после того, как обнаружили тело Карен.

Дэймон без предупреждения шагнул вперед и прижал меня бедрами к кухонному столу.

— Мне было шестнадцать! — сказала я, толкнув его в грудь. — Я пошутила!

Он покачал головой, схватил меня одной рукой за горло и, стащив на пол, навалился сверху.

— А теперь тебе восемнадцать. И я не шучу.

Я пыталась с ним бороться, сбросить его с себя, но всё оказалось зря. Он был сильнее. Он всегда был сильнее меня.

Больно. Я помню, как было больно.

Помню, как умоляла его прекратить.

Помню, как он меня игнорировал.

— Прости, — сказал мне потом Дэймон.

Он поцеловал меня в щеку. Крепко меня обнял, так крепко, что я услышала, как хрустнула моя шея. Я ничего ему не ответила. Не могла. Я из последних сил пыталась восстановить дыхание.

Пока я, боясь пошевелиться, лежала на полу, Дэймон встал и сел за кухонный стол, прямо рядом с моей головой. Через несколько минут он меня поднял, нежно прижал к груди, как ребенка, и посадил в свою машину.

Я подумала, может, он хочет меня убить. Меня охватил ужас. Я все смотрела на висящий у него на бедре пистолет, серебристый металл которого поблёскивал каждый раз, как мы проезжали мимо очередного фонаря. Мы в гробовом молчании добрались до Тонопы и подъехали к автокафе.

Чизбургер, картошка фри и вместе с едой маленькая детская игрушка. Дрожа всем телом в каком-то припадке, я швырнула пакет с едой ему в лицо и для пущего эффекта ударила.

За это он сломал мне нос.

В конце концов, он победил. Заставил меня съесть всё до кусочка, давясь и через силу запивая это гигантской Колой, которую он мне заказал. Как я поняла гораздо позднее, таким образом он извинялся. Пытался наладить между нами отношения. Гребаная детская еда из фаст-фуда.

«Прости, что я тебя изнасиловал, держи эту коллекционную фигурку».

Когда я всё съела, он поехал домой. Мы долго сидели на подъездной дорожке в машине с работающим на холостом ходу двигателем. Боль у меня между ног становилась все сильнее и нестерпимее, на коже проступали синяки, а сознание всё больше погружалось в ступор. От огромной Колы, с подмешанным в нее снотворным. Во рту чувствовалась горечь. Я пыталась держаться за приборную панель машины, а Дэймон обхватил руками голову и плакал.

На следующее утро я проснулась в своей постели. Это он меня туда отнёс. Бедра и матрас все еще были влажными от того, что он сделал, пока я была под воздействием снотворного и без сознания.

Я взяла «Вольво» — автомобиль Дэймона, который он водил по выходным или, когда его патрульная машина была занята — и проехала на нем до самого Рино. Я не останавливалась поесть, сходить в туалет. Я ехала и ехала, и когда, наконец, туда добралась, то на мгновение мне и впрямь показалось, что я от него сбежала.

Конечно же, Дэймон меня нашел. Всё это время он был в пяти минутах от меня. У него в машине находился синхронизированный с его мобильником GPS трекер. После того, что он сделал, Дэймон уже ожидал, что я сбегу.

Во второй раз, через пару ночей, я почти не сопротивлялась. Сначала я, конечно, с ним боролась. Но как только он прижал меня к кровати, я вроде как сдалась и позволила ему делать то, чего он хочет.

Думаю, я, в некотором смысле, его разочаровала.

Думаю, ему больше нравилось, когда я все время с ним дралась.

Через пару месяцев я полностью ему подчинилась. Можно даже сказать, что я этого жаждала. Конечно, извращённо, но на свой безумный манер я вскоре стала наслаждаться вниманием, которого мне так не хватало все эти месяцы.

Я знаю, о чем вы думаете. Вы во мне разочарованы, не так ли? Я должна была поступить иначе. Должна была отсюда выбраться, чего-то добиться в этой жизни.

Да, и Лео тоже должен был, но посмотрите, что из этого вышло.

Посмотрите, как он выбрался и чего добился.

Когда наступило лето 2015-го, я, наконец, опомнилась. Однажды вечером я увидела в окне свое отражение: голая и задыхающаяся, позади меня Дэймон. И ужаснулась. Как будто я впервые с той ночи очнулась и увидела, чем занимаюсь. Чем мы занимаемся.

— Я больше не хочу этого делать, — сказала ему я. — Это неправильно.

К тому времени мама была уже дома, лежала в своей комнате, а в тишине ночи шипел ее аппарат искусственного дыхания.

Он только засмеялся. Звук, который был чистым рефлексом. Звук, напрочь лишенный какой бы то ни было радости.

Таким же сейчас стал и мой смех.

— Я серьезно, — неуверенным голосом произнесла я, чувствуя, как вспотели мои ладони. — Мы не должны этого делать. Даже если отбросить всё прочее дерьмо, я тебя не люблю. Ты мне даже не нравишься.

Он так посмотрел, что у меня похолодело внутри. Так каждую зиму смотрит на поле цветов снег и говорит: «Я буду закрывать вас от солнечного света до тех пор, пока не убью».

— Ты привыкнешь, — сказал он, и на фоне всей той ярости, что полыхала у него его глазах, его голос казался слишком спокойным.

— Привыкну что? Тебя любить?

Он горько усмехнулся.

— Нет. Привыкнешь к тому, что абсолютно не важно, любишь ты или нет. Тебя все равно будут любить. Я все равно буду тебя любить.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Лео

Я рассказываю Пайку правду только через три дня, когда мы привозим Ханну домой.

На улице темно, и я не могу думать ни о чем, кроме Дженнифер. Они явно считают, что я причастен к ее исчезновению. Поэтому, если я не сделаю этого сейчас, у меня уже никогда не будет шанса восстановить справедливость.

Не то, чтобы ее можно было восстановить. У Ханны от этого останется травма на всю оставшуюся жизнь. Она будет жить, зная, что ее ребенок умер, и чуть было не убил ее. Она никогда не оправится от потрясения, что ее разрезали, а потом зашили какие-то незнакомые люди.

Мы с Пайком у меня в комнате. Я сказал ему, одеться во всё черное, и он меня не подвёл. У нас с ним такой вид, будто мы собираемся ограбить банк.

На самом деле, мы собираемся сделать кое-что похуже.

— Мы уладим это дело, — говорю я брату. — Кончим его, и забудем об этом раз и навсегда. Понял?

Пайк кивает.

— Сейчас?

Одной рукой я беру с кровати монтировку, другой — дробовик. Я протягиваю ему пушку, а потом достаю из кармана черную лыжную маску.

— Лучше не откладывать, верно?

— Верно.

Дом Хэла находится всего в пяти минутах от нашего. Пайк паркуется в конце квартала, и мы крадёмся по пустому тротуару, два вооружившиеся подручными средствами ангела смерти. Оказавшись у задней двери дома Хэла, я бросаю взгляд на своего брата. Его лицо скрыто под лыжной маской, и я улыбаюсь ему, обнажив зубы. Он ухмыляется мне в ответ. Пока я держу его дробовик, он взламывает отмычкой дверь и распахивает ее настежь.

У Хэла так орёт телевизор, что он нас даже не слышит. Он в одиночестве ужинает полуфабрикатами. В теплом рециркулируемом через обогреватель воздухе витает запах порошкового пюре с фасолью. Я подумываю рассказать ему, почему мы здесь, какова причина всего этого, но решаю, что он и так очень скоро это поймёт. Не успевает Хэл проглотить полный рот еды, как я наношу ему первый удар по голове.

Всё то время, пока я избиваю Хэла Картера на полу его гостиной, я думаю о бедной Ханне. О ее ребенке. О трахающихся в окне Кэсс и Дэймоне. Жена Хэла ушла на свою еженедельную игру в карты со старыми сучками, которых она называет подругами. И это здорово, потому что сидящие в прачечной чихуахуа просто на говно исходят, пока мы мутузим их хозяина. Хэл молит о пощаде, а я колочу его по голове монтировкой, и когда, наконец, прекращаю, то всем сердцем надеюсь, что он мертв.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Кэсси

Сон — моё единственное убежище в этой жизни.

Моё утешение.

Если бы я могла спать вечно, я бы так и делала. Это моя единственная возможность погрузиться в беспамятство, с расслабленными конечностями и гудящей головой от любого химического стимулятора, помогающего мне заснуть, от этой уловки, которая больше меня не беспокоит. Не важно, водка это или снотворное, я знаю, что мне всего лишь нужно, чтобы меня что-то подтолкнуло и подарило благодатное освобождение от безжалостного света моих зимних дней.

Никому не под силу меня разбудить. Дэймон пару раз пытался, когда внезапно вышел из строя мамин дыхательный аппарат, и, чтобы его починить, требовалась моя помощь. Я не проснулась. Она все равно выжила. А потом умерла, пока я была на работе. Забавно, как оно всё бывает. Но когда этой ночью ватную пелену моего наркотического сна внезапно пронзает чей-то голос, я вскакиваю в постели, словно объятая огнем.

Ничего подобного. В смысле, я не горю. Хотя чувствую себя именно так. При включенном на полную мощность обогреве я укутана в толстое пуховое одеяло. Мне так жарко, что от пота у меня намокли волосы, и блестит лоб. На чердаке надо мной, что, кто-то ходит?

Я помню, что меня разбудило что-то резкое и громкое, но теперь, открыв глаза и потирая лицо, мне, ну хоть убей, не приходит в голову, что там было такого безотлагательного, от чего я так внезапно проснулась одна в темноте.

Пока это не повторяется снова.

— КЭССИ!

Это Дэймон. Он меня зовёт. Я не помню, чтобы кто-то так истошно выкрикивал мое имя с тех пор, как Лео оказался в колодце с мертвой девушкой.

Мама.

Это моя мать? С ней что-то случилось?

А, нет, точно — она уже умерла.

— КЭССИ! ПОМОГИ!

Голос Дэймона доносится явно сверху. С чердака. Он поранился? Чем он мог пораниться на чердаке? Там нет ничего, кроме призрака моего отца и какого-то старого дерьма, которое я всё собираюсь упаковать и продать или сжечь. Из всей скопившейся наверху груды хлама я бы оставила лишь старые семейные фотографии и свадебное платье моей матери.

От снотворных у меня замедляется мозг. Дэймон зовёт меня уже третий раз, а я всё еще сижу в кровати с запутанными в простынях ногами, и с меня льет пот. Я высвобождаюсь из вороха одеял и чувствую внезапное желание сходить в туалет, но на это нет времени. Я, шаркая ногами, подхожу к своей двери, открываю ее и поднимаюсь по лестнице. Горящий в коридоре свет режет мне глаза. Жмурясь, я иду по ветхим ступенькам, удивляясь, почему они больше не скрипят.

Добравшись до чердака, я вижу, что дверь распахнута, а помещение с низким потолком, где находят свою смерть старые вещи, освещает одинокая лампа.

В нем все совсем не так, как было раньше. Там прибрано; никакого беспорядка, все сложено у одной стены и заботливо разобрано. Я замечаю прозрачные пластиковые коробки с виниловыми пластинками; альбом «Слухи» группы «Флитвуд Мэк» прижимается к боковой стороне ближайшего контейнера, словно умоляя, чтобы его выпустили.

Обычно витающий на чердаке дух пыли и плесени исчез и сменился едким металлическим запахом, от которого меня мутит.

На самом верху горки аккуратно расставленных контейнеров лежит коробка в форме сердца со свадебным платьем моей матери. Ее первый наряд, который она надела, когда выходила замуж за моего отца.

В стороне от окна — большой сосновый ящик с открытой крышкой. Он был сделан для хранения заготовок, но по своей форме и размерам жутко напоминает гроб. Надо мной возвышается толстая деревянная балка, на которой когда-то повесился мой отец.

Рядом с сосновым ящиком на коленях стоит Дэймон, его ладони в крови.

А перед Дэймоном происходит кошмар, который я ещё не могу в полной мере осознать.

— Она умирает, — задыхаясь, произносит Дэймон.

Его голубые глаза воспалённые и совершенно безумные, он весь в ее крови. Я открываю рот в попытке что-нибудь сказать, но не могу вымолвить ни слова, поэтому так и стою с потрясенно отвисшей челюстью, пытаясь сморгнуть вид открывшейся передо мной кровавой бани.

Я гляжу на мертвую девушку, которую укачивает в своих объятьях Дэймон, и тут всё встаёт на свои места. Я встречаюсь с ней взглядом, она всё же не мертва, только умирает. Ее глаза умоляют меня о помощи; глаза, которые я уже видела раньше. Она — точная копия своего старшего брата, вплоть до формы губ, ровных белых зубов, цвета глаз.

— Дженнифер, — задыхаясь, произношу я.

И снова бросаю взгляд на Дэймона.

— Что ты наделал?

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Кэсси

Дженнифер Томас больше не является пропавшей, по крайней мере, для меня.

Она больше не улыбающееся лицо со стопки плакатов, которые я выбросила в мусорку. Она из плоти и крови, в основном из крови, и она дышит так, словно тяжело больна.

Я оглядываю Дженнифер, но не вижу на ней никаких ран.

— Откуда вся эта кровь? — на одном дыхании спрашиваю я, опускаясь на колени рядом с Дэймоном.

Он кладет руку ей на живот — на ее округлившийся живот — и тогда до меня доходит, что она беременна.

— У нее что, выкидыш? — спрашиваю я.

Дэймон проводит окровавленной рукой по волосам.

— Нет. Возможно. Не знаю.

Я касаюсь руки Дженнифер, она вся в крови, теплой и скользкой. Она всё еще не проронила ни слова, и, когда мои глаза привыкают к тусклому свету, я понимаю, почему. Ей заклеили скотчем рот. И запястья. Эта бедная девушка не просто истекает кровью, она к тому же совершенно не может ни двигаться, ни говорить.

— Я вызову скорую, — шепчу я, вдруг осознав, что держу в руке телефон.

Должно быть, я принесла его с собой. Я встаю и, разблокировав его, начинаю набирать девять, один, но не успеваю нажать третью цифру. Дэймон поднимается вслед за мной, выхватывает своими мокрыми пальцами из моей руки телефон, и у меня на ладонях красными полосами остается кровь Дженнифер, словно воспалившийся след от ударов палкой.

— Дэймон, — торопливо говорю я, поглядывая на Дженнифер. — Она истекает кровью. Мы должны вызвать скорую. Немедленно.

— Нет.

Он берет мой мобильный и швыряет его с лестницы. Тот летит до самой кухни, где, судя по звукам, разбивается вдребезги. Я прикусываю губу и, изо всех сил стараясь не плакать, осматриваю чердак в поисках оружия или чего-нибудь похожего.

— Дэймон, — снова начинаю я.

Я всё время поглядываю на Дженнифер, потому что хочу убедиться, что она все еще жива. Она жива. У нее белая, как мел кожа, учащенное, опасно поверхностное дыхание.

— Нет! — рявкает Дэймон.

Я так сильно бью его по лицу, что у меня немеет запястье, и на нижней губе Дэймона выступают капли свежей крови. Отлично.

— Я не знаю, что, черт возьми, здесь происходит, но она умирает.

Дэймон отступает назад.

— Нам нужно позвонить Рэю.

— Вызови скорую, — настаиваю я. — Или нет. Мы можем оставить ее перед больницей и уехать. Дэймон, если ты не отвезешь ее в больницу, она умрет.

Дженнифер Томас умирает у меня на чердаке. Дэймон заставлял меня на морозе расклеивать объявления с ее сияющим лицом, а она, блядь, всё это время была у нас дома.

Я опускаюсь рядом с ней на колени и, ломая себе ногти, пытаюсь освободить от скотча ее запястья, не зная, чем еще я могу ей помочь. У Дэймона есть пистолет. У меня же ничего, кроме поношенной пижамы и переполненного мочевого пузыря. Дэймон набирает номер своего брата и передает мне телефон.

— Скажи ему, чтобы поторопился.

Думаю, он в Рино. А может, в Вегасе. Как он поторопится?

Я выхватываю у него из руки телефон и прижимаю его к уху. Рэй отвечает практически сразу.

— Рэй, — начинаю я прежде, чем он успевает заговорить.

— О, привет, милая леди, — отвечает Рэй, его голос приобретает хищный оттенок, что мне совершенно не нравится. — Я как раз о тебе думал.

«Ничуть не сомневаюсь».

— Рэй, — вставляю я. — Слушай. Ты должен вызвать нам скорую помощь…

Его тон тут же меняется.

— С моим братом все в порядке? Что случилось?

Я закатываю глаза, свободной рукой поглаживая Дженнифер по плечу.

— Дэймон в порядке. Дженнифер и ее ребенок не в порядке.

Дэймон выхватывает у меня телефон.

— Никаких скорых, — рявкает он, меряя шагами чердак. — Тебе нужно немедленно сюда приехать.

Мне больше не слышно, что говорит Рэй. Взглянув на Дженнифер, я понимаю, что она молчит, потому что ее рот заклеен скотчем. Поморщившись, я нахожу край клейкой ленты и одним быстрым движением срываю его с ее рта. Она испытывает такие боли, что на это практически не реагирует.

— Дженни, — шепчу я. — Что случилось? Кто это с тобой сделал?

Ее взгляд мгновенно устремляется на Дэймона, затем снова возвращается ко мне.

— Ты сама это с собой сделала, Дженнифер, — бормочет Дэймон.

Когда Дэймон обращается к Дженнифер, она съеживается под моими руками.

— Как думаешь, ты сможешь идти, если я тебя поддержу? — спрашиваю я.

Дженнифер пожимает плечами, у нее из глаз текут слёзы. Я никогда в жизни не видела столько крови. И почему Дэймон не вызовет для бедной девушки скорую? Я даже представить не могу, как она сюда попала. Мне невыносимо думать, что все это время, пока я спала, она находилась прямо надо мной; что я до этого могла бы как-то её спасти.

Внезапно из груди Дженнифер вырывается вопль, и она так сильно сжимает мне руку, что у меня ноют кости. Сморщив лицо и зажмурив глаза, она тужится, и ее парализует волна чего-то необъяснимого.

— Схватки, — бормочу я. — Дэймон. У нее схватки. До родов еще слишком далеко.

Я не врач, но ее живот, хоть и явно округлившийся, всё же маленький. Она максимум на втором триместре.

— Мы должны позвонить в полицию, — говорю я Дэймону.

Он так сильно стискивает зубы, что, кажется, они вот-вот раскрошатся.

- Я И ЕСТЬ чертова полиция, глупая девчонка.

В моем сонном мозгу начинают вращаться винтики. Но не успеваю я высказать свои подозрения, как Дженнифер снова кричит. Я смотрю на Дэймона, который в ответ с размаху зажимает ей рот, чтобы заглушить крик.

— Молчи, — шипит он.

Она в ужасе отшатывается от него. Мне знакомо это чувство. И что-то мне подсказывает, что Дженнифер оно знакомо даже лучше, чем мне.

Схватки у Дженнифер стихают, и Дэймон убирает руку. Опираясь на локти, она пробует сесть.

— Я что-то чувствую, — шепчет она. — Мне нужно это вытолкнуть. Боже.

Ее руки связаны, но ноги свободны, и она пытается раздвинуть их пошире.

Какое-то мгновение я смотрю на Дэймона, а затем следую своим инстинктам. Я оббегаю Дженнифер и оказываюсь у нее между ног, из-за тусклого света мне видны только смутные очертания. Она снова вскрикивает, и из нее выскальзывает что-то мокрое и темное.

— О, Господи, — бормочу я.

У Дженнифер подкашиваются локти, и ее голова с отвратительным звуком ударяется о доски пола. У нее между ног выплескивается поток темно-красной крови и растекается под ней лужей.

— Думаю, это вышел ребенок, — шепчу я.

Дженнифер больше не двигается. Ее колени сомкнуты на полу, веки замерли. Широко распахнув глаза и, видимо, в шоке, Дэймон отталкивает меня в сторону, и видит на полу комок размером с авокадо, который только что ужасающим образом убил свою мать, выйдя из нее слишком рано.

— Нет, — шепчет Дэймон. — Нет, нет, нет.

Взяв в руки крошечного ребенка, он садится на пол. Он весь в крови Дженнифер, я вся в крови Дженнифер, весь чердак в крови Дженнифер.

Её всё ещё открытые глаза невидящим взглядом смотрят в потолок. Я прикладываю к ее шее два пальца, чтобы проверить пульс. Ничего. Теми же пальцами я закрываю ей веки. Я не верю в Бога, но складываю ладони и все равно молюсь за Дженнифер Томас, потому что, если этого не сделаю я, то никто не сделает.

***

Рэй ласковый. Рэй добрый. Со своим братом он именно такой.

И пока Дэймон отказывается выпустить из рук крошечного ребенка Дженнифер — пока Дэймон съезжает с катушек — Рэй очень мягко с ним разговаривает. Я никогда не слышала о его доброте, но он, видимо, в какой-то степени всё же ею обладает. Он забирает ребенка и отдает его мне, несмотря на то, что мне вовсе этого не хочется. Так или иначе, я беру его на руки и в лёгкой контузии стою посреди чердака.

Рэй уводит с чердака Дэймона, и я остаюсь наедине с Дженнифер и ее ребенком. Отсюда мне слышно, как включается душ, и через некоторое время на чердаке появляется Рэй. Я кладу ребенка на грудь его матери и оглядываюсь на Рэя, ожидая… чего? Разрешения? Инструкций? Своего собственного конца?

Я знала, что когда придет Рэй, он может меня убить. Дэймон может меня и любит, но Рэй нет. В его глазах я вижу равнодушие, расчеты. Я — необрубленный конец. Он раздумывает, что со мной делать.

— У нас будут с этим какие-то проблемы? — спрашивает он меня.

Я решительно мотаю головой.

— Я тебя не расслышал.

— Нет, — отвечаю я. — Никаких проблем. Клянусь.

— Хорошо, — говорит он, по-видимому, удовлетворенный моим ответом. — Найди для этого коробку.

Он тычет пальцем в сторону Дженнифер.

— Для Дженнифер? — спрашиваю я.

Он раздраженно смотрит на меня.

— Для ребёнка.

— А.

Он снова уходит с чердака, и я впервые нормально осматриваюсь вокруг. Все мое внимание было сосредоточено на Дженнифер и ее ребенке, но теперь я смотрю мимо них, на большой сосновый ящик, в котором она, очевидно, была заперта. Висячий замок открыт, крышка откинута назад. Я заглядываю внутрь ящика и вижу там обычные вещи, вещи, которые ни у кого не ассоциируются ни со смертью, ни с гибелью. Подушка. Одеяла. Айпод со всё ещё подключенными к нему наушниками. Я осторожно подношу один из них к уху. Из него гремит музыка. Я не слушаю, чтобы узнать, что там играет.

Я осматриваю чердак в поисках коробки. Мой взгляд наталкивается на тщательно сложенную в углу стопку картонных пакетов из-под молока, почти с меня ростом. Убедившись, что я по-прежнему одна, я беру из этого нагромождения один пакет.

Он старый и восковой на ощупь, как тот, что я нашла внизу на прошлой неделе, когда мне помешал Рэй. Но этот пакет другой. Фотография сбоку не стерта.

«ВЫ ВИДЕЛИ ЭТОГО МАЛЬЧИКА?»

У меня волосы на руках встают дыбом, словно наэлектризованные.

«Раньше фото пропавших детей помещали на пакеты с молоком».

Не это ли сказал мне на кухне Дэймон в то утро, когда в новостях сообщили об исчезновении Дженнифер? Я внимательно рассматриваю зернистый черно-белый снимок разыскиваемого ребенка. «Дэниел Коллинз, десять лет. Пропал с тротуара перед домом 26 августа 1987 года».

Это был его десятый день рождения. Он пошел проверить почтовый ящик, а потом просто исчез.

Я запоминаю дату и имя, ставлю картонный пакет на место и беру другой. Он точно такой же. Я сверяю две коробки, потом пять, потом десять. Они все совершенно одинаковые. «Дэниел Коллинз, родился в 1977-ом, пропал в 1987-ом». Я не узнаю изображенное на фото лицо, оно слишком зернистое и размытое, но на будущее сохраняю это имя в тайниках своей памяти.

Я слышу внизу какое-то движение и, отойдя от пакетов из-под молока, замечаю коробку, которая, кажется, мне подойдёт. Свадебное платье матери, в котором она выходила замуж за моего отца. Я думала, что после того, как Дэймон сюда переехал, он настоит на том, чтобы она его выкинула. Это коробка в форме сердца, и я осторожно снимаю с нее крышку, сознавая, что здесь теперь повсюду кровавые отпечатки моих пальцев. Теперь я в этом замешана. Я сообщница. Я соучастник.

Думаю, лучше быть сообщницей, чем трупом.

Внутри, посреди жесткого старого шелка, есть ёмкость поменьше, идентичная коробке в форме сердца. Я вынимаю ту, что поменьше и кладу ее на пол рядом с Дженнифер, не забывая держать ее подальше от растекшейся под ее телом крови. В этой коробке хранится фата моей матери. Красивейшее французское кружево, материал, который она нашла в благотворительном магазине, и сама сшила, пока я росла у нее в животе. Я беру с груди Дженнифер ее крошечного ребенка и, уложив в ворох кружев, как могу, его укутываю, а затем накрываю крышкой.

— Кэсси! — сквозь царящий у меня в ушах шум прорывается голос Рэя.

Я оставляю коробку в форме сердца и иду на звук своего имени вниз, в расположенную рядом с моей спальней ванную.

Наверху, в темноте, справляться с огромным количеством крови гораздо легче, чем здесь, где она освещена ярким светом. Дэймон сидит в ванной, обхватив лицо руками. Когда умерла моя мать, он не пролил ни слезинки, разве что выдавил пару притворных на похоронах, но сейчас, после того, что случилось с Дженнифер, рыдает, словно убитый горем ребенок. Рэй слышит, как я вхожу и, отступив назад, тут же лезет окровавленной рукой в карман своих джинсов, достает оттуда сигарету и закуривает.

— Давай же, братишка, — тихо говорит Рэй.

Деймон сильно дрожит, сидя в пустой ванной, весь в крови жизни и смерти своего ребенка. Я смотрю на Рэя; он взмахивает сигаретой в направлении Дэймона. Смысл жеста понятен и без слов — исправь это.

Поэтому я делаю то, что подсказывает мне инстинкт. Я, как могу, раздеваю Дэймона, нашаривая окровавленными пальцами пуговицы на его заляпанной красными пятнами униформе, такими темными, что почти черными. Я снимаю с него носки, рубашку, боксеры и ключ, висящий у него на шее на тонкой цепочке. Я никогда раньше не видела этот ключ, но у меня нет времени его разглядывать. Я складываю все это в кучу рядом с ванной, а затем включаю кран. Из крана хлещет теплая вода и медленно, очень медленно смывает с его кожи кровь Дженнифер.

Я оттираю с его тела красные следы, словно он ребенок, который испачкался, играя под дождем, а не убийца, забрызганный кровью от того, что удерживал у себя на чердаке связанную девушку. Его голубые глаза рассеянным, невидящим взглядом смотрят в дальнюю стену ванной. Мыслями он где-то в другом месте. Смыв, наконец, с него всю кровь, я выключаю воду и оборачиваю его полотенцем.

Мне тяжело дышать. В груди ноет. У меня слишком много вопросов. Крови больше нет, и мне нужно что-нибудь выпить. Может, я опрокину себе в рот бутылку отбеливателя и покончу со всем этим, прежде чем нечто подобное случится и со мной.

Я поднимаюсь на дрожащие ноги и направляюсь в коридор. Уже на выходе из ванной я вижу, что в дверном проеме стоит Рэй и своим телом заслоняет мне дорогу. Он осматривает меня с ног до головы и встречается со мной взглядом. Посыл вполне ясен: ты никуда не пойдёшь.

Рэй курит. Дэймон смотрит в стену. Я стою между двумя братьями, прикусывая внутреннюю сторону щеки, пока не начинаю ощущать во рту вкус крови.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Кэсси

Мой ужас от смерти Дженнифер Томас ничто по сравнению с тем, что я чувствую, когда мы хороним ее у себя во дворе.

Оцепеневший Дэймон сидит за кухонным столом, так Рэй может одновременно копать и приглядывать за ним. Он запихнул Дэймону в рот, какие-то таблетки, от которых тот впал в полубессознательное состояние, затем притащил меня сюда и всучил мне в руки лопату. Кажется, мы с ним копаем уже несколько часов под огромным каштаном, расположенным сбоку на заднем дворе дома.

Тело Дженнифер обернуто в полиэтиленовую пленку. Ее ребенок лежит в коробке в форме сердца. От этого рытья у меня уже все руки в мозолях.

Мы с Рэем трудимся молча, мой и без того слабый желудок мутит от дыма его сигарет. Каждый раз, когда я смотрю на Дженнифер, на ее босые ноги, что торчат из плёнки, словно какая-то глупая шутка, к горлу подступает тошнота.

Когда мы уже, наверное, метра на полтора в черной земле, Рэй останавливается и, опершись на лопату, зажигает от своего старого окурка новую сигарету. Я подумываю о том, чтобы попросить у него одну, но не могу говорить.

— Он не проронил ни слова, — говорит Рэй, глядя в дом на Дэймона, который по-прежнему молча таращится в пустоту.

— Он в шоке, — отвечаю я.

— Его нужно показать врачу.

У меня из горла вырывается сдавленный звук.

— Это Дженнифер нужно было показать врачу.

В глазах у Рэя что-то вспыхивает. Я даже не успеваю заметить, как он потянулся к бедру, просто моментально чувствую, как меня за шею обхватывает его рука, а в горло утыкается холодный ствол пистолета.

— Никогда больше не смей так со мной разговаривать, ты меня поняла?

Я пытаюсь кивнуть, но от этого ствол пистолета впивается еще сильнее.

— Ты. Меня. Поняла? — повторяет Рэй.

— Да, — всхлипываю я.

— Не вынуждай меня бросать тебя в эту яму и хоронить заживо, Кэсси.

— Не буду.

Он меня отпускает, и я массирую свободной рукой то место, куда только что прижимался пистолет.

— Мой брат этим очень потрясен.

«Базара нет, придурок»

Я смотрю на зажатую у меня в руке лопату и задаюсь вопросом, успею ли я ее поднять и проломить Рэю висок, до того, как он выстрелит. Скорее всего, нет. И если я попытаюсь и потерплю неудачу, то ещё до восхода солнца буду покоиться в этой яме в полтора метра глубиной в вечной компании Дженнифер и ее ребенка.

— Хватит, уже достаточно глубоко, — говорит Рэй, сменив тактику.

Он берет наши лопаты и выбрасывает их из ямы. Рэй жестом приказывает мне уйти с дороги, так я и делаю, и пока он скатывает Дженнифер в могилу, выбираюсь на твердую поверхность. Затем он поднимает с земли коробку в форме сердца и уже подается вперед, чтобы швырнуть ее туда же, но в последний момент я его останавливаю.

— Позволь мне, — тихо говорю я, забирая у него коробку.

Держа ее в руках, я соскальзываю на заднице в яму и как можно осторожнее кладу на груду полиэтилена, которая раньше была Дженнифер. Я выпрямляюсь, а когда оборачиваюсь, Рэй уже сидит на краю этой импровизированной могилы, а ствол его пистолета практически упирается мне в лоб.

«Я что, блядь, сейчас вырыла себе могилу?»

— Мы здесь уже закончили, — говорю я. — Если ты собираешься меня застрелить, просто сделай это.

С минуту никто не произносит ни звука. Я вижу на спусковом крючке его палец, у меня сведены глаза и, когда я пытаюсь сфокусироваться, они болят. Интересно, я почувствую, как пуля пробьет череп и вонзится мне в мозг? Может, всего на миллисекунду? Или это будет громкий звук, а затем: смерть.

В конце концов, Рэй смеется.

— Ты хладнокровная сука, — замечает он, опуская пистолет и протягивая мне лопату.

Я забрасываю Дженнифер землёй, пока она полностью не скрывается под рыхлой почвой, и чертовски рада, что в этот момент мне не видно ее лицо.

 

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Кэсси

Есть определенные вещи, которые, как тебе кажется, ты знаешь о людях, о месте, о жизни.

И кое-что из этого и впрямь правда. Но остальное — это ложь, которую мы внушаем сами себе, просто умопостроения, созданные для нашей собственной безопасности.

Но я больше не чувствую себя в безопасности.

Я никогда и не была в безопасности.

Я себя успокаивала. Именно это удерживало меня здесь все эти годы с лежащей в коридоре матерью и не вылезающим из моей постели Дэймоном. Самоуспокоение — это наркотик, который я проглотила в ту ночь, когда посадили Лео. Самоуспокоение — это цена, заплаченная мною за иллюзию собственного существования.

Остаток ночи Рэй проводит у нас в доме, не сводя с меня своего бдительного взгляда, словно коллекционер бабочек, который пригвождает к стене мертвых насекомых, поместив их под стекло, замершими в вечном полете.

Когда на утро он уезжает, я искренне удивляюсь. Удивляюсь, что, в конце концов, он меня не убил. Мне известно, что он этого хочет. Похоже, мне впервые в жизни следует возблагодарить судьбу за то, что Дэймон любит меня на грани безумия. Рэй пытался убедить Дэймона, что им лучше убить и меня, но Дэймон отказался. Какая же я везучая. Какой же у меня хороший отчим.

Рэй уезжает.

Я остаюсь с Дэймоном.

Наконец, он рассказывает мне о том, что случилось на чердаке с Дженнифер Томас.

Сидя за тем же кухонным столом, за которым он наблюдал, как мы ее хоронили, Дэймон выкладывает мне правду. По крайней мере, свою версию.

— Дженнифер забеременела, — говорит он, глядя куда угодно, только не на меня. У него красные глаза.

— От тебя, — добавляю я.

Дэймон кивает.

Я даже не спрашиваю, зачем сорокалетнему мужчине понадобилось трахать шестнадцатилетнюю девочку, не говоря уже о том, чтобы заделать ей ребенка. Я это уже проходила. Мне, конечно, было не шестнадцать, а восемнадцать, но для меня приём противозачаточных — такая же святая обязанность, как для священника исповедь.

Похоже, Дженнифер не относилась к этому с таким же энтузиазмом. Дженнифер забеременела.

— Дженнифер хотела сделать аборт, — говорит он. — Она хотела убить нашего ребенка. Я обещал ей, что обо всем позабочусь. Обо всём. Ей даже не надо было оставаться рядом, когда он родится.

Он делает глубокий вдох.

— Я был готов на всё что угодно.

Я не впечатлена.

— И поэтому, ты ее схватил, связал и запер в ящике на чертовом чердаке.

Он грохает кулаком по столу.

Теперь Дженнифер мертва, их ребенок тоже, а весь город по-прежнему ее ищет. На чердаке еще остались пятна крови, которые необходимо отскрести, и мне еще нужно как-то выяснить, кто, черт возьми, этот пропавший мальчик на всех тех пакетах из-под молока. Всецело зациклившись на Дженнифер, ни Дэймон, ни Рэй не спросили меня о том, видела ли я эти пакеты. Их неведение — мое оружие.

Через неделю, заменив, наконец, свой разбитый телефон, я запираюсь на работе в уборной для персонала и гуглю Дэниела Коллинза.

Неудивительно, что я не узнала его на пакете из-под молока. Фотография была настолько зернистой, что практически едва различимой. Цветную версию разобрать гораздо проще.

Эти глаза. Лазурно-голубые, цвета океана из райских мест, где мечтал бы оказаться каждый. Дэниел Коллинз, пропавший в возрасте десяти лет, предположительно мертв, но его тело так и не нашли. Дэниел Коллинз, обнаруженный в моем доме, в моей постели, в моих кошмарах. Дэниел Коллинз, ныне известный как Дэймон Кинг.

А теперь самая душераздирающая часть. Мать не переставала его искать. Она жила в трех часах езды от нас, в небольшом городке в Калифорнии. У нее были точно такие же голубые глаза, как и у ее пропавшего сына. Теперь она мертва. В датированном двумя месяцами назад некрологе говорится, что она умерла от горя.

На следующий день я, как ни в чем не бывало, иду на работу. Как будто рядом с моим домом вовсе не зарыта девушка-подросток, из моей спальни не видна свежевскопанная земля ее последнего пристанища, а ее голос не зовет меня, когда я пытаюсь заснуть.

Рэй возвращается в Рино, пообещав, что если я хоть кому-нибудь проболтаюсь о Дженнифер и чердаке, вновь приедет и прикончит меня.

Дэймон выходит на работу и делает вид, что ищет девушку, которую все это время прятал.

 

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Кэсси

В городке Лоун Пайн, что в Калифорнии, находится пустая могила Дэниела Коллинза.

Я это знаю. Я проводила всё свое время в поисках любой информации о мальчике с пакета из-под молока. Я знаю время его рождения, девичью фамилию матери, первое место его учёбы.

Я знаю, где через десять лет после исчезновения его мать установила надгробие. Рядом с его отцом, ее покойным мужем, который умер от сердечного приступа менее чем через год после того, как Дэниела украли с порога собственного дома. Теперь на этом семейном участке кладбища покоится его мать, на нем стоим имя Дэниела, но его останков там нет.

У меня нет ни денег, ни машины, ни свободы действий — однако у меня есть жгучее желание поехать в Калифорнию и взглянуть на то место, где вырос Дэниел Коллинз. Это всего в трех часах езды отсюда. Я успею съездить туда и вернуться задолго до того, как Дэймон заметит мое отсутствие.

Я перебираю в голове скудную горстку тех людей, которых я знаю. Дэймон, понятное дело, отпадает. Сомневаюсь также, что помощник шерифа Крис сделает для меня хоть что-то, не сказав об этом Дэймону. Я даже не знаю, в городе ли Пайк, но в любом случае, увидев меня, он был не в восторге. И Аманда. Ну, она слишком занята, управляет закусочной, а по выходным работает в больнице. Она станет задавать слишком много вопросов. И к тому же мне все равно нужно, чтобы она подменила меня в гриль-баре.

Вот что значит, жить с сумасшедшим — ты отдаляешься от мира, частью которого когда-то был. Люди, которых ты любишь, становятся незнакомцами, призраками давно ушедших времен, и хотя вы всё ещё сталкиваетесь друг с другом на улице, вас уже ничего не связывает.

Однако есть всё же один человек, который говорил, что сделает все, чтобы загладить свою вину. Держу пари, это как раз тот человек, который не расскажет об этом ни одной живой душе.

Со своей паранойей, что я внезапно исчезну без следа, Дэймон бесконечно мне всё усложняет. Полагаю, это вполне законные опасения, когда похищаешь коллегу своей падчерицы, предварительно заделав ей ребенка, а потом вышеупомянутая коллега оказывается мертвой и зарытой у вас во дворе. Так что же он делает? Заходит в закусочную при каждом удобном случае, как по команде. Его отсутствие длится не больше трех часов, а моя дорога займет как минимум шесть. Так или иначе, он обнаружит, что я пропала. Мне просто нужно добраться до Лоун Пайн до того, как он меня поймает.

В десять утра Дэймон приходит в закусочную, стоит с Амандой у подсобки и болтает, время от времени бросая на меня взгляды. Он ее веселит, а меня чуть не выворачивает. Ему слишком хорошо удается весь этот фарс.

Когда он, наконец, уходит обратно в свой офис, до которого рукой подать, я возвращаюсь к работе. Через пятнадцать минут, на перерыве, вместо того чтобы сидеть в подсобке или блевать в туалете, я отпрашиваюсь у Аманды до конца смены и говорю ей, что поеду домой спать. Затем, не дожидаясь, пока она начнет играть со мной в заботливую мать, я беру два пластиковых стаканчика с кофе и, выскользнув по пожарной лестнице из закусочной, плетусь по грязному снегу в старый гараж, где работает Лео.

 

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Лео

Каждый раз, когда кто-то приближается к гаражу, я уверен, что это копы. Пришли, чтобы замести мою задницу за убийство Хэла Картера. Нет ничего лучше, чем забраться всем телом под машину и ждать, когда какой-нибудь ублюдок схватит тебя за лодыжки и, выдернув оттуда, наденет на тебя наручники.

Особенно, если этим конкретным ублюдком станет Дэймон Кинг. Представляю, как же он будет злорадствовать, когда засадит меня за решетку по обвинению в убийстве. На этот раз меня упекут по-настоящему. Такую дикую нервозность хочется залить ящиком грёбаного пива.

Старик Лоуренс здесь бывает не часто.

От холода у него обостряется артрит, и теперь, когда я вернулся и работаю за мизерную зарплату, он проводит большую часть времени в закусочной, поедая пироги и играя в шары со своими друзьями-стариканами.

Меня это не напрягает, мне нравится быть одному. Но каждый раз, забираясь под машину, я сначала проверяю, заперта ли дверь.

Поэтому услышав в гараже ее голос в день, когда все двери должны быть заперты — Лео? — я чуть не обосрался. Более того, я по инерции пытаюсь сесть и ударяюсь лицом о шасси, которое ремонтирую.

Я выскальзываю из-под машины, чувствуя, как у меня пульсирует лицо. Думаю, это даже хорошо, что я ударился, потому что иначе при виде Кассандры Карлино у меня в штанах пульсировал бы член. Она стоит посреди моего гаража с двумя стаканчиками кофе.

Мне, блядь, это снится? Что тут вообще происходит? Я чувствую, как к щекам приливает кровь.

— Прости, если напугала, — произносит Кэсси.

Я растерянно отмахиваюсь от ее извинений. Что она здесь делает? Почему она со мной разговаривает?

— Все нормально. Как ты вообще сюда попала?

Рукой, сжимающей стаканчик с кофе, она указывает на заднюю дверь.

— Там было открыто.

Прекрасно. Я тут, блядь, на говно исхожу и оставил открытой заднюю дверь.

Она протягивает мне один стаканчик с кофе, и я, не зная, что делать, неловко его беру. Мы долго смотрим друг на друга, словно вбирая друг друга глазами. Да, я видел ее в закусочной, но все было так скомкано, и потом я явно до смерти ее напугал, появившись у нее на работе после восьми лет, весь покрытый тюремными татуировками.

— Тебе нужна помощь с машиной? — спрашиваю, наконец, я.

— У меня нет машины, — медленно отвечает она.

— А.

«Что, черт возьми, тут творится?»

— Я не вовремя? — нахмурив брови, спрашивает она. — У тебя кровь.

Она прикасается рукой к своей щеке, я повторяю ее движение, и у меня на пальцах остается кровавый след.

Зашибись.

— Вот, — говорит она и, поставив кофе на верстак, достает из сумочки платок.

Она подходит ко мне, стирая между нами пустоту, и, потянувшись, прикладывает платок к моей щеке.

Я не могу дышать. Я чувствую лишь запах ее духов — апельсины и цветы — вижу лишь крошечные морщинки в уголках ее зеленых глаз. Восемь лет назад, когда меня посадили, их у нее не было. Я уехал от девушки, и теперь, вернувшись, вижу, что той девушки больше нет. Теперь она женщина с болью в глазах, и всё благодаря мне.

— Я сожалею о том, что случилось с твоей мамой, — не подумав, выпаливаю я. — Я хотел пойти на похороны, но решил, что…

— Это было хорошей идеей — не приходить, — обрывает меня Кэсси. — Я имею в виду, на похороны.

Она по-прежнему прижимает платок к моему лицу. Даже не задумываясь, я поднимаю руку и обхватываю пальцами ее запястье. Я не вполне понимаю, зачем взял ее руку: чтобы убрать или наоборот, чтобы не отпускать. Ее кожа прохладная от стоящего снаружи мороза, но я весь горю, просто от того, что она рядом.

— Мне кое-что нужно, — говорит она, и у нее едва уловимо срывается голос.

Кто-нибудь другой даже и не заметил бы, но я отлично знаю Кассандру Карлино.

— Всё что угодно, — говорю я.

Она одёргивает руку, и я отпускаю ее запястье, вытирая лицо салфеткой. Я вижу, как она подходит к висящему на стене шкафчику с аптечкой; он всегда там висел, но я удивлен, что она это помнит. Затаив дыхание, я смотрю, как она открывает шкафчик, достает оттуда большую упаковку пластырей и, высыпав несколько себе на ладонь, выбирает один. Затем снова идёт ко мне.

— Вот, — бормочет она.

Я наклоняюсь к ней, чтобы она прилепила пластырь мне на щеку. Ее холодные пальцы кажутся ледяными на моей пылающей коже. Пылающей безо всякой причины, за исключением того факта, что я сгораю изнутри, лишь оттого что она стоит здесь, живая, из плоти и крови и прикасается ко мне.

— Что тебе нужно? — спрашиваю я.

Закусив внутреннюю сторону щеки, она делает шаг назад.

— Мне нужно, чтобы кто-то отвез меня в Лоун Пайн, что в Калифорнии, — произносит она.

«В Калифорнии».

— Я тебя отвезу, — через чур быстро говорю я.

Затем до меня доходит, насколько нелепым это может показаться — её зовёт прокатиться парень, который разбил свою машину и убил ее мать.

— Я больше не пью, — быстро добавляю я. — Восемь лет в завязке.

— Я не волнуюсь насчёт твоих водительских навыков, — тихо говорит она.

«Я убил твою мать. Может, всё-таки стоит».

— Мне просто казалось, что тебе запрещено пересекать границы штата, — добавляет она.

— Запрещено, — отвечаю я. — Но я это сделаю. Для тебя.

Да для нее я бы спалил к чертям весь этот город.

— Когда тебе нужно ехать?

Она оглядывает почти пустой гараж.

— Сейчас.

— Сейчас?

Ее лицо мрачнеет.

— Забудь, — говорит она, поворачиваясь к задней двери гаража. — Это была дурацкая затея.

— Эй, эй, — говорю я, метнувшись к двери до того, как она успевает ее открыть.

Я преграждаю ей путь, не даю притронуться к дверной ручке, и она смотрит на меня.

Почему-то я думал, что Кэсси меня испугается. Но она не боится. Она терпеливо ждет, что я скажу.

— Дай мне запереть гараж, — говорю я. — Пять минут.

Кажется, всё ее тело моментально расслабляется. Опять же, кто-нибудь, кто ее не знает, может, этого бы и не заметил. Но я знаю Кэсси. Я люблю Кэсси. И я бы отвез ее к самим вратам ада и прорвался в преисподнюю, если бы ей только захотелось туда попасть.

 

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Кэсси

За свои двадцать пять лет я ни разу не выезжала из Невады.

На самом деле, это печально. Граница так близко к Ган-Крику. Вверх по горному перевалу, оттуда на другую сторону, и через долгие километры старых городов-призраков и пустынных полей. Где-то на трассе 268 Невада переходит в Калифорнию, там стоит едва заметный знак пересечения границы штата, такой ничтожный, что моргнув, вы его пропустите.

Я не пропускаю.

Мы в машине Пайка — старом седане, видавшем лучшие времена. Я, вообще-то, предпочла бы, чтобы мы находились в гигантском грузовике, в котором центральная консоль, отделяющая водителя от пассажира, такая широкая, что приходится кричать, чтобы друг друга услышать. В этой машине мы с Лео так близко, что его рука задевает мою каждый раз, когда он касается рычага переключения передач.

Мы говорим исключительно о нашем маршруте; на какую дорогу свернуть, сколько осталось времени. У меня нет телефона. Боясь, что Дэймон отслеживает меня по GPS, я оставила телефон дома, под подушкой, с кучей одежды, сваленной в форме тела, которое в темноте можно ошибочно принять за мою спящую фигуру.

— Эта штука может ехать быстрее? — в какой-то момент спрашиваю я.

Лео ухмыляется.

— Вижу, ты в таком же восторге от этого куска дерьма, что и я, — не сводя глаз с дороги, отвечает он. — Я и так мчу под девяносто. Если меня остановят за границей штата, твой отчим ещё до заката отвезет меня обратно в «Лавлок».

У меня внутри всё сжимается. Я прекрасно осознаю тот риск, которому подвергаю Лео, попросив его поехать со мной в Калифорнию. Я — эгоистичная сука.

«Всё будет хорошо», — убеждаю я себя.

Нас не поймают. К тому времени, как Дэймон заметит, что меня нет, если он вообще это заметит, мы уже будем на обратном пути в Ган-Крик, и о нашей маленькой поездке в Лоун Пайн никто не узнает.

— Итак, — словно прочитав мои мысли, говорит Лео. — Напомни мне ещё раз, куда мы едем?

— Так, никуда.

— Так, никуда, — повторяет он. — Ладно. Думаешь, там есть еда и заправочная станция?

Я смотрю на него и на короткий миг, мне кажется, что мы с ним снова подростки, а последних лет десяти просто не было.

— Мы едем в Лоун Пайн, умник. И да, там есть и еда, и бензин.

— Хорошо, — внимательно глядя на дорогу, говорит Лео и его губ касается лёгкая улыбка. — Я умираю с голоду.

***

Три часа спустя Лео сидит на главной улице в ресторане, славящимся лучшими в городе гамбургерами и картонным манекеном Джона Уэйна в натуральную величину (Джон Уэйн — американский актёр, которого называли «королём вестерна» — прим.пер.). Я оставляю его там и, пообещав вернуться через тридцать минут, уезжаю на его машине туда, куда мне нужно на самом деле.

На кладбище «Гора Уитни» легко сориентироваться. Большая его часть отдана под массовое захоронение, возникшее в результате мощного землетрясения, более ста лет назад сравнявшего город с землей. Если особенно не присматриваться, то кажется, что это просто покрытое травой поле. Я направляюсь на противоположную сторону дороги к частным надгробиям, уже зная, какой участок мне нужен. Сейчас в интернете можно найти удивительные вещи — там есть карты кладбищ, на которых показано, какое тело на каком участке захоронено, вплоть до спутниковых координат. Это как покойницкий GPS.

Семейный участок Коллинзов меньше, чем я предполагала, но зато там такое количество всевозможных украшений и безделушек, что сразу и не разглядишь. На всём его пространстве могут уместиться не более двух расположенных рядом гробов, но думаю, что сейчас их ставят в землю прямо друг на друга.

И, кроме того, я напоминаю себе, что может надгробий и три, но похоронены здесь только двое.

Ричард и Адель Коллинз, два человека, которые однажды ночью потрахались и каким-то образом создали на свет мужчину, который восемь лет был моим исключительным кошмаром.

Глядя на расположенные на семейном участке надгробия, я думаю о Дженнифер. Я оглядываюсь вокруг, убеждаюсь, что никто на меня не смотрит, и словно какой-то псих, которым уже явно стала, краду с пустой могилы Дэниела Коллинза все маленькие украшения и безделушки. Едва сдерживая тошноту, я заталкиваю их к себе в сумку.

Никто никогда об этом не говорит, но у кладбищ особый запах. Все находящиеся на разных стадиях разложения тела гниют в своих сосновых ящиках на глубине двух метров под хорошо утрамбованной землей. Люди делают вид, что никакого запаха там нет, но я не из тех, кто сторонится практических аспектов смерти.

Подо мной грохочет земля, и я тут же думаю, уж не очередное ли землетрясение обрушилось сейчас на этот крошечный город. Будет весьма иронично, если я упаду в это захоронение и меня погребут в могиле, предназначенной для Дэймона. Я ненадолго закрываю глаза, отчасти из-за слишком яркого солнца, а отчасти в ожидании, что земля разверзнется и поглотит меня. Но снова их открыв, я вижу, что грохот — это всего лишь проезжающий мимо меня экскаватор, который едет копать новую могилу.

Я не остаюсь, чтобы отдать дань уважения. Это ложь. В любом случае, мне некому отдать дань уважения, потому что Дэниела Коллинза там нет. Он даже не мертв. Он взрослый мужчина, который живет в моем доме, залезает ко мне в постель и оставляет на моей бледной коже синяки.

 

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Лео

Кэсси уехала на сорок минут, и почти всё это время я пребываю в уверенности, что она не вернется. Не знаю, почему. Просто от разливающегося по телу беспокойства и от навязчивого голоса у меня в голове, который непрерывно твердит:

«Какого хрена ей захотелось со мной общаться после того, что я ей сделал?»

Может, она настолько меня возненавидела, что привезла меня сюда специально, чтобы я нарушил условия своего досрочного освобождения и вернулся в тюрьму. Ее мать теперь мертва, может быть Кэсси таким способом пытается восстановить справедливость.

В смысле, я это заслужил.

Поэтому, когда она, в итоге, возвращается, я чуть ли не плачу от облегчения. У нее совершенно невозмутимое выражение лица, а ее зеленые глаза на фоне повязанного на шее черного шарфа кажутся резкими.

Она не рассказывает мне, где была, а я не спрашиваю. Мне достаточно просто быть с ней, смотреть, как она сидит напротив, на расстоянии вытянутой руки. Когда приносят ее заказ, я уже наполовину съел гамбургер и картошку фри. Я гляжу, как она открывает рот, кладёт на свой розовый язык листик салата в фермерском соусе, и чуть не кончаю в джинсы. А ведь она просто ест гребаный салат.

— Ты в порядке? — медленно жуя, спрашивает она.

Я киваю и, прежде чем ляпну какую-нибудь глупость, беру гамбургер с беконом и запихиваю его в рот.

Вдруг ее осеняет.

— Эй, а когда ты получил назад свои права?

Я сглатываю.

— В две тысячи девятнадцатом. (Книга «Пугливая» была написана в 2017 году. Соответственно Лео должен получить свои водительские права только через два года – прим. пер.)

Она качает головой, но на ее лице нет и следа неодобрения, это скорее… озорство. И когда она протягивает через стол руку и отодвигает от меня ключи, я не спорю.

***

Как только мы возвращаемся в Неваду, Кэсси, девушка, которая раньше всегда, когда я был за рулём, настаивала, чтобы я снизил скорость, вжимает педаль в пол и на пятнадцать минут сокращает нашу предыдущую поездку в Лоун Пайн. Лихачка. Мне даже нравится, что она за рулем; так я целых три часа могу украдкой бросать на нее взгляды, пока она покусывает внутреннюю сторону щеки и постоянно переключает радиостанции, щёлк-щёлк-щёлк. По мере приближения к её дому, она всё сильнее сжимает руль и в последний момент сворачивает не к себе, а ко мне.

— Я могу отвести тебя прямо до дома, — говорю я и, когда она останавливается рядом с моим самодельным жилищем, оглядываюсь на ее пустую подъездную дорогу.

Я не могу дышать, эта девушка просто всепоглощающая.

Она заглушает двигатель и отдает мне ключи.

— Не думаю, что твоё появление у моего дома — это удачная идея, — отвечает она. — Особенно вместе со мной.

— Верно, — говорю я. — И как я об этом не подумал?

— Похоже, ты немного рассеян, да?

— Это был довольно странный день, — отвечаю я.

— Хороший день, — тут же добавляю я. — Просто…

— Не совсем то, что ты ожидал?

— Точно, — соглашаюсь я.

Мы сидим в тишине. Мне не хочется прощаться и смотреть на то, как она уходит к своему дому. В смысле, я все еще не уверен в реальности происходящего. Может, у меня галлюцинации. Потому что мне не верится, что я только что смотался в Калифорнию и обратно со своей бывшей девушкой, чью мать я убил.

— Ну, ты не пригласишь меня войти? — наконец, спрашивает она.

Давление у меня груди разливается, словно волна обжигающей лавы.

— А ты хочешь зайти?

Она смотрит на меня.

— Ты в тюрьме позабыл о хороших манерах?

— Прости. Просто… я думал, что ты теперь в жизни на меня не взглянешь.

Я смотрю в пол, на маячащую перед нами линию реки, куда угодно, только не на нее.

— Лео, — тихо произносит она, положив руку мне на плечо.

От ее прикосновения я вздрагиваю. Мне оно совершенно чуждо. Я отвожу плечо и открываю дверь.

— Давай, — хрипло говорю я, чувствуя в горле ком размером с Неваду. — Ты здесь простудишься.

***

В комнате тепло, и я понятия не имею, какого хрена мне делать. У меня нет ни пива, ни водки, ни даже чертовой газировки, чтобы предложить Кэсси. Когда она входит в мое дерьмовое жилище и садится на неубранную кровать, я вспоминаю о том, сколько всего у меня нет.

— На что похожа тюрьма? — спрашивает Кэсси и, сняв обувь, усаживается на кровати, скрестив ноги.

Фыркнув, я опускаюсь на другой край койки, как можно дальше от нее.

— Ну, если ты читала мои письма, то должна это знать.

Я смотрю на свои ноги, но это не мешает мне краем глаза уловить то, как мгновенно замирает Кэсси.

Я бросаю на нее быстрый взгляд.

— Что?

Она делает глубокий вдох.

— Письма?

У меня снова это щемящее чувство. И мне это совсем не нравится. Мне хочется, чтобы оно прошло.

— Ну, после своего отъезда я писал тебе каждую неделю.

— Бред, — говорит она, и в ее глазах блестят слезы. — Бред.

Тонет, тонет. Все тонет.

Я утопаю в невозможности происходящего. Дэймон. Ну, конечно. Я убил его жену. Ясно, что он прятал письма. Он трахал свою падчерицу, пока я гнил в тюрьме. Естественно, что он перехватывал все мои сообщения. Какой же я идиот, раз думал, что за восемь лет мои письма остались без единого ответа, что их даже не вернули отправителю.

— Он добрался до них, так ведь? — говорю я. — Он, сука, до них добрался.

Мы оба долго молчим. Кэсси плачет, тушь двумя черными ручьями течет у неё по лицу. Я всю жизнь только и делаю, что заставляю эту девушку плакать.

— О чем в них говорилось? — тоненьким голоском спрашивает она.

Она похожа на несчастную маленькую девочку. Я этого не хотел. Не хотел доводить ее до такого отчаяния.

Я не отвечаю. Кэсси соскальзывает с кровати, и в какой-то момент мне кажется, что она сейчас уйдет. Но она не уходит. Кэсси встаёт передо мной, настойчиво упираясь мне в колени, пока я, наконец, их не развожу, и тогда она растворяется в пространстве между моими бедрами. Она так сильно плачет, что вряд ли вообще меня видит.

— Кэсси, — расстроенно говорю я.

Одной рукой я беру ее за подбородок, а другой вытираю ей слезы. У меня шершавые кончики пальцев, а ее кожа словно бархат, и я очень надеюсь, что не причиню ей вреда.

— В них говорилось, что я очень сожалею, — шепчу я и, прижав пальцы ко рту, чувствую на них солёный привкус её слез. — Что я хотел бы поменяться с ней местами. И что я тебя любил. Люблю.

Она кладёт руку мне на плечо, и я почти отшатываюсь. Почти. Я не знаю, что делать, когда она ко мне прикасается. То, как она до меня дотрагивается, толкает меня к грани безумия. Как будто умом мы оба знаем о том, что я натворил, но наши тела об этом позабыли. У меня в висках стучит кровь. Пульсирует член. Мне нужно на воздух.

Я встаю, решительно беру Кэсси за плечи и отодвигаю ее в сторону. Я нацелился на дверь и морозный воздух, но Кэсси это не волнует. Она преграждает мне путь, глядя на меня так, словно подначивает сделать это снова. Пока не натворил глупостей, я отхожу в сторону и опять пытаюсь ее обойти, и что выдумаете? Она снова не даёт мне пройти. Потянувшись ко мне, она обхватывает меня за шею и притягивает к себе. Наши лица почти соприкасаются. Я чувствую на своих губах ее дыхание; учащённое, почти судорожное. Сердце стучит у меня в груди грёбаным отбойным молотком, моё терпение вот-вот лопнет, словно туго натянутая резинка.

Я так быстро дышу, что, кажется, у меня сейчас будет сердечный приступ, и я умру прямо здесь. От такой близости с другим человеком у меня мурашки по коже. После того, как я восемь лет не прикасался к женщине, даже несмотря на ночь с Дженнифер, иметь к кому-то чувства почти невыносимо. В то же время, я всем своим существом пытаюсь удержаться от того, чтобы не схватить Кэсси и не бросить ее на кровать, потому что именно этого мне и хочется.

Желание и дистанцирование засели во мне словно разно полярные магниты, это заставляет меня вздрагивать от ощущения ее пальцев на моей коже, от ее дыхания у меня на губах, от стальной решимости в ее затуманенных глазах.

Она делает рывок и обрушивается на мои губы. Чувствуя где-то внутри острый укол боли, я жадно целую ее в ответ. Изо всех сил стараясь сорвать друг с друга разделяющую нас ткань, мы скользим руками ниже, к пряжке ремня и пуговицам рубашки. Это так хорошо, что даже больно. Мне хочется вырвать из груди свое гребаное сердце и отдать ей, чтобы прогнать боль.

Я сдёргиваю с нее шарф и швыряю куда-то в другой конец комнаты; в это время она расстегивает на себе джинсы и, уже голая ниже пояса, отпихивает их ногой. Схватив Кэсси за задницу, я притягиваю ее к себе и падаю на кровать. Оседлав мои бедра, Кэсси срывает с меня рубашку, ее лицо оказывается всего в паре сантиметрах от моего. А затем она целует меня так сильно, что у меня из легких исчезает весь воздух, и мне кажется, что я горю. Мой член упирается в её плоть, и она такая влажная, что достаточно мне дернуться, и я, наверное, спокойно в нее проскользну. Я целую ее груди, всасываю в рот сосок и покусываю его до тех пор, пока она не начинает стонать. Я поднимаюсь губами к ее шее…и вот тогда я замечаю у нее синяки.

— Кэсси, — произношу я.

Я слышу, каким резким от тревоги кажется мой голос. От верхней части ее шеи до самой груди проступают темно-синие пятна. Я прикладываю к ним ладонь, и следы точно совпадают с пальцами. Кто-то сделал это с ней голыми руками.

— Кто это сделал? — спрашиваю я, хотя уже знаю, кто.

Знаю, потому что сам их видел. Я видел их в ночь после похорон. Некоторые девушки любят грубый секс, но это нечто большее. Это просто ужасно.

— Это ерунда, — выдыхает Кэсси и, рывком приподняв к себе мое лицо, снова меня целует.

Затем берет в руку мой член и направляет его в себя. Она такая тесная... такая горячая... это почти нестерпимо. Внутри нее я сгораю заживо.

Если бы я мог выбирать себе смерть, она была бы именно такой.

Кэсси двигает бедрами вверх-вниз, трение чертовски сильное. Электризующее.

Мне приходится концентрироваться из последних сил, чтобы тут же в нее не разрядиться. Но на самом краю моего сознания по-прежнему маячат эти синяки. В смысле, черт. Они прямо передо мной. Она скачет на моем члене, прижимается ко мне своими горячими грудями, и я практически задыхаюсь; от ее тихих стонов мне еще трудней сдерживаться.

— Я видел тебя с ним, — бормочу я.

Она не останавливается. Я и представить себе не мог, что буду говорить с Кэсси о подобном, находясь внутри нее. Боже.

— Что ты имеешь в виду? — задыхаясь, спрашивает она.

— Я видел тебя с Дэймоном, — тяжело выдыхаю я. — В окне. Ты с ним трахалась.

— Это не то, что ты думаешь.

Я глубоко в ней по самые яйца, и тут она на короткий миг замирает.

Мне следовало заткнуться. Я должен был сообразить.

— Почему ты с ним? Что с тобой случилось?

— Тебя не было восемь лет, — со злостью говорит она. — А потом ты вернулся.

Её гнев стихает.

— И я так старалась стать той девушкой, которую ты оставил.

— Он твой…

И тут Кэсси ни с того ни с сего бьет меня кулаком в челюсть, да так быстро, что я даже не замечаю движения ее руки, только чувствую, как взвыла моя щека.

— Заткнись, — шипит она, приподнимаясь на бедрах и снова опускаясь на мой член. —Заткнись и трахни меня!

Я потрясён, щека гудит, но ее жестокость только еще больше меня распаляет. Только взгляните на нее. Она просто животное. Мы оба животные. И я решаю, что мне все равно, что она делала в окне, только не сейчас. Я выкидываю из головы все мысли о Кэсси и Дэймоне. Я подумаю об этом после того, как мы здесь закончим.

Некоторым девушкам нравится грубость. Кэсси, от которой я уехал много лет назад, не любила грубость. Она любила цветы, милые глупости и нежные, чувственные занятия любовью. Кэсси, к которой я вернулся, ничего этого не нужно, по крайней мере, не сейчас. Кэсси, к которой я вернулся, требуется нечто гораздо более темное.

— Я близко, — еле слышно бормочу я.

Я приподнимаю Кэсси, пытаясь из нее выйти, пока не стало слишком поздно, поскольку не надел презерватив, и это будет правильно. Но она крепко сжимает бедра и продолжает всё сильнее на мне раскачиваться.

— Я хочу, чтобы ты в меня кончил, — выдыхает она, и я так чертовски возбужден, что впиваюсь ногтями ей в плечи и разряжаюсь прямо в нее.

 

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Кэсси

Когда я просыпаюсь, на улице уже кромешная тьма. Я пребываю на блаженном неведении, которое сопровождается короткими пробуждениями; а затем реальность врезается в меня, словно кувалда.

Дэймон.

Дом.

Черт!

Я поднимаюсь на колени у Лео на кровати и натыкаюсь на него, пытаясь отыскать свою одежду. Господи боже, я вообще ничего не вижу. Я даже не знаю, где здесь свет.

Когда я шарю руками по кровати, просыпается Лео. Я на ощупь нахожу свой лифчик, футболку, шарф и как можно скорее натягиваю все это на себя.

— Что случилось? — хриплым ото сна голосом спрашивает Лео.

— Я не могу найти свои джинсы, — бормочу я и, соскользнув с кровати, начинаю рыскать по полу.

Лео садится, включает фонарик и дает его мне. Я беру фонарик и на какой-то момент возвращаюсь в то утро, когда Лео обнаружил в колодце Карен Брейнард.

— Спасибо, — схватив, наконец, джинсы говорю я.

Мне никак не удается отыскать свои трусики. Думаю, Лео может оставить их себе в качестве памятного сувенира.

— Ты уходишь? — спрашивает Лео, когда я отдаю ему фонарик.

— Да.

Он не слышит, как мое сердце вот-вот взорвется от страха.

— Сколько сейчас времени?

Он шарит в кровати, видимо, ищет свой телефон. Спустя мгновение, он отвечает:

— Шесть двадцать три.

«Блядь»

— Утра?

— Вечера.

— О, слава Богу.

Мы проспали всего пару часов. По графику сегодня я должна была работать в две смены — обычно я заканчиваю не раньше шести тридцати. У меня есть семь минут, чтобы добраться до дома, прежде чем Дэймон придёт за мной в закусочную и поймёт, что меня там нет.

Радуясь, что мои глаза привыкли к темноте, я хватаю свою сумку, нагруженную украденными из Лоун Пайн безделушками.

— Кэсси, — произносит Лео, но я не оборачиваюсь.

— Мне надо идти, — быстро говорю я и, нащупав дверь, открываю ее.

Я задыхаюсь от хлынувшего на меня потока холодного воздуха. Я закрываю дверь и резво шагаю к дороге и далее, к своему дому. Видимость вокруг не ужасная, но и не абсолютная. Мне кажется, что подъездная дорожка все еще пуста, но в этой темноте невозможно сказать наверняка. Я вспоминаю о том, как Дэймон несколько раз мимоходом наводил на жилище Лео перекрестье своего оптического прицела, и внутренне съеживаюсь, представив, как он стреляет в меня, пока я пробираюсь к дому.

— Кэсси! — раздается позади меня голос Лео, на этот раз более настойчивый. — Подожди!

Резко остановившись, я поворачиваюсь на звук его голоса.

«Боже мой, Лео, из-за тебя меня убьют».

Я бросаюсь бежать от Лео. Не думаю, что он последует за мной до самого дома. Не думаю, что он настолько глуп. У меня с плеча падает сумка, тяжелая от награбленных кладбищенских сувениров, мои легкие горят от морозного вечернего воздуха. Выйдя на дорогу, я останавливаюсь, перевожу дыхание и, когда слышу за спиной шаги, чуть ли не срываюсь на крик.

— Кэсси, — говорит Лео, останавливаясь рядом. — Что ты делаешь?

Я со всей силы его отталкиваю.

— Лео, ты втянешь меня в очень серьезное дерьмо! Тебе нужно вернуться домой и перестать меня преследовать.

От моего толчка Лео спотыкается, но он огромный, и у меня бы ни за что не получилось его оттолкнуть.

— В какое дерьмо? — спрашивает Лео и, дернув за мой шарф, обнажает синяки у меня на шее. — Он снова это сделает? Тебе не обязательно туда возвращаться…

— Боже мой, — шиплю я и, рванув на себе шарф, снова наматываю его на шею. — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Оставь меня. Я серьезно.

— Кэсси, если он причиняет тебе боль, мы можем позвонить в полицию…

— Лео! — я снова его отталкиваю, ясно осознавая, насколько хорошо мы просматриваемся на обочине дороги. — Он и есть полиция! Неужели ты не понимаешь? Он может снова засадить тебя в тюрьму.

Глаза Лео полны гнева и непролитых слез.

— Я не могу отпустить тебя туда, зная, что он тебе навредит, — говорит он, его слова становятся резкими.

«Твою мать. Чёрт!»

Я оглядываюсь через плечо, чтобы убедиться, что к нам не приближаются отблески фар.

— Он мне не навредит, — говорю я. — Но, если он увидит нас вместе, он здорово навредит тебе.

Первая часть — полное вранье. Рано или поздно он обязательно мне навредит.

— Я с ним справлюсь, — произносит Лео, пристально глядя на мой дом.

— Справишься с пулей? — резко бросаю я ему. — Справишься с тем, что тебя арестуют? С тем, что вернут тюрьму?

У Лео опускаются плечи.

— Хочешь, возвращайся домой, хочешь, нет, — огрызаюсь я. — Пофигу. Но ради всего святого, не переходи за мной через эту дорогу, иначе это будет нашей последней встречей. Ты меня понял?

Коротко кивнув, он отступает на пару шагов. Я оглядываюсь по сторонам, нет ли поблизости каких-нибудь машин, затем, перебежав дорогу, иду к дому и поднимаюсь по ступенькам на крыльцо.

Сегодня утром я специально не заперла дверь, это часть моего плана. У меня даже нет ключа от моего собственного дома, Дэймон контролирует каждый мой шаг. Не имея доступа к этому месту, я не могу приходить и уходить, когда мне заблагорассудится — намеренный шаг с его стороны.

Повернув дверную ручку, я открываю дверь, и, наконец, оказываюсь в безопасности. В доме кромешная тьма и тишина.

«Спасибо-спасибо-спасибо».

Я переступаю порог, закрываю за собой дверь и, привалившись к ней спиной, чувствую, как у меня в венах пульсирует адреналин.

У меня получилось.

В гостиной вспыхивает лампа. В полной тишине звук кажется просто оглушительным, а свет — невероятно ярким. Я так резко вздрагиваю, что роняю сумку, и все мои находки разлетаются по полу, словно маленькие, подставившие меня предатели.

— Ну, — ухмыляется сидящий на краю дивана Рэй; у него на коленях лежит дробовик. — Вы только посмотрите, кто к нам пожаловал.

 

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Кэсси

Рэй разглядывает меня, словно лежащий на тарелке кусок мяса. Его глаза скользят от моего лица, вниз по телу до самых ног и обратно, после чего мне кажется, будто меня с головы до ног вымазали маслом.

— Рэй, — вяло произношу я.

— Ка-ссан-дра, —глумится он, расплывшись в широченной улыбке.

Он встаёт и, закинув ружье на плечо, приближается ко мне. Я хватаюсь за дверную ручку, быстро её поворачиваю и тяну на себя, но Рэй быстрее. Мгновенно оказавшись передо мной, он свободной рукой захлопывает дверь и, не двигаясь с места, отрезает мне путь.

Я нервно сглатываю. Блядь.

По-прежнему улыбаясь, Рэй морщит нос.

— От тебя. Воняет. Сексом.

У меня душа уходит в пятки. К горлу подступает тошнота. Комната кружит перед глазами, пока я смотрю мимо человека, зарывшего тело Дженнифер. На человека, приставившего к моей голове пистолет после того, как я скатила ее в яму. На человека, которого я боялась с шестнадцати лет, с тех самых пор, когда он впервые сжал в своей липкой ладони мою руку и слишком долго ее не отпускал.

Мне так страшно, что я даже не могу говорить.

Ухмыляясь, Рэй убирает руку и вытаскивает из джинсов мобильный. Он набирает номер, подносит телефон к уху и, гримасничая, изучает мое лицо. Его развлекает мой страх. Он... как бы это сказать? Ликует. Думает, что выиграл, но я даже не знаю, в какую игру мы играем. Я слышу на другом конце телефона голос, и правда, кто бы еще это мог быть?

— Тебе лучше вернуться домой, братишка, — говорит Рэй Дэймону. — Я нашел твою девушку. Думаю, она хочет кое-что рассказать тебе о том, кто засовывал в нее свой член.

Дэймон говорит что-то, что отвлекает Рэя. Я понимаю это по тому, как стекленеют его глаза, и он слегка от меня отворачивается. Я в ловушке у двери, но если мне удастся прошмыгнуть мимо него, то я смогу убежать на кухню.

Рэй заканчивает разговор. Черт.

На кухне есть острые предметы. Ножи.

Блядь. Чем бы все это ни закончилось, будет кровь.

Я как можно сильнее бью Рэя в пах. У него эрекция. Думаю, мне не стоит удивляться. Все это возбуждение от того, что он прижал меня в собственном доме без Дэймона, который мог бы его остановить. Рэй сгибается пополам и стонет.

— Ты чертова сука! — роняя телефон, рычит он.

Он вытягивает руку, чтобы меня поймать, но я вырываюсь из его хватки, изо всех сил толкнув его локтем в бок.

Я бегу на кухню, плечо пульсирует, мозг вопит.

«Нож! Нож?»

Нож. Я отыскиваю самый острый в доме клинок, которым случайно порезалась, когда к нам приходил Крис, и размахиваю им перед собой. Рэй бросается на меня, дробовик по-прежнему у него в руке, направлен в пол.

Если бы я только могла забрать у него пушку.

Если бы только могла добраться до пушки.

Если б только могла.

«Блядь»

— Отдай мне это, — протягивая руку, говорит мне Рэй, словно я какой-нибудь вздорный ребенок, стащивший после обеда лишнюю порцию шоколадного мороженого.

Я делаю вид, что сдаюсь и, ослабив запястье, отдаю нож Рэю. Посмеиваясь, он приближается ко мне на расстояние удара и протягивает руку.

Я не отдаю ему нож. Я со всей силы вспарываю ему ладонь.

«Пошел ты на хер, придурок. Как будто я отдам тебе свое единственное оружие».

Рэй рычит, его лицо становится красным, как свёкла.

— Бллляяяядь! — бесится он, брызжа на меня слюной.

Я отступаю, но недостаточно быстро. Рэй больше-сильнее-быстрее меня, и его окровавленная рука уже так крепко сжимает мне запястье, что, похоже, у меня сейчас треснет кость. Запястье пронзает мучительная боль, и я, судорожно хватая ртом воздух, борюсь с цепкой хваткой Рэя. Боль острая, жгучая, она обагрена кровью, льющейся по всей моей руке из глубокой раны Рэя.

— Ты, блядь, меня порезала?! — бесится он.

Нож с грохотом падает на пол, и он отпускает мое вывернутое запястье. Я разворачиваюсь, чтобы убежать, но в этот момент он вскидывает над моей головой приклад дробовика. Я чувствую сильный удар по затылку, и мне в волосы начинает просачиваться липкое тепло. Мир вокруг расплывается и шипит, но для меня это почти облегчение. Я опускаюсь на четвереньки, словно молюсь этому нависающему надо мной кровожадному Богу. Пытаюсь отползти, но мое зрение сужается до маленьких точек, и глаза начинает заволакивать черная дымка. Рэй пинает меня по ребрам, так сильно, что я падаю на спину. Переступив через меня, он удерживает меня на месте, и сквозь ткань джинсов я ощущаю тепло от его кожаных ботинок. Он все, что я вижу своим тоннельным зрением. Рэй. Он больше не улыбается.

«Что он со мной сделает?»

— Так вот, где ты была, — удивляется Рэй, держа в руке игрушечную машинку и покручивая кончиком пальца ее колесики. — На экскурсии. Похоже, ты прихватила сувениры.

Я гляжу на утонувшую в его большой ладони машинку. Снизу на ней нацарапаны корявые буквы. Они слишком далеко от меня, чтобы их прочитать, но я и так знаю, что там написано.

«ДЭНИЕЛ».

***

Открыв глаза, я чувствую в голове такую резкую боль, что меня слегка мутит. Но я на спине, и желчи больше некуда деваться. Поэтому я проглатываю её обратно. Она обжигает мне горло.

Мне холодно. У меня болят руки, они связаны у меня над головой, и когда я пытаюсь ими пошевелить, ничего не происходит. Я снова дергаю, уже сильнее.

«Блядь».

Я привязана к столу, но хуже всего то, что под столом проходит веревка или что-то не менее крепкое, что тянется от запястий к каждой из моих лодыжек. Когда я двигаю запястьями, затягивается веревка вокруг лодыжек. А если пытаюсь оторвать от ножек стола свои ноги, то крепче завязывается веревка на запястьях.

Я дергаю за веревки, кручу и так, и эдак, но это бесполезно. Каждый рывок только туже их затягивает. Я связана и полностью обездвижена, словно приготовленная на День Благодарения жареная индейка. На холодильнике стоит собранная Дэймоном коллекция игрушек с качающимися головами. Предметы коллекционирования все как один насмехаются надо мной своими неестественно большими глазами, фальшивыми улыбками, глупой иронией.

Краем глаза я замечаю Рэя. Повернув голову, я вижу, как он садится на стул и рывком придвигается ко мне.

— Ты меня здорово задела, — глядя на ладонь, бормочет он. — Ты грёбаная сука, тебе это известно?

Он смеется, но потом его смех переходит в бешенство. Он протягивает руку и прижимает к моему рту свою истекающую кровью ладонь. Не успеваю я сжать губы, как мне в рот попадает теплая кровь. Вкус такой, словно я лизнула пепельницу, полную грязи и старых медяков. Меня тошнит, Рэй впивается ногтями мне в щеки, и я пытаюсь вывернуться из-под его руки.

— Что, понравилось? — рявкает он и резко встает, от чего позади него с грохотом падает стул. — Ты сумасшедшая сука. Это твоя вина. Твоя вина.

Сменив хватку, он зажимает мне ноздри и одновременно прикрывает рот. Я судорожно дышу ему в руку, герметично запечатавшую мне лицо, пытаюсь отыскать воздух там, где его нет.

— Хочешь, чтобы я убрал ладонь? — спрашивает он.

Его темные глаза совершенно безумные, зрачки расширенные. Когда я смотрю в эти огромные, пустые, полуночно-черные зрачки, мне кажется, что я вглядываюсь в саму преисподнюю.

Я неистово киваю, умоляя глазами.

«Пожалуйста, дай мне вздохнуть».

Он еще сильнее прижимает руку, глубже впиваясь в меня ногтями. Словно мне пытается содрать лицо медведь. Он терпеливо ждет, глядя, как я борюсь с его хваткой, как начинаю бесконтрольно и отчаянно содрогаться всем телом, желая лишь глотка кислорода. Комната начинает вращаться, в глазах темнеет.

Если я снова отключусь, то не знаю, очнусь ли снова. Может, я просто умру. Может, вот и всё.

Мне не хочется умирать вот так. Не здесь. Не сейчас. Не с Рэем.

В груди начинают пульсировать легкие. Я, наверное, похожа на выброшенную из воды и задыхающуюся на воздухе рыбу с раздувающимися жабрами.

— Если я уберу руку, ты будешь себя хорошо вести. Идёт?

Я снова слегка киваю. Он убирает руку, и я, отвернувшись от него, судорожно хватаю ртом воздух. Все, что я чувствую — это вкус крови, ноющую в связанных руках молочную кислоту, мертвый вес свешивающихся с края стола ног, жжение в легких от долгого кислородного голодания.

— Я, блядь, говорил брату, что ты станешь проблемой, — произносит он и, схватив рулон бумажных полотенец, обматывает руку толстой самодельной повязкой. — Я, блядь, ему говорил. Думаешь, он послушал?

Он бормочет это себе и мне, и если он меня не убьет, я даже не знаю, кто из нас двоих больше удивится.

— Где это чертово «ПБР»? — разъярённо спрашивает он, вновь исчезая из поля зрения. (ПБР — сокращение названия марки пива «Pabst Blue Ribbon» — прим. пер.)

Я слышу, как открывается и захлопывается дверь холодильника. Серьезно? Я привязана к столу, а ему хочется гребаного пива?

Я слышу, как он топает в гараж. Как только он покидает кухню, у меня из груди вырываются сдавленные рыдания, непрошеные и неожиданные. Изо всех сил пытаясь сдержать слезы, я закусываю внутреннюю сторону щеки. Для таких людей, как Рэй, плач — это оружие. Каждая пролитая слеза — дополнительный гвоздь в твой гроб.

Интересно, удостоюсь ли я гроба, или меня просто сбросят в землю рядом с Дженнифер.

Интересно, он перед этим меня убьет или похоронит заживо.

Есть над чем поразмыслить.

И вот он возвращается. Швыряет на стол прямо у моей головы упаковку пива, от чего я вздрагиваю. Глядя на меня, словно оценивающий свою жертву хищник, он выхватывает из упаковки одну бутылку и, открыв ее, делает глоток пива. Он отставляет бутылку. Его импровизированную повязку пропитывает выступивший на стекле конденсат, и бумажное полотенце тут же становится красным.

— Никакого, блядь, толку, — бормочет он и, сняв с ладони промокшее красное полотенце, отбрасывает его в сторону.

— Итак, — говорит Рэй, почёсывая щетинистый подбородок. — Что же нам с тобой делать?

 

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Кэсси

«Что же нам с тобой делать?»

Его ухмылка все говорит за него. Он уже решил, что будет со мной делать. Просто ему хочется посмотреть понимаю ли это я.

— Что с тобой случилось, что ты стал таким? — шепчу я.

Рэй на секунду замирает, и его улыбка слетает с лица. Он вытаскивает из кармана рубашки всё ту же машинку и бросает её в меня. Она падает мне на грудь, и, если приподнять голову, мне видны проступившие на ее металлическом корпусе крошечные следы ржавчины.

— Что со мной случилось? Что со мной случилось.

Он достает из кармана джинсов медицинские ножницы и, шагнув ко мне, так сильно впивается мне в бедро большим и указательным пальцами, что я вскрикиваю. Я знаю, что это медицинские ножницы — такие металлические штуковины с выгнутыми на концах лезвиями, чтобы, удаляя с кожи ткань, случайно не порезать человека. Мне это известно, потому что я видела, как в больнице после аварии ими срезали одежду с моей матери.

Подняв голову повыше, я вижу, как он в считанные секунды превращает мои джинсы в клочки темно-синей ткани.

— Что ты делаешь? — всхлипываю я.

— Дорогая, тебе нужно беспокоиться не о том, что я делаю, — говорит он, закончив свою работу. — А о том, что я собираюсь сделать.

Он посмеивается.

Я учащённо дышу.

Воздух холодный, я голая ниже пояса, и он прав — от того, что он собирается сделать, меня бросает в дрожь. Я трясусь на столе всем телом, словно у меня припадок. Каждый раз, когда я судорожно втягиваю в себя воздух, у меня на груди подпрыгивает лежащая на ней игрушечная машинка. Срезав у меня ниже пояса всю одежду, Рэй берет свое пиво и, с ухмылкой глядя на меня, неспешно его потягивает. Как будто мы с ним в баре на свидании, и он вовсе не собирается изнасиловать меня и убить.

Мне холодно, я полуголая, и не верю, что это происходит со мной. Брыкаясь, словно дикое животное, я чувствую, как Рэй хватает меня за бёдра и резко разводит их в стороны. Так легко, словно это ерунда, словно он рвет напополам клочок бумаги. Я так истошно ору, что спокойно заткнула бы за пояс Дженнифер с ее предсмертными воплями.

— Нет! – кричу я.

«Блядь»

Я ору изо всех своих сил, истошно и пронзительно. И хотя я и сказала Лео никогда больше не приближаться к этому дому, я очень надеюсь, что он меня не послушал.

— Пожалуйста. Пожалуйста. Нет.

Мне не хотелось умолять, но сейчас я умоляю.

«Пожалуйста, не надо».

Впрочем, от этого никакого толку.

Насмешливого Рэя внезапно сменяет разъяренный, бешеный Рэй. Он бьет меня по лицу, и так сильно, что из глаз сыплются искры. Не успеваю я прийти в себя, как он запихивает мне в рот скомканный кусок джинсовой ткани, грубый обрезок того, что когда-то было моими джинсами. Я давлюсь, пытаясь вытолкнуть ткань языком, но она не двигается с места, принимает форму моего рта и от этого к горлу подступает тошнота.

— Не стоило этого делать, — злобно говорит Рэй. — Думаешь, твой герой-любовник из той трущобы тебя спасет? А? Думаешь, в эту дверь вломится мой брат и меня остановит?

Он допивает пиво и, наклонившись ко мне, выплевывает жидкость прямо мне в лицо. Я пытаюсь как-нибудь отстраниться, но мне некуда деться, и в результате я только ударяюсь затылком об стол. Согревшееся во рту у Рэя пиво затекает мне в глаза и нос, стекает по лицу и попадает в уши.

— Лежи смирно, — велит он и, плюнув себе на ладонь, с размаху прижимает ее к тому месту, где должны быть мои трусики.

Где бы они были, не оставь я их где-то в постели у Лео.

— Лежи смирно, или получишь то, что заслуживаешь, так же, как получила твоя мать.

«Моя мать?»

Я не лежу смирно. Я сопротивляюсь. Борюсь. Рэй тщетно пытается в меня проникнуть, но у него не получается. Это все равно, что доставать из вазочки последний шарик мороженого. Он постоянно выскальзывает, ты его ловишь, но никак не можешь поймать своей ложкой.

Кругом кровь, пиво, слюна, и Рэй не может поймать ложкой мороженое, не может засунуть в меня свой член. Да и как, если я брыкаюсь, словно дикое животное. Он бьет меня, но я не перестаю сопротивляться. Он орёт мне в лицо:

— Лежи. Смирно!

Но я не перестаю сопротивляться.

Явно раздражённый, он берет кухонное полотенце и прижимает его к моему лицу. Ну, не так уж и плохо. Мне ничего не видно, но хотя бы не больно. Затем он выливает на ткань холодное пиво, от чего она тут же прилипает к моему рту и носу. Поэтому, когда я пытаюсь сделать вдох, в меня устремляется обжигающая жидкость. Он хватает меня за подбородок и задирает его так, что жидкость легко затекает мне в ноздри. Это быдляцкая пытка водой. Все равно, что посреди зимы окунуться головой в Ган-Крик и не выныривать. Только это еще хуже. Потому что как только я пытаюсь сделать вдох, то захлёбываюсь пивом, которое затекает мне в ноздри сквозь герметично закрывающую мое лицо ткань.

Меня вот-вот утопят в моем собственном доме, без единой капли воды, и я ничем не смогу этому помешать.

— Я без проблем трахну тебя и мертвой, если ты этого добиваешься, — говорит Рэй, и пока я давлюсь, стаскивает с моего лица влажную ткань. — Лежи. Смирно.

Я лежу смирно.

— Хорошая девочка. Ты быстро учишься.

Рэй проталкивается в меня. Жуткий звук скрежета его зубов, сопровождается только моими сдавленными рыданиями. Это больно. Кряхтя, Рэй врезается в меня взад-вперед, словно тупая пила в дерево. Взад-вперед.

Взад-вперед.

Я лежу смирно. Пиво огненными линиями прожигает мне грудь, пазухи моего носа. Каждый раз, когда Рэй вколачивается глубже, веревка сильнее вонзается мне в кожу, обжигая запястья и лодыжки. Повсюду огонь.

Я уступаю боли. Она накрывает меня, словно волна, словно цунами. Тонуть — это то еще удовольствие, но как только перестаешь этому сопротивляться, становится легче.

Покинув свое тело, скинув его с себя, словно грязное платье, и оставив на полу, я парю под потолком и наблюдаю. И жду. Пожалуйста, быстрей. А что «быстрей», не совсем понимаю. Чтобы он закончил. Чтобы меня убил. Или чтобы кто-то открыл входную дверь.

«Тебе лучше вернуться домой, братишка», — так сказал Рэй, когда звонил Дэймону.

Когда был этот звонок? Десять минут назад? Час? Я потеряла счет времени. Не знаю, сколько я пролежала на столе без сознания, пока Рэй связывал мне конечности и смотрел, как я сплю. Не знаю, сколько он меня трахал. Я знаю лишь то, что Дэймон давно уже должен быть дома.

Вот уж не думала, что однажды буду с нетерпением ждать, когда же появится худший из моих кошмаров и спасёт меня.

Впрочем, я не думала и о том, что меня когда-нибудь привяжут к моему собственному кухонному столу, к тому самому, за которым я каждое утро ем хлопья, по вкусу напоминающие кислое молоко и ложь, а мой не-дядя изнасилует меня до смерти.

Кое-что ты и представить себе не можешь, пока это с тобой не произойдёт.

И тут появляется он... здесь. Здесь. Стоит на кухне, его яркие голубые глаза широко распахнуты, рука на кобуре.

— Рэй.

Можно подумать, Рэй остановится.

Ничего подобного.

— Рэй!

Рэй. Не. Останавливается.

Мне хочется закричать, но я не могу.

«Помоги мне. Пожалуйста, помоги. Спаси меня от этого человека».

Но он этого не делает. Он, блядь, просто стоит и смотрит так, словно вот-вот заплачет.

Рэй ненадолго прерывает свой долбёж, чтобы повернуться к брату и отхлебнуть глоток пива. Какой же наш Рэй многофункциональный, справляется одновременно с кучей дел. Я мычу сквозь набитую в рот ткань, пытаясь перетянуть на себя внимание совершенно охреневшего шерифа полиции, который должен немедленно застрелить Рэя, если у него ещё остались хоть какие-то моральные принципы.

— Я застукал ее, когда она тайком прошмыгнула в парадную дверь, — задыхаясь от напряжения, говорит Рэй. — От нее воняло, как от грязного спермосборника, так ведь, милая?

Он так сильно тычет пальцем мне в живот, что я вскрикиваю.

— Она пришла прямо из трейлера этого говнюка. Без трусов, но со «взбитыми сливками» на память о нем.

Рэй поворачивается ко мне.

— Что, думаешь, я не удостоверился прежде, чем начал тебя трахать?

«Пожалуйста-останови-его. Дэймон! Ты-должен-мне-помочь. Пожалуйста. ПОЖАЛУЙСТА».

Мои слова — одна сплошная неразборчивая путаница, заглушенная торчащим у меня во рту кляпом. У меня в глазах мольба. Но Дэймон не слышит.

— Присаживайся, братишка, — говорит Рэй, снова принимаясь за дело и врываясь в меня так сильно, что я вскрикиваю. — Возьми себе пива. Давай отымеем эту сучку, прежде чем ее закопать.

Рэй берет медицинские ножницы и, разрезав на мне рубашку и лифчик, бросает на пол обрывки ткани. Теперь на мне ничего нет. Мои соски сжимаются от холода. Лишившись последней защиты, я дрожу еще неистовее.

На мне столько же одежды, как в тот день, когда я родилась, и, наверное, столько же крови.

Я в недоумении смотрю на Дэймона. Мой страх расцветает, сердце стучит злобно и быстро, и он превращается в растекающийся по венам гнев, в горячую и густую ярость. Я вижу, как он садится. Чувствую его волнение по тому, как он потирает рукой щетинистый подбородок. Как он смотрит в то место, куда снова и снова вколачивается Рэй, и ничего не делает.

Наконец, он опять переводит взгляд на мое лицо, и тогда я понимаю: это мое наказание. Мой урок. Я нарушила правила игры. Пошла к Лео. И теперь должна за это заплатить.

Дэймон выглядит больным. Интересно, как выгляжу я. Вся в крови и пиве, и со стремительно опухающим от ударов Рэя лицом.

— Помнишь, Дэнни? — тяжело дыша, произносит Рэй, продолжая вонзаться в меня. — Помнишь, как хорошо нам было вместе? Держу пари, мы могли бы сделать это одновременно. Как в старые добрые времена.

Он назвал его Дэнни.

— Заткнись, Рэй, — рявкает Дэймон.

Рэй не перестаёт.

— После той сучки из наркоманской речки мы с тобой больше не трахали одну девчонку на двоих, — говорит он и, обхватив руками мое горло, сильно его сжимает.

То, что осталось от меня в моем теле — этот крошечный кусочек Кэсси — начинает задыхаться, глядя на Дэймона с мольбой в глазах.

— Помнишь?

«После той сучки из наркоманской речки мы с тобой больше не трахали одну девчонку на двоих».

Что-то в этом заявлении не дает мне покоя, и я мысленно откладываю его про запас, чтобы попозже над ним поразмыслить. Если, конечно, доживу до этого «попозже».

Я вижу, как Дэймон, тянется за чем-то позади себя. Я снова под потолком. Парю. Ничего не слышу и не чувствую. Я могу лишь парить и ждать, когда все это кончится. Внезапно я начинаю скучать по своим снежинкам. Чувствую неодолимое желание что-нибудь посчитать. А у Рэя есть выдержка, это уж точно. Я была уверена, что он не продержится и пары минут. Но он всё наяривает и наяривает, неустанно, взад-вперед. Сдавившие горло пальцы отбирают у меня воздух, отбирают у меня жизнь.

И вдруг, ни с того ни с сего, вся комната взрывается, и меня нещадно забрасывает обратно в мое истерзанное, обнаженное тело.

По крайней мере, именно так всё выглядит. Внезапно рядом с моим ухом раздается глухой хлопок. Голова Рэя разлетается, как арбуз под отбойным молотком, и вокруг того места, где он стоял всего секунду назад, разлетаются брызги крови и ещё какой-то жижи. Я чувствую, как он выходит из меня, а затем то, что от него осталось, с грохотом падает на деревянный кухонный пол.

Рэй исчез — просто испарился — и теперь у стола стоит Дэймон, держа в одной руке пистолет с привинченным к стволу глушителем. Неудивительно, что звук оказался негромким. Но услышал ли его из своего дома Лео? Очень сомневаюсь. Надо мной нависает Дэймон, внезапно у него руке появляется нож, и он взмахивает им у меня над лицом.

Я визжу. Я и так вся в какой-то непонятной жиже — в том, что осталось от Рэя — а теперь ещё и Дэймон собирается заколоть меня до смерти?

— Я ничего тебе не сделаю, — шипит он и высвобождает мои запястья.

Они все еще связаны, но уже не прикреплены к проходящей под столом веревке, которая фиксирует мои лодыжки. Под лезвием веревка рвётся, и я инстинктивно обхватываю себя руками, чувствуя в плечах неописуемую боль. Как будто кто-то отрезал мне руки ржавым ножом для масла, а потом пришил их обратно.

Дэймон обходит вокруг стола и освобождает от веревок мои лодыжки. Я притягиваю колени к груди и, соскользнув с залитого кровью и пивом стола, падаю вниз на что-то мокрое.

Я лежу на полу в тёплой жиже, обхватив руками колени. Я поворачиваюсь и, увидев половину головы Рэя, дико ору в свой кляп. У меня такое чувство, что мои глаза вот-вот выскочат из орбит. Повсюду кровь. Я в ней лежу, она забрызгала мне лицо и руки, я вся в крови и мозгах Рэя.

В том, что осталось от Рэя.

Дэймон подхватывает меня под мышки и приподнимает в сидячее положение.

— Обещаешь вести себя тихо? — спрашивает он.

Я лихорадочно киваю, и он достает у меня изо рта зажатую там ткань. Как только он ее вытаскивает, я нагибаюсь, и меня выворачивает. У меня распущены волосы, и я почти уверена, что испачкала их рвотой, но мне плевать. Мне вообще на всё плевать.

Ни на секунду не сводя глаз с Рэя, чтобы он вдруг не ожил и не прикончил меня, я на четвереньках пячусь от него назад. Я чувствую, как сзади меня подхватывают руки Дэймона, и рывком поставив на трясущиеся колени, с тихим звуком разрезают веревку у меня на запястьях.

Он удерживает меня над полом, и я повисаю на нем, прижавшись спиной к его груди. Откинув голову ему на плечо, я никак не могу найти в себе силы и попытаться убежать, даже при том, что он, скорее всего, сейчас меня застрелит. Даже при том, что он убийца.

«Наверное, я в шоке», — думаю про себя я.

Я окоченела, и не только от сильного холода. Мне никак не удается пошевелить ногами. Не удается включить свой мозг и решить, что делать дальше. Я не свожу глаз с Рэя, с его головы, которая просто разлетелась на части, словно набитая кусочками арбуза пиньята.

— У меня есть один вопрос, — шепчет Дэймон. Его рот так близко к моему уху, что я чувствую, как он задевает зубами мочку уха. — Это правда, то, что он сказал про Лео?

Мое молчание всё говорит за меня.

— Ох, Кэсси, — с горечью говорит Дэймон. — Я из последних сил стараюсь сделать тебя счастливой. А ты так меня расстраиваешь.

Его нежные руки становятся безжалостными. Одной он, словно тисками, держит меня за плечо. Другую запускает в мои спутанные волосы и, сжав в кулаке окровавленные пряди, рывком поднимает меня на ноги.

— Ч-что ты делаешь!? — взвизгиваю я, пытаясь убрать со своей головы его руку.

Такое чувство, что он собирается сорвать с меня кожу до самых костей, содрать мне лицо и оставить один безликий череп.

Я начинаю неудержимо дрожать всем телом. Потому что мне казалось, что все уже закончилось. Что теперь я в безопасности. Только вот ни в какой я ни в безопасности. Я просто поменяла одно чудовище на другое. Есть какая-то причина, по которой они притворялись братьями. Кто-то много лет назад увёз Дэймона, посадил его в машину и уехал, а потом с ним произошло нечто настолько страшное, что Дэймон так и не вернулся домой. Не обратился в полицию и не сообщил, что выжил. Выжил после чего? Что могло случиться с десятилетним мальчиком, что он превратился вот в это? Что там было такого ужасного, что он предпочел иметь собственную могилу, лишь бы не признаваться, что он жив?

Он тащит меня за волосы в ванную. На самом деле, это жутко больно, когда тебя тащат за волосы. Я все еще в ошмётках Рэя, в его крови и кусочках мозга, к тому же вся липкая от того, что мне на лицо несколько раз вылили «Пабст». Оставляя тянущийся за мной ярко-красный след, Дэймон волочёт меня вверх по лестнице, по совершенно белой плитке, а затем заталкивает в маленькую душевую кабинку. Я неудачно падаю, и всё тело от колен пронзает острая боль. Только я напоминаю себе о том, что всё всегда может стать еще хуже, как на меня из душа ледяным потоком обрушивается холодная вода. Очень холодная. Очень, очень холодная. Сейчас зима — опустись температура еще на несколько градусов, и у нас в доме замерзнут трубы.

Я пытаюсь закричать, но из меня вырывается лишь слабый шепот. Я так замерзла. Так потрясена. Так устала. Я не могу издать и звука. Дэймон дотягивается до меня и пихает головой в непрекращающийся поток ледяной воды. Я судорожно хватаю ртом воздух и, увидев, как кружится вокруг сливного отверстия смытая с меня кровь Рэя, начинаю задыхаться.

— Посмотри на меня, — рявкает Дэймон.

Я смотрю на него.

Здесь все такое белое: белая плитка, белый потолок, белые полотенца. Даже белки глаз Дэймона. Но эти радужки пригвождают меня к полу душевой кабины, словно иголка мертвую бабочку. Такие лазурно-голубые. Раньше голубой был моим любимым цветом. Но это раньше. Теперь я ненавижу этот цвет. Теперь мне хочется отречься от неба и океана, потому что они напоминают мне о Дэймоне Кинге.

«О Дэниеле К