1.

"Джон Гризли рыча пинал хлипкую дверь в бунгало рейнджера Криса, пока не сообразил, что того, возможно, нет дома. А когда сообразил, разъярённо взревел: он уже трое суток уходит и от законников, и от лихих ребят Боба Кувалды. Все решили, что Джон виноват, и только рейнджер знает всю правду. А его нет. Но сдаваться Джон Гризли не собирался. Он любовно огладил на себе броню из смертоносного оружия и, развернувшись, пнул дверь напоследок. Успел шагнуть лишь на ступень вниз, когда дверь за спиной суховато заскрипела. В следующий миг дула четырёх огнемётов уставились в тёмную щель… Джон Гризли не зря считался лучшим охотником в Федерации. На крупную дичь. Для кого как, а для него вместе с темнотой из бунгало потекла струйка сладкого, до тошноты, запаха свежей крови. Ещё секунды — и он уверился, что в доме движения нет. Но, входя, огнемётов не опустил… Лучше бы не входил! На боковой стене высокого камина, прибитый за кисти, висел сам хозяин. Джон Гризли засопел, собираясь снова взреветь — уже с отчаяния, как вдруг почуял: на бунгало со всех сторон надвинулось нечто. Будто грозовая туча опустилась. Догнали, гады. С трупом на руках прихватили…. В мёртвой тишине дома ещё ничего не слышно, но не зря же он охотник… К четырём стволам Джон Гризли добавил парочку гранатомётов и прощально взглянул на рейнджера Криса. И принялся ругаться чернейшим матом: хозяин, казалось бы, мёртв, но изо рта, полуоткрытого от боли, до сих пор сочится кровь. Джон Гризли зарычал и, придерживая тело Криса за грудки, выдрал из каминного камня металлические стержни. "Заложник! — мелькнула лихорадочная мысль. — Возьму как заложника, а как подлечу-подштопаю — он всё и расскажет!" Джон Гризли взвалил рейнджера на плечо и поспешил к двери, за которой ждал его звездолёт…"

— Чего?.. Разве звездолёт был? — озадачился Дормидонт Силыч, легонько колыхаясь над торшером.

— Был! — авторитетно подтвердил бывший агент КГБ Глеб Семёнович. — Только не громоздкое чудовище, о котором вы подумали, а небольшое, но весьма маневренное судёнышко полувоенной конструкции. По размерам — катер.

— А вёрткий какой — страсть! — восхищался Касьянушка, имевший слабость к самым разным механизмам.

— Щас! Щас! — жарко прошептал Линь Тай. — Ой, какой драка будет!

Лёхин записывал свой сон. На столе дрых чёрно-белый Джучи, время от времени бдительно приоткрывая недремлющее зелёное око. Ближе к тетради сидел домовой Елисей и держал за шкирку Шишика, которому не терпелось удрать на потолок. Вокруг и над столом плавали привидения.

Первые десять строк Лёхин записал сам — остальные со слов активных зрителей сна. Он давно махнул рукой на Шишика, служившего телекамерой и передающего фрагменты снов, да ещё с удивительными подробностями, всем параненормальным народам. Главное, что, слушая пересказы собственных снов, Лёхин сразу вспоминал их. А сны становились всё длиннее и сложнее — с тех пор как он начал их записывать. Бывали сюжеты путаные, как обычно, которые раньше тут же забывались. А иногда снились и такие логичные, что хоть сейчас садись и роман пиши.

Шишик, потолочное существо с неопределёнными, но весьма обширными талантами, перестал дёргаться в крепком кулачке домового и затаился. Елисей не заметил небывалого смирения подопечного: слишком увлёкся спором с Касьянушкой, могут ли быть на космических судах домовые или привидения. По мере спора Елисей всё ниже и ниже опускал руку с Шишиком — и вскоре лохматая "помпошка" очутилась над кошачьей головой. Дождавшись, когда Джучи в очередной раз откроет глаза, "помпошка" схулиганила: раззявила зубастую пасть и дурашливо свела глаза к носу. Оскорблённый кот шарахнул лапой по кулачку Елисея. Торжествующая "помпошка" от удара шмякнулась на плечо Лёхина и быстро-быстро засеменила прятаться в кармане рубашки. От Лёхина, если что, сбежать легче, чем от домового.

Елисей только хмыкнул вслед беглецу. Спорить с Касьянушкой оказалось интереснее, чем ловить своевольного Шишика… Да и на что? Сон-то хозяйский, почитай, весь по косточкам разобрали, всё увидели и обсудили. Хозяину только дописать осталось.

На краешке кармана Шишик замер, таращась на подбородок хозяина. Лёхин явно находился в затруднении. Он вновь тщетно ловил смутные тени недавнего сна, но вспомнить целостную картину не мог. Это его жутко раздражало, тем более что Линь Тай с агентом обсуждали детали последующей драки Джона Гризли с его преследователями, а память человека упорно доказывала, что драки не было. Джон Гризли выскочил из бунгало с рейнджером на плече. Затем секунды сонной тьмы, а дальше — Джон Гризли улепётывает от врагов на космическом катере.

Шишик вернулся на плечо хозяина как раз в тот момент, когда злость уже переполнила Лёхина и он готов был наорать на призраков, а тут ещё Дормидонт Силыч вылез с восторженными комментариями по единоборству Джона Гризли с целой толпой… Цепляясь за белые, коротко стриженные волосы хозяина, "помпошка" влезла на макушку человека, уселась поудобнее, словно в ожидании поездки, и со вздохом нахохлилась.

Лёхин собирался оборвать восторги Дормидонта Силыча вопросом: "Как может даже такой человек, как Джон Гризли, драться против один против неорганизованной толпы? Как уцелеет бедняга рейнджер, если, в отличие от своего бронированного спасителя, он совершенно беззащитен для любого рода оружия? Ведь сейчас Джона Гризли атакуют не представители закона, это они могли пощадить коллегу рейнджера…"

Неясные тени внезапно обрели чёткость, и Лёхин сразу получил все ответы на все вопросы, а ручка, казалось, сама запрыгала по тетрадной странице: "Перед дверью из бунгало Джон Гризли чуть стянул с себя вялое тело Криса и пристегнул его ремнями к плечу и поясу. Всё, теперь руки свободны. Правда, пришлось расстаться с плечевым миномётом, но, быстренько припомнив расстояние от дома до звездолёта, Джон почти утешился. Затем Джон обеспечил Крису минимальный уровень защиты: нажав кнопку на поясе, включил силовое поле на полную мощность. Энергии пояса хватит на три минуты, учитывая предельно высокий уровень поля. Но Джон Гризли надеялся преодолеть нужное расстояние за полминуты… Мёртвая тишина в бунгало… Мёртвая — за дверью. Если бы Джон не чувствовал, как давит на домишко рейнджера присутствие огромных кораблей, он бы и не подумал о мерах предосторожности. Но сейчас живо представил: вот он, с беднягой рейнджером, выходит на ступени крыльца — атакующий залп огнестрельно-лучевого оружия — и от них двоих остаются только пятна сажи на ступенях. А затем сгорает дом, и на свете недолго будут помнить отличного охотника и его хорошего знакомца… Джон Гризли проворчал что-то невнятное, точно медведь, обнаруживший, что любимый малинник полёг под хлёстким ливнем летней бури, и осторожно начал открывать дверь. Он кожей почуял, как напряглись наблюдатели вокруг дома, как они резко начали вонять потом, когда их хлипкие ручонки вцепились в оружие. И Джон Гризли оскалился и выстрелил в щель минкой-невидимкой. Размером со сливу-дикушку, она теряет невидимость, лишь соприкоснувшись с твёрдой поверхностью. Можно, конечно, обнаружить её полёт, имея изощрённый слух профессионального охотника. Но среди тех, кто гнался за Джоном, таковых нет. Так что минка благополучно долбанула пригорок, который торжественно взлетел вверх и в стороны и за которым сразу обнаружились Джоновы преследователи. Слава звёздам, не законники! Только Боб Кувалда мог так беспечно рисковать жизнью своих людей… Джон Гризли ногой выбил дверь и зашагал сильнодействующим фонтаном огня и пуль, убивая и добивая… Он уже надеялся благополучно добраться до катера, как вдруг левая штанина задымилась. Так, силовое поле приказало долго жить. Неужто закончилась энергия? Или эти ублюдки обзавелись антиполевой установкой? "Джон! — ласково позвали сзади. — Давай меняться! Ты отдаёшь нам этого засранца, а мы отпускаем тебя на все четыре стороны и не помним всех твоих грехов. Ничего личного. Как? А?" Джон узнал голос Боба Кувалды и очень удивился: ни фига себе — им нужен Крис? Зачем им рейнджер, который всего лишь наводит порядок на вверенном ему куске планеты? Или умный молодой мужик где-то успел перейти дорожку кровавой банде убийц? Как бы там ни было, Джон Гризли не торопился поворачиваться к Бобу Кувалде лицом. Если им нужен Крис, стрелять в спину уж точно не будут — из боязни попасть в раненого".

— И до катера всего шагов десять! — мечтательно сказал бывший агент КГБ.

— Да ведь замки-запоры ещё открыть надо! — заспорил Касьянушка.

— Ничего! Вот как шарахнет из своих пугалок! — притопнул в воздухе Дормидонт Силыч. — Как погонит поганых от себя! Будут знать силу молодецкую!

— Вы меня опять сбили и запутали! — рассердился Лёхин. — Зачем мне столько подробностей? Я хочу самое главное записать: побежал, схватил, подрался, вскочил и закрылся! А вы — замки какие-то, десять шагов. И зачем мне подсовываете своё "шарахнет", когда там поединок намечается?

— Будет тебе поединок, Алексей Григорьич, будет! — успокоительно загудел Дормидонт Силыч. — Только ж ты не думаешь, что всё пойдёт честь по чести? Ну, подерутся они, этот Боб не-будь-к-ночи-сказано-Кувалда и Джон Гризли! Неужто же ты веришь, что Джон победит да уйдёт спокойненько? Как же, держи карман шире! Эвон рожа-то кака у него хитрая да опасная, у Боба того! Хоть счас в острог да в кандалы, да и то надёжи мало.

Лёхина осенило. Конечно, неплохо заново увидеть увлекательнейший сон-приключение. Но — пока вспомнишь, пока посмотришь, пока запишешь, да ещё поневоле с подробностями… Времени жалко. А что, если…

— Господа, может, вы расскажете мне вкратце, чем там дело закончилось, а я запишу с ваших слов? Так быстрее будет, а то второй час сижу.

— А куда ж торопиться тебе, Лексей Григорьич? — удивился Касьянушка. — Ты теперь сам себе барин-хозяин! Или выйти-погулять собрался? Охота ж тебе? Третий день дождь без просвету льёт. А дома — красота: сухо, тепло!

Касьянушка прав. Лёхин по-прежнему работал на рынке, но уже второй месяц сидел дома. Хозяин, Егор Васильич, загрузил его домашней готовкой на зиму. Крепко уважал старик консервированные овощи "от Лёхина". А у Лёхина хватало сноровки работать быстро и качественно. И помощники есть: домовым его подъезда нравилось общаться с человеком, который их видит. В общем, времени и правда достаточно.

А сентябрьский дождь за окном то лил, то моросил. Глаза бы не глядели. Слишком много вызывал неприятных воспоминаний.

— Ладно, — вздохнул Лёхин, — поехали дальше.

— Боб Кувалда предлагает Джону Гризли подраться, — откликнулся агент. — Условия следующие: побеждает Джон — улетает с Крисом без помех, побеждает Боб — Крис остаётся с Кувалдой и его бандитами.

— Интересно, а кто распял Криса на камине?

Вопрос Лёхина остался без ответа. О врагах рейнджера как-то не думали, а во сне Крис вообще не появлялся, пока Джон Гризли не вспомнил о нём как последней надежде.

Лёхин дописал условия, уловил перед глазами картинку: Джон отсоединяет от себя рейнджера и готовится к драке — и задумался, как бы картинку описать словами. Нацелил было кончик ручки на лист, но закончить не дали. Зазвонил мобильник. На экране номер незнакомый, но стариковский голос Лёхин узнал сразу.

— Алёша, я к тебе сейчас заеду, только ты мне царского приёма не готовь. Беда у меня, Алёша. С кем-то поговорить надо, а у тебя больно хорошо. Посидишь с тобой — и на душе легче. Может, и придумаю что.

— Приезжайте, Егор Васильич. Всегда рад вам.

— Не стесню ли? Один ли?

— Один-один, Егор Васильич! Никого не стесните, а на улице такая погода, что самый раз в гости ходить или гостей принимать.

— Ну, успокоил старика. Сейчас буду.

Лёхин хотел ещё по инерции записать начало драки, тем более что предложения уже сформулировал, но в голове уже не то. Он начал машинально соображать, что можно выложить на стол, не нужно ли сбегать в магазин.

Призраки примолкли, и в тишине тонко прозвенели поставленные на блюдца чашки. Ага, Елисей уже на кухне. Неудобно все проблемы на домового перекладывать. Лёхин встал, припрятал тетрадку с записанными снами в ящик письменного стола.

— Итак, господа привидения, небольшой перерыв.

— Алексей Григорьич, — вернулся в комнату Елисей, — ты б к Петровне сходил. Она сегодня хлеб печёт, а Егор Васильич, сам знаешь, как уважает свежий хлебушко.

2.

Размышляя обо всём сразу, Лёхин вышел из квартиры. Пока пересекал лестничную площадку, успел составить меню с учётом вкусов хозяина. У двери соседки встал, уже прикидывая, что за беда могла приключиться с Егором Васильевичем. Хозяина рынка за два года знакомства Лёхин узнал достаточно хорошо. Тот словами не бросался. Сказал — "беда", значит, так оно и есть. Что же у него случилось? Может, с бизнесом что не так? В семье неполадки? Или со здоровьем?.. Всё, хватит гадать. Придёт старик, сам всё расскажет. Его, Лёхина, дело — встретить гостя и, потчуя вкусненьким, внимательно выслушать.

Рука машинально поднялась позвонить в дверь.

Маленькая, сухонькая бабка Петровна открыла сразу. Наверное, по хозяйству суетилась, мимо прихожей пробегала. Открыла — и на Лёхина пахнуло тёплой сладковатой волной — запахом только что испечённого хлеба.

— Боже, как пахнет! — вырвалось у Лёхина.

Непривычно печальное лицо бабки Петровны засветилось, по краям глаз будто солнышки засияли загорелыми лучиками-морщинками.

— Ой, Лёшенька, заходи, мил человек! Хлеба-то я давеча выложила из духовки да полотенцем накрыла, чтоб потихоньку остыли. Хочешь ежели, так отрежу горячий-то. А у меня и молочко к нему припасено, в холодильнике стоит. Магазинное, конечно. К хлебушку бы моему парное надобно, да посередь города где уж его взять, от коровы-то сразу!

Лёхин даже засмеялся от удовольствия. Горячий хлеб, у которого хрусткая корочка, а внутри ещё не затвердевший, вязкий мякиш, — да с холодным, чтоб зубы заныли, молоком!.. Ммм…

— Очень хочется, Галина Петровна! Посидел бы я у вас, да Егор Васильич сейчас звонил, приехать обещал. Вот я к вам и забежал, а вдруг хлеб печёте?

Историю дружбы хозяина рынка и Лёхина бабка Петровна знала. И как Лёхин, сам того не подозревая, выручил Егора Васильича из большой неприятности, и как последний из благодарности вселил Лёхина в одну из своих квартир, а затем вручил дарственную на неё. Знала и то, что любит Егор Васильич простой продукт на столе, щи с пирогами, к примеру, и то, что хлеб, тёплый и духовитый, для него лучшее лакомство на свете.

— Пошли на кухню, выберешь сам, какой по нраву придётся. А больше ничего тебе, Лёшенька, не пахнет, а?

— Вроде рыбку тушили, Галина Петровна?

— Ан и не угадал, Лёшенька. Я тебе к хлебу ещё и караваец дам. Порадуй своего Васильича. Он такого, чать, не едал.

Каравайцем оказался круглый высокий пирог с крышкой; снимаешь крышку, а под ней — мягкие, нежные кусища минтая на подстилке из квашеной капусты… Лёхин в уме придуманное меню разом зачеркнул, к каравайцу "добавил" пару салатов и белое вино. А потом обеспокоился, глядя, как тщательно бабка Петровна обёртывает полотенцем одну форму с хлебом и две с пирогом.

— Галина Петровна, вы, наверное, для детей пекли, а я пришёл и граблю. Может, мне одного каравайца хватит?

— Не пропадут без моего хлеба. Я ведь так, для себя пеку. Голову было бы чем занять да руки. Работа, знаешь ведь, Лёшенька, от мыслей плохих уводит.

С бабкой Петровной надо бы посидеть, поговорить и выслушать. Лёхин это ясно понимал: с его приходом она оживилась, от какой-то печальной думушки и следа не осталось, а сейчас, провожая, снова сникла и выглядела на все свои восемьдесят пять, которые отпраздновала в начале зимы. Не шустрая старушка-насмешница, а древняя старуха, ссутуленная под страшным гнётом годов и нелёгкой судьбы. И у Лёхина вырвалось:

— Галина Петровна, как-нибудь вечерком наведаюсь рецепт каравайца разузнать, не прогоните?

На секунды повело по сморщенным губам смешинкой.

— Как же, не прогоню! Да щас же засяду веник вязать. А то ведь из избы прилично незваного гостя поганой метлой гнать, а из городской квартиры веником надобно… Приходи, Лёшенька, конечно. Рада буду. А то детки хоть и не забывают, да ведь мне, старой, всё кажется — мало. Заходи, Лёшенька.

Дверь за Лёхиным закрылась, и он запоздало вспомнил, что не видел Никодима. Бабкин домовой обычно спешил встречать гостя, выходя вслед за хозяйкой… Странно.

— Лексей Григорьич…

Лёгок на помине! Сидит на лестнице, рядом с квартирой Лёхина.

— Никодим! Зайдёшь? И Елисей обрадуется. А то пропал куда-то — ни слуху ни духу.

Никодим привстал со ступеньки и, прижав руки к груди, просительно заговорил:

— Алексей Григорьич, неужто и впрямь времени нету с хозяйкой моей посидеть? Тяжко ей сейчас, ох, как тяжко. Нельзя бы её одну оставлять.

— Ко мне гость едет. Не принять не могу. Вечером постараюсь забежать.

— И на том спасибо.

Домовой проворно поклонился и со всех ног побежал к своей двери.

— Никодим!

— Аюшки?

— А что случилось-то?

— Правнук у нас пропал. Третий день как. — Домовой вздохнул. — Вот такие пироги.

Через пять минут Лёхин стоял на балконе, ждал, когда появится машина Егора Васильевича. Про караваец Елисей, оказывается, знал и предусмотрительно избавил хозяина от хлопот на кухне: в зале приготовил стол к приёму высокого гостя, а на кухне накрыл обеденный для шофёра и охраны. И Лёхин мог теперь позволить себе побездельничать, да ещё в тёплой компании. Едва вышел на балкон, следом выскочили привидения, а степенно протопал Джучи и по полкам стеллажа ручной сборки добрался до хозяина, прикорнул рядом, на подставке для цветов. Шишик сидел на кошачьей голове, вцепившись в Джучины уши, и привычно таращился то на балконное стекло, заливаемое дождём, то на хозяина.

Привидения негромко переговаривались и думать не мешали. Лёхин вспоминал неизвестного ему правнука бабки Петровны и удивлялся, почему при воспоминании о пропавшем у него чешутся кулаки. А потом вдруг подумалось: бесконечный дождь и пропавший человек — это уже было в августе… В августе… В апреле! Ну, конечно, это было в апреле! Он, Лёхин, возвращался домой с рынка. Шагнул в подъезд, придержав за собой дверь — не любил громкого хлопанья. Слева, в темноте, под почтовыми ящиками, невнятно и злобно ругались и словно пытались в очень ограниченном пространстве гонять мячик. Лёхин сначала недоумённо приглядывался, а потом решительно направился восстанавливать справедливость. Двое против одного — уже плохо, но трое!..

Бояться — не боялся. Успел разглядеть. Пацаньё. Подростки.

— Ша отсюда! — негромко, но с силой сказал Лёхин, на всякий случай слегка засучивая рукава куртки.

Трое прекратили бить лежащего четвёртого и, набычившись, пошли на Лёхина. Лёхин даже удивился: озверели — на взрослого? Но не испугался. Всё-таки второй год на тяжёлой физической работе, руки-ноги подкачал. Так что бить пришлось только одного, который полез с замысловатыми приёмчиками.

Против лома нет приёма! Успей только этот лом подставить под приём… Пока третий с подвывом наскакивал на Лёхина, Лёхин подсечкой уложил двоих на пол, а потом стукнул спеца по единоборствам. Железный кулак (Лёхин работал на овощном рынке) смёл с пути ладонь с растопыренными пальцами и ботинок, лягнувший было воздух. А затем почти деликатно стукнул единоборца в челюсть. Тот держался неустойчиво — на одной-то ноге. Цепляясь за воздух, он шваркнулся на бетонный пол, и Лёхин забеспокоился: не отшиб бы копчика. Кажется, не отшиб, но удивился сверх меры. И принялся выражать это своё удивление столь грозно, что даже привычный к рыночному непереводимому диалекту Лёхин поморщился.

Наверху заработал лифт.

Первые двое вроде оценили ситуацию более адекватно и, не заботясь о дружке-задире, мелкими перебежками начали обходить Лёхина, норовя незаметно добраться до входной двери. Их жертва, шипя от боли на каждом шагу, добралась до лестницы, села, передохнула от передвижения и… стала смеяться. Спец по единоборствам обернулся у двери и с каким-то бессильным отчаянием выпалил:

— Вот погоди, гад, подловим где-нибудь подальше от дома — и!..

И троица улетучилась, так как приземлился лифт, и нарваться на ещё одного взрослого ребятишкам явно не хотелось.

Лёхин помог подняться жертве. Высокий худущий подросток и вставая продолжал смеяться, хоть и охал время от времени. В сочетании с худобой длинные, измазанные в крови волосы придавали ему вид хипповатый. Лица не разглядеть — места живого не осталось. Лёхин только собрался спросить, за что его так страшно, как мальчишка поднял глаза на вышедшего из лифта. Смех затих.

— Ой… Бабуля…

А дальше — причитания бабки Петровны, собравшейся было в магазин. Впрочем, соседка Лёхина не только причитала. Озадаченный Лёхин заметил, как пару раз дёрнулась её суховатая ручонка, и только на третьем движении сообразил: старушку раздирали противоречивые чувства. Ужасаясь состоянию своего ненаглядного Ромки, она оплакивала его синяки, но, каким-то образом догадавшись о причине драки, так и норовила треснуть по затылку.

Лёхин помог довести Ромку до лифта, да и в лифте пришлось поддерживать мальчишку с обеих сторон, несмотря на браваду — "Без вас обойдусь!". Не обошёлся. Едва лифт пошёл наверх, Ромка застонал и стремительно нагнулся к бабушкиной сумке: "У тебя всегда с собой…" Треск "молнии", шуршание — и мальчишку жестоко стошнило в выхваченный из сумки прозрачный пакетик. Бабка Петровна залилась слезами, а Лёхин предложил вызвать врача: а вдруг у мальчишки сотрясение мозга?

… Благодаря лифту же, Лёхин увидел наконец лицо правнука бабки Петровны. Случилось это уже неделю спустя памятного избиения. Лёхин только вышел из своей квартиры, как дверь напротив открылась и закрылась, и навстречу медленно зашагал высокий парнишка. Медленно, потому что, машинально опустив глаза, накидывал на голову капюшон плаща. И жест этот выглядел очень странным: то ли оттого, что именно накидывал, а не натягивал, то ли оттого, что капюшон был не привычным узким, по-молодёжному — едва-едва на макушку натянутым, а широким и глубоким. Лёхину ещё тогда причудилось, будто перед ним кадр из фильма о Средневековье: это монах, активно участвующий в политике, он прячет лицо под капюшоном, чтобы быть неузнанным.

Капюшон вздрогнул на звон Лёхиных ключей, а через секунду сказали:

— Дядя Лёша! Здравствуйте!

Чуть квадратное лицо с жёлтыми пятнами на месте недавних синяков, широко расставленные тёмные глаза, смешливо сморщенный нос (копия насмешницы бабки Петровны!), большой улыбчивый рот, длинные, чёрные в сумраке подъезда волосы — нет, мальчишка ничем не походил на монаха. И Лёхин ответил в тон его лёгкому приветствию:

— Здрасьте-здрасьте! И что это ты к лестнице? Лифт не работает?

— Не знаю, дядь Лёш. Наверное, работает. Только я пока лифтов боюсь. Укачивает. Уж лучше пока по лестнице.

И Ромка стал спускаться, одной рукой держась за перила — другой снова потянувшись к капюшону.

… Лёхин провёл пальцем по запотевшему стеклу балконной рамы. Может, он и ошибался, но в его системе человеческих характеристик Ромка принадлежал к категории людей, один вид которых на некоторых впечатлительных типов действует как красная тряпка на разъярённого быка. Лёхин попытался сформулировать, что же такого в мальчишке странного. Излишняя самоуверенность? Нет, что-то другое. У пацана взгляд человека, который владеет некоей тайной, и в этой тайне его сила… Что же произошло? Почему он пропал?.. Переживай тут ещё. Не из-за Ромки, конечно. Лёхин его, что называется, мельком видел. Переживал Лёхин из-за бабки Петровны…

Расфилософствовался. Того гляди, приезд Егора Васильевича пропустить можно. Лёхин вновь вгляделся в балконное стекло, но ничего, кроме собственной длинной и худой физиономии, не разглядел.

Хм. Если б даже захотел приезд гостя пропустить — не дали бы.

— Машинка! Машинка! — завопил Касьянушка и просительно заныл: — Дормидонт Силыч, а, Дормидонт Силыч! Мож, покатаемся чуток опосля-то? Как Егор Васильич домой засобирается, а?

— Хоша покататься — катайся. Я тут зачем?

— Ох, Дормидонт Силыч, как можно одному! — взмолилось привидение. — И место ведь незнаемое. И неудобно — без спросу-то. А вдвоём, поди, не так страшно!

3.

Привидения деликатно удалились, чтобы не отвлекать хозяина от общения с гостями. Касьянушка, правда, не хотел деликатно уходить, а хотел деликатно присутствовать. Но грубый Дормидонт Силыч и юный хулиган Линь Тай схватили его за руки и мигом сунули в стену. Последним, словно страхуя отход, удалился Глеб Семёнович.

Из толпы привидений, насчитывавшей сорок с небольшим личностей, в соседней пустовавшей квартире осталось четверо. Все они заявили, что местечко им полюбилось и большего искать и желать им не нужно. А одиночество, традиционное для привидений? Ха, пообтёрлись! А стерпится — слюбится!

Лёхин справедливо подозревал, что дело не в удобной квартире, а в удобстве её расположения — стенка в стенку с квартирой человека, который видит и слышит привидений. Кроме всего прочего привидения умилостивили Елисея завидным послушанием, лишь бы бывать в Лёхинском доме. А домовой ненароком совершил открытие: привидениями, точнее — их поведением, можно управлять замечательным средством, включающим в свой состав кнут и пряник. И средство это — книги! Четверо оставшихся как специально подобрались — все любители чтения. Волей-неволей приохотили к чтению и домового. А что делать? Перелистывать страницы призраки не могут, вот Елисей и помогал. А пока переворачивал, пару-другую строк вычитал — и сам заинтересовался. Сначала четыре книжки лежали на столе — добавили пятую… Домовой странички переворачивал в свободное время, а такого у него маловато. Пробовали Шишика уломать — тот хулиганил больше: страниц не трогал, а нырял в буквы, которые начинали плавать и глазами моргать. Привидения возмущённо орали, Шишик балдел на буквенных волнах, таращась на всех наивными глазами, прибегал Елисей (если Лёхина не было дома), хватал "помпошку" за шкиряк и быстро-быстро шуршал страницами. В квартире воцарялась тишина, а потом Глеб Семёнович вплывал на кухню и торчал виноватым столбом, стараясь как бы нечаянно попасть на глаза домовому. Листать пора!

А уж как любят привидения ночи! Елисей и Никодим за самоваром (купил им всё-таки Лёхин посудину!) ведут неспешную беседу, а перед каждым по две книги — и листают, и листают! Привидения всеядны, а домашняя библиотека Лёхина солидна. Конечно, хитрован Касьянушка уже сообразил-приметил, что в конце почти каждой книги реклама других есть, и начал с воодушевлением рассказывать Лёхину, как было бы здорово иметь дома ещё и вот "энту жутко антиресную вещь"!

… Лёхин перешёл в комнату, чьи окна выходят во двор. Две чёрные машины одна за другой остановились у его подъезда. Из первой выскочил водитель с зонтом и открыл дверцу для единственного пассажира. Из второй никто не вышел, и Лёхин подумал: похоже, в машине телохранители. Раньше Егор Васильевич приезжал в одной машине и охраняли его один секьюрити и водитель. Это что же: беда того уровня, когда приходится опасаться за свою жизнь? Ладно, что гадать. Сам всё расскажет.

До Лёхиной квартиры Егора Васильевича сопроводил шофёр. Фамилия его Данилин, но для удобства окружающие, в том числе и жена, звали его Данилой. Парень не возражал и настолько привык к прозвищу, производному от фамилии, что на Андрея порой и не откликался.

Войдя в квартиру, Егор Васильевич распорядился:

— Я знаю, Алёша, ты для моих гавриков тоже приготовил стол. Собери что есть в походном порядке — в сумку, что ли, какую, а Данила вниз снесёт. Сегодня они в машине столуются.

Лёхин хотел было возразить-разжалобить — дождь, мол, сыро, промозгло, но пришёл к выводу, что старик хочет ну очень конфиденциальной беседы. Что ж, он усадил Егора Васильевича за стол, показал, как резать караваец — с крышки начинать! — и поспешил на кухню. Здесь счастливый Данила шёпотом охал и ахал и жмурился от запахов.

— Лёхин, это всё нам?!

— Сколько вас там?

— Трое!

— Что будете — чай, кофе?.. Ладно, два термоса дотащишь — и с тем, и с другим. Вот этот пакет неси осторожно: здесь пирог и хлеб. А вот в этом — салаты, закуски, отдельно — вилки, тарелки и чашки. Нож дать?

— Свой есть! Лёхин, ты как будто догадался, что мы сегодня на голодном пайке. Весь день по городу мотаемся, аж животы подвело.

— Гостей ждал — гостям накрыл, — хмыкнул Лёхин и всё-таки спросил: — А дотащишь? Может, ребятам позвонить — пусть встретят?

— Своя ноша не тянет!

Довольный Данила церемонно откланялся и почти строевым шагом направился к входной двери. Пока Лёхин открывал ему, из сумки с закуской выскочил Елисей и отошёл в сторонку.

— Ты чего? — прошептал Лёхин, прислушиваясь к лифту.

— Голодные же! — проворчал Елисей. — Колбаски да сыра им добавил. Не заругаешься, Лексей Григорьич?

— Ты, Елисей, молодец. Я-то не сообразил. Конечно, сидели бы здесь, я б и сам выложил кое-что из холодильника. Просто очень уж неожиданно они внизу остались.

Домовой благодушно хмыкнул в бороду и вместе с Лёхиным заторопился в зал.

С каравайцем Егор Васильич уже основательно разобрался, расхвалил и продукт, и мастерицу-кулинарку. Выждал, пока Лёхин съест порцию за компанию, и мрачно сообщил:

— Племяшка у меня пропала.

Елисей, одёжной щёткой вычёсывавший линючего по осени Джучи, окаменел.

— Что?! — не выдержал Лёхин, и даже Егор Васильевич увидел, что хозяин реагирует слишком бурно.

— Ты, Алёша, спросил так, будто знаком с нею или будто знаешь о чём.

Подозрительности в его голосе не было — одно удивление. Лёхин вздохнул.

— У Галины Петровны внук пропал. Поэтому я и…

— Рассказывай, — велел старик и откинулся на спинку стула.

— Нечего рассказывать. Мельком узнал. Сегодня третий день, как мальчишки нет.

— Мальчишка? Сколько ему?

— Кажется, Галина Петровна говорила, в этом году в выпускной класс перешёл.

— Кажется… Невнимательно слушают нас, стариков, — вздохнул Егор Васильевич. — А ведь не раз говорила о внуке, наверное. А вы, молодёжь, всё спешите, всё вам некогда.

— Обещал сегодня вечером к ней заглянуть, — виновато заторопился Лёхин. — Если нужно, порасспрошу, узнаю подробности.

— Узнай уж, сделай милость.

Локти на стол, взгляд в сторону из-за переплетённых пальцев — Егор Васильевич замолчал надолго… Однажды Лёхин задумался о своих взаимоотношениях с хозяином рынка и поразился: надо же, как они похожи на распределение ролей "дед — внук" (психологи не психологи, но почитать Эрика Бёрна интересно!)! Егор Васильевич опекал Лёхина так, словно боялся, что ему не хватает самостоятельности для взрослой жизни. Лёхин же старался делать вид, что не замечает иногда явной заботы старика. Он предполагал, что виной привязанности Егора Васильевича — его семейное положение на сейчас. Двое сыновей выросли и крепко стоят на ногах, а в семьях обоих детвора слишком мелкая и воспринимает дедушку лишь как источник замечательных подарков. А старику хотелось не только подарки дарить. Ему хотелось ответного участия. Увы, тут ему мог помочь только Лёхин, пока ещё не обременённый ни семьёй, ни работой, требующей нести свои проблемы домой. И сейчас, глядя на непривычно сморщенный лоб Егора Васильевича, Лёхин подумал: а вот интересно, с кем из сыновей поделился старик своей бедой? Кто ещё о том знает?..

— … И ведь никто не знает. И знать не должен! — сказал Егор Васильевич, то ли отвечая на невысказанный вопрос Лёхина, то ли на свои мысли. Сказал и глубоко вздохнул. — Племяшку Ладой зовут. Она у меня из деревни. В университете учиться приехала. Седьмая вода на киселе. Родственные связи… Что уж тут? Где-то по отцовской линии. В деревне тебе, небось, старухи все связи на пальцах обрисуют… Мне-то уже точно не сообразить. Одно хорошо — деревня Комовка, и фамилия у каждого если не второго, то третьего — Комовы. Приехала она сюда с матерью, про меня знать не знает. Ну, то есть сказали ей, мол, вот дядя твой. Хотя какой я ей дядя? Внучатая она мне, племянница-то. Мать её, женщина умная, просила за нею приглядывать. Но так, понемножку. Не хотела она, мать-то, чтобы Лада знала о моём достатке. А я не хотел, чтобы знали, кто она мне. Мало ли что… Нашли квартиру, экзамены сдала, на бюджетное поступила. На август уехала в деревню, в конце месяца вернулась. Пару раз я ребят посылал посмотреть, что там и как, но не говорил, кто она. О том, что родные, — мать её да я знаем. Хорошая девка. Целый день на учёбе. Домой только спать. Ну, конечно, первый раз в городе, то да сё. Потом-то, может, и кавалеры завелись бы. Так вот, дня три назад пропала девка. Домой в обычное время не пришла. Обычно она в библиотеке до шести, а уж потом домой, ну, по дороге в магазин заскочит. Гуляла редко. Всё по субботам да воскресеньям. Вроде как город изучала… Библиотека университетская до девяти работает. Один остался у дома сторожить, другой в университет поехал. Там он дружком представился, ему и сказали, что она, как обычно, в шесть ушла. И всё. С тех пор — ни слуху, ни духу. А теперь ты говоришь — у бабки Петровны внук пропал. И тоже дня три как. Совпадение? Не знаю.

— А вы пробовали по официальным каналам?..

— Какие там официальные, если я со дня на день звонка жду?!

Лёхин хотел спросить по инерции — какого звонка, но рот закрыл вовремя. Егор Васильевич думает, кто-то узнал: девушка — родственница одного из богатейших людей города, что племянницу похитили ради выкупа.

— Она тоже Комова?

— Тоже.

— А может, сначала всё-таки осторожно проверить больницы?

— Мои гаврики тайком весь город прочесали. Они думают — я девчонке благоволю, что корни из одной деревни… Есть возможность привлечь опытных людей. Но — боюсь…

Старик встал.

— Если бы кто-то со стороны… Что я матери её скажу?

Он прошёл к книжному стеллажу, провёл пальцем по корешкам книг. Шишик, сидевший на пути пальца, всполошённо подпрыгнул и залез в темноту на книги. Лёхин невольно усмехнулся: теперь только жёлтые глазища таращились на ничего не подозревающего гостя.

— Алёша, как у тебя с заготовками?

— Всё нормально. Заканчиваю, — ответил Лёхин, удивлённый столь резкой сменой разговора.

— Стаут, Сименон, Агата Кристи, Гарднер, Макбейн, Хмелевская… Всё детективами увлекаешься?

— Да нет, не только. Вон, ниже, — Кинг, ещё ниже — Кунц, Батчер.

— Не хочешь попробовать?

— Что?

— Себя — в роли детектива?

— Егор Васильевич, ну…

"… какой из меня детектив?" — застыло на губах, потому снизу резко дёрнули за штанину, погрозили кулачком, и заплаканный Елисей прошептал:

— Соглашайся, Лексей Григорьич!

В считанные секунды Лёхин обдумал всё самое главное: "Отпуск продлят — с Аней буду встречаться как прежде, а то бы вышел на работу — только вечера наши бы остались. Да и возможностей у меня больше. Я ведь не людей спрашивать буду, а паранормальный народ. Но…"

— Я-то согласен попробовать, но… но даже не знаю, с чего начать.

Егор Васильевич выпрямился. Исчез согбенный старичонка — появился властный старик, чьего шёпота боялись больше крика. Появился хозяин, умеющий принимать правильные решения и виртуозно командовать всеми, кто находится в его подчинении.

— Начни с этого. — Перед Лёхиным на стол легла фотография. — На всё про всё даю неделю. Дай Бог, к этому времени всё выяснится. А если что — звонок, там, или ещё что, буду держать в курсе дела. Проводи до лифта.

Уже у лифта Егор Васильевич сказал:

— Как она пропала, меня всё тянуло сюда приехать. Сначала думал — за утешением. Вроде как поговорил — и легче стало. А как увидел полки твои с детективами, сразу понял — зачем. Ну, прощевай, Алёша. Ты меня тоже в курсе дела держи. Если помощь нужна какая — звони сразу. Нет-нет, донизу не провожай. Сам дойду, а там ребята встретят. Счастливо оставаться, Алёша.

4.

Лифт загудел и смолк внизу. А Лёхин постоял на лестничной площадке, глядя, как из подъездного окна к ногам сочатся сентябрьские сумерки, и пошёл домой.

Елисея нигде не видно, а на кухню Лёхин пока не стал заходить. Рассеянно прихватив со стола снимок "племяшки", он поглубже уселся в кресло. По-детски пухловатые щёки и ровная чёлка придавали округлость девичьему лицу, но Лёхин углядел, что чёлка наверняка уловка, сознательная или инстинктивная, чтобы скрыть высокий лоб. На скуле, слева от прямого носика, родинка. Глаза хороши: небольшие, синевато-серые, они смотрели на зрителя прямо и усмешливо. А может, повлияло впечатление от улыбки крепкого рта. Лёхин вдруг подумал, что именно так, с превосходством, улыбается Егор Васильевич, когда ему пытаются возразить. Наследственное, видимо. В общем и целом, девушка Лёхину понравилась. Внешне. А если ещё и характером в дядюшку… Вряд ли такая могла вляпаться в нелицеприятную историю. Скорее бы, её вляпали.

На столе зазвенела рюмка, и Елисей аж присел со страху — не помешал ли?

— Не убирай, сам всё сделаю, — сказал Лёхин. — Э! Куда помчался? Ну-ка, иди сюда, объясняй давай, почему мне надо было соглашаться искать эту девочку.

Елисей неспешно уселся на край стола, погладил свалившегося с потолка Шишика.

— Ах, Лексей Григорьич, имечко-то какое у девицы — Лада! — мечтательно протянул домовой и деловито добавил: — Никодим третий день носу к нам не кажет. А ежели ты девицу искать начнёшь, да и вдруг на отрока наткнёшься? Одним выстрелом двух зайцев убьём. А, Лексей Григорьич?

— Трёх, — поправил Лёхин. — Отрока с девицей найдём, и Никодим снова к нам зачастит. Елисей, колись, что-то ведь знаешь по этому делу.

— Где уж нам уж! — отмахнулся Елисей и вздохнул. — Всё хлопоты, всё суета…

Последние слова Лёхин принял на свой счёт и быстро собрал со стола посуду. Уже стоя над раковиной и включая кран, вспомнил о термосах, но беспокоиться не стал: ребята Егора Васильевича — народ благодарный, опустошат термосы и привезут. Хорошо бы позвонили ещё заранее, Лёхин им ещё бы что-нибудь вкусненькое подбросил.

— Лексей Григорьич, — осторожно позвал Елисей. Он переминался в нерешительности за спиной Лёхина, на холодильнике. — Можа, я посуду домою, а ты к бабке Петровне сходишь, утешишь добрым словом старую, а?

— Угу. Никодима заодно проведаю, да?

Домовой выглядел таким несчастным и виноватым, что Лёхину расхотелось смеяться. Он хорошенько вытер руки полотенцем и присел перед встроенным под подоконник шкафчиком — зимним холодильником.

— Елисей, что взять — лечо или грибов маринованных?

— Грибки-то у Петровны есть ещё, а вот лечо заканчивается.

— Будь по-твоему, берём лечо.

Засучив рукава холщовой рубахи, Елисей сноровисто драил посуду, а с верхней сушилки перед ним качалась "помпошка", кажется, изображая игрушку из автомобиля. Пасть "помпошкина" старательно раззявилась, и Лёхин пожелал увериться в увиденном:

— Елисей, Шишик поёт?

— Поёт, Алексей Григорьич, поёт. Никодима увидишь — от меня приветы передавай.

— Передам.

Взгляд в зеркало перед выходом — и почему-то подумалось: "Показать бы фотку Лады Ане. Что бы она сказала о девочке?" Чем больше он об этом думал, тем больше проникался уверенностью, что Аня правильно поймёт его, покажи он ей снимок девочки — на фотографии именно девочка. Девушка, по мнению Лёхина, — это всё-таки взрослое существо… А вот бывшая жена на предложение дать юной даме характеристику могла бы ядовито поинтересоваться совершенно посторонним: откуда у него эта фотография? Он что — завёл себе пассию? А заодно решил поиздеваться над Нею, лишь недавно столь боготворимой и лелеемой?.. Бывшая обожала искать в любом движении подтекст, грозящий неприятностями её личному благополучию… С Аней он знаком меньше месяца, но уже знает о ней главное: она ранима, способна на сильное чувство, и в её жизни есть большая тайна…

— Ай, не ушёл ещё? — изумился Елисей. Он торопился с тряпкой в зал — видимо, стол протирать.

— Извини, задумался.

— Задумался — не страшно, да ведь вечер! Опосля уж поздно будет.

— Ладно-ладно, побежал!

Бабка Петровна обрадовалась и Лёхину, и гостинцу, но больше всего, конечно же, обрадовалась случаю излить душу. Пока она ставила чай, Никодим быстро объяснил, что соседка уже и не чаяла сегодня увидеть Лёхина — отсюда и бурная радость при встрече.

За чаем с плюшками Галина Петровна и рассказала о пропавшем правнуке. Из этого рассказа, не столько об исчезновении (а что она могла знать о нём?), сколько о Ромке, Лёхин вынес довольно странное впечатление: бабка Петровна, несмотря на преклонный возраст и любовь поболтать в своё удовольствие, тщательно обходила какую-то сторону в жизни любимого правнука. Нет, она, конечно, ругала Ромкиных родителей — слишком много воли дают мальцу, но когда начинала ругать мальчишку — и такой он, и сякой, — замолкала вдруг и пугливо глядела на Лёхина: мол, не выболтала ли лишнего? Та-ак, кажется, пацан до исчезновения успел вляпаться не только в драку. Хотя — какая драка?.. За что его тогда побили?

И ещё одно странное впечатление: бабка Петровна гневалась и переживала, будто абсолютно точно знала, что правнук жив. Очень странно.

Лёхин совершенно заморочился, пытаясь уловить в беседе хоть что-то приоткрывающее неожиданно обозначенную тайну. Потому почти всё время молчал и лишь в конце посиделок яркими красками расписал, как Егор Васильевич оценил кулинарные таланты соседки. Бабка Петровна расцвела, а Лёхин по инерции спросил:

— У Романа тоже ваши способности?

— Какое там! Он что на кухне ни делает — всё через пень-колоду. Мы б все рады были, научись он кашеварить.

— Ну, дело-то наживное, порастёт — может, и раскроется в нём ваш талант.

— Хотелось бы, да зачем ему? — опечалилась старушка. — Ведь подрастёт — ему всё, что ни захочет, на блюдечке с золотой каёмочкой поднесут. Тьфу на них — ироды, спортили мне мальчонку, и не поделаешь теперь ничего!

Речь явно шла не о родителях. Наверное, о плохой компании.

— Ладно, Галина Петровна, выгоняйте меня, нахала. Совсем уж засиделся допоздна.

— Почаще бы тебя так выгонять, Лёшенька! Да ведь у вас, молодых, время-то летит, на посиделки и прийти-то некогда. Плюшек-то возьмёшь пару?

— Возьму, Галина Петровна. До ваших плюшек я жадный, а кто их распробует — тот меня поймёт.

— Ну, захвалил Лёшенька. Вот, пакетик я уже приготовила.

Пакетик с плюшками и заставил охнуть Елисея.

— Что случилось, Елисей?

— Дома-то хлеба ни крошки! Как же ты завтра, Лексей Григорьич?

— Ага, помру без него… Да успокойся, Елисей. Завтра утром схожу.

— Негоже дому целу ночь без хлебушка! — расстраивался домовой, расставляя высохшую посуду по полкам. — Ой, негоже!

— А плюшки — что, не хлеб?

— Какой из них хлеб? Баловство одно. И-эх…

Лёхин вышел на балкон, посмотрел на жёлтые кляксы фонарей, на размытые прямоугольники окон напротив, на поблёскивающую внизу мокрую листву — и вдруг ему стало душно. Захотелось в прохладную дождливую темень, захотелось шлёпать по лужам, промокнуть даже. Целый день дома. Без свежего воздуха. Под грузом новостей, вызвавших нудную головную боль… Он быстро прошагал в прихожую, надел ботинки.

— Елисей, сумку мне! Или лучше — пакет, чтоб хлеб не промок.

Счастливый домовой вприпрыжку приволок и то, и другое и проинструктировал положить хлеб в пакет, а пакет в сумку. Джучи сидел на тумбочке и внимательно следил за инструктажем. Шишик восседал на его круглой башке и хулиганил: один глаз закрыл, другой бешено выпучил на домового. Для торжественных проводов не хватало только привидений… Ага, не прошло и года…

— Куда это вы на ночь глядя собрались, Алексей Григорьич? — строго вопросил Дормидонт Силыч. — Аль не видите, какие погоды на дворе?

— За хлебом! — отрезал Лёхин, пооткрывал обе входные двери и быстро вышел. Разговаривать с привидениями сил нет. Пусть домовому допрос устраивают.

Заходя за лифт, не выдержал — обернулся. Так и знал: все четыре призрака "стоят" у двери в квартиру, и Касьянушка уже энергично машет тощей ручонкой на прощанье, а другой — размазывает по лицу блестящие прозрачные слёзы. Лёхин уже привык: куда б ни вышел и на какое бы короткое время, Касьянушка прощался так, будто вовек не увидятся.

Путь до магазинчика, работающего допоздна, недолог. Лёхин дошёл до конца своего дома, завернул за торец следующего — и вот тебе конечная цель путешествия. Но время потратить всё-таки пришлось. Только Лёхин из магазина — дождь вдруг припустил и, кажется, даже громыхнуло где-то. Обратно, в помещение, не хотелось — душновато после дождливой свежести, а под козырьком на крылечке стоялось хорошо: прямо перед домом дорога разыгрывала бесконечный завораживающий спектакль из звука и света. Звук гудел машиной и шелестел ровным веером воды из-под колёс, свет качался на воде, взрывался и рассыпался дрожащими бликами. Под этот спектакль думать не хотелось, хоть Лёхин и пытался пару раз.

Думать не получалось, хотя сквозь полупризрачные торопливые капли перед глазами появлялась одна и та же картинка: идущий навстречу высокий подросток накидывает на голову капюшон. Что-то зловещее было в этой картинке. Может, длинные патлы правнука бабки Петровны? Может, широкий и глубокий капюшон — отличная маскировка для человека, не желающего себя афишировать? Может, странное выражение лица, эти опущенные долу глаза — и усмешка на разбитых губах? А может, просто у Лёхина, "тихо шифером шурша, едет крыша не спеша"? Не в первый и, наверное, не в последний раз… И чего именно эта картинка пристала к Лёхину, когда он должен бы вовсю заниматься пропавшей девочкой? Беседа с бабкой Петровной была уже после отъезда Егора Васильевича — скорее всего, она и перебила впечатление от спецзадания.

С магазинного крылечка Лёхин сошёл в полном убеждении: исчезновения подростка и девушки взаимосвязаны. Притормаживало лишь одно. Родители Ромки — люди, конечно, с достатком, но где уж им тягаться с богатством Егора Васильевича. И что же? Похитители — судя по всему, целая шайка! — не брезгуют и мелочью?

Дошлёпал по ручьям до подъезда. Под навесом, ссутулившись, курила мокрая чёрная фигура. Сквозь ширму-капель с крыши Лёхин прыгнул рядом и только-только начал разворачиваться закрыть зонт, как из стены за чёрной фигурой высунулись Касьянушка и Дормидонт Силыч. Оба в ужасе вылупили глаза "Ой, что случилось-то!" и, дружно ткнув пальцами в чёрную фигуру, пропали.

Внутренне подобравшись, Лёхин неспешно закрыл наконец зонт и обратился к неизвестному:

— Добрый вечер!

— Добрый, — ответил неизвестный и поднял голову взглянуть на Лёхина.

При виде смуглого лица с проницательными глазами Лёхин здорово пожалел, что заговорил, а не удрал сразу домой.

Профессор Соболев собственной персоной! Именно его испытующий взгляд заставлял Лёхина не ходить к Ане в гости, а назначать ей встречи где-нибудь в городе. Её старшего брата он побаивался из-за истории с месяц назад, когда неконтролируемые в момент смерти эзотерические способности профессора впустили чудовищ в человеческий мир. Рядом с Соболевым Лёхин всегда держался настороже: профессор почему-то напоминал ему склад боеприпасов, в двери которого застрял кончик бикфордового шнура. Только спичку поднести…

— Я за хлебом выходил, — попытался завязать разговор Лёхин. — Вы, Дмитрий Витальевич, наверное, поднимались, в квартиру звонили?

— Свет горел, — тихо сказал Соболев. — Я подумал, вы не хотите открывать.

— Ну, что ж, вот он я. Давайте зайдём? Вы ведь не просто так приехали? По делу?

— Заходить не буду. Поздно уже. Анюта будет беспокоиться. Да и дело моё к вам на два слова. Алексей, возможно, человек вы хороший. Но я всё-таки вас очень прошу оставить мою сестру в покое. Пожалуйста, не приходите больше и не звоните. Это всё, что я хотел сказать. До свидания.

Он приподнял плечи, машинально защищаясь от дождя, и стремительно зашагал к машине, приткнувшейся слева от приподъездной площадки… С обеих сторон от Лёхина повеяло неопределённым движением, и голосом Дормидонта Силыча прошептали:

— Обалдеть! Ишь, герцогА каке нашлись!

5.

Перед сном привидения уговорили Лёхина перечитать последнюю запись в тетради, чтобы приснилось продолжение приключений Джона Гризли. Особенно настаивал на чтении призрак когда-то безымянного агента.

— Поверьте профессионалу в данной сфере жизни, — вещал Глеб Семёнович. — Сны должны иметь логический конец!

Слушая его, Лёхин почему-то не мог отделаться от ощущения, что агент просто-напросто увлечён Лёхиными сновидениями, как хорошим сериалом, и ждёт не дождётся продолжения. Остальные три призрака, кстати, того же желания и не думали скрывать.

Черти настырные… Глаза закрываются, а они — перечитай.

Но перечитал. И пока читал, все четверо с живым интересом висели над ним и тетрадью, как будто не знали его личного сна наизусть. Этакий портрет в интерьере получился: кровать, торшер, крупным планом Лёхин с тетрадью, склонившиеся над ним тени гигантскими вопросительными знаками.

На последних строках, с корявым от спешки почерком, Лёхин мягко ткнулся головой в подушку. Елисей некоторое время прислушивался к сонному дыханию хозяина, потом шёпотом велел:

— На кухню все! Касьян, закрой рот! Лексей Григорьича разбудишь.

Домового слушались. Улетучились быстро. Касьянушка, правда, промычал что-то жалобное сквозь крепкую ладонь Дормидонта Силыча, но особо не трепыхался.

А Елисей стянул тетрадь с постели, донёс до письменного стола. Потом ещё раз оглядел комнату с хозяином, погрозил кулачишком коту, выключил торшер и тихонько ушёл, неслышно топая валенками.

Первой к Лёхину съехала с торшера "помпошка" и деловито устроилась на ухе человека. Затем на кровать мягко прыгнул Джучи, сначала обнюхал лицо хозяина, потом Шишика и, уверившись, что все свои, привалился к животу Лёхина. Здесь коту тепло и уютно, а во сне — Джучи знал — человек ворочается редко. Не задавит.

"… Джон Гризли стоял очень неудобно — широко расставив ноги над лежащим Крисом. Несмотря на вкрадчивые уверения Боба Кувалды, Джон знал, что рейнджера под присмотром бандитов оставлять нельзя ни на секунду. И ещё охотник знал, что Кувалда не сможет драться по-настоящему и сподличает. И всё это не оттого, что лучшие годы бандита позади. Нет, Кувалда сам дал себе слабину. Когда-то он был хорошим бойцом, а кулак какой был!.. Настоящая кувалда!.. А сейчас обрюзг, хотя, наверное, и не замечает…

Кувалда двинулся вперёд медленно и даже с ленцой. Правила поединка просты: кого с ног собьют, тот и проиграл. А уж что ты в ход пустишь, защищаясь или нападая, — дело твоё. Можешь кулак, а можешь — холодное или огнестрельное оружие. Не возбраняется. На всё остальное — табу. Поэтому Джон Гризли только шевельнул бровью, приметив в приоткрывшихся пластинах Кувалдового бронежилета лучевой зарядник. Забавно. Пустит ли бандит в ход припрятанный бластер? А если пустит, как отреагируют его подчинённые? Или на сей раз он отобрал в команду откровенных подонков?

Размышляя обо всем, Джон Гризли слегка покачивался, машинально копируя движения противника. Охота на крупного зверя. Если перед тобой опасный враг, главное — вовремя уловить миг, когда он начнёт атаку. Зверь думает, что внезапен. Пусть думает. Закон охотника — начать движение вместе с противником, и тогда противник — дичь.

Кувалда резко выбросил вперёд руки с короткоствольным автоматом. До поры до времени оружие таилось в боковых ремнях. Короткая деловитая очередь заткнулась в самом начале: опередив явление автомата, из рукава Гризли выстрелила серая металлическая змея, цапнула оружие и свистнула обратно, в рукавное укрытие.

Движение противника за оружием для Джона Гризли началось с момента, когда лицо Кувалды напряглось. Так что кинуть охотничью сеть-ловушку чуть раньше не составило труда. Вообще-то, несколько озадаченный Джон Гризли легко читал и с лица, и с фигуры бандита, потому и озадачился: то ли он, Гризли, стал Великим охотником, то ли Кувалда сдал гораздо больше, чем видно на первый взгляд… А вдруг он притворяется?

Но Кувалда не притворялся. Он, кажется, слишком привык полагаться на подчинённых и стал менее сдержанным. Вот и сейчас он отметил удачу противника раздражённо-яростным воплем… Прежний Кувалда, напротив, затаился бы, перестал бы слишком откровенно двигаться. Но сейчас, пока он вопил, отмечая свою потерю, Джон Гризли насчитал на нём около двенадцати единиц оружия, которые противник выдал нечаянным прикосновением плохо контролируемых рук. Мда, расслабился некогда опасный и непредсказуемый поединщик.

Джон Гризли распрощался с жизнью и прочёл молитвы всем богам за душу Криса, которого собирался пристрелить, чтобы не отдавать кровопийцам. Теперь, после продемонстрированного промаха, бандит и не подумает продолжать дуэль. Ишь чего! Срамиться перед подчинёнными! Ишь чего — время тянуть! Кокнуть сопротивленцев — и кончено дело!

Внезапно Кувалда скукожился, а рассеянная толпа бандитов мигом сбилась в плотную кучу.

Опасаясь подвоха, Джон Гризли скосился налево. Хрен редьки не слаще! Законники!

Огромная ракушка спиралью спускалась на более-менее ровное место за бандитской толпой.

Внезапно Джон Гризли вспотел. Ещё не соображая, что именно он делает, цапнул рейнджера за шкирку и бросился к своему катеру. Только через десяток шагов он сообразил, на что среагировал: ракушку законников отделяла от него команда Боба Кувалды, которая сейчас сомкнулась вокруг предводителя, — и путь к катеру оказался свободен!

На бегу закидывая Криса на плечо, Джон Гризли свистнул в птичий манок, висевший обычно на груди. Невидимая защита вокруг катера, сенсоры которого настроены на хозяина, исчезла ровно на тридцать секунд под воздействием ультразвуковой песенки, а дверной люк за пять шагов с лязгом въехал в пазы.

Джон влетел в катер, бросил на полу в "предбаннике" Криса и кинулся к пульту управления.

Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать!.. Мощнейшая защита вокруг корабля восстановилась. Джон прекрасно понимал, что этого мало. У законников свои методы раскалывать орехи, чтобы добраться до ядра.

Включённый визор-экран наблюдателя показал: двое законников надолго стреножили Боба Кувалду — тот эмоционально объяснял им ситуацию, тыча рукой в катер Джона Гризли. Трое уже бегут к охотничьему кораблю, но им ещё надо протолкнуться через толпу бандитов, а те расступаются неохотно. Да-а, им бы не хотелось, чтобы Гризли оказался в руках закона. Если Крис и в самом деле имеет ценность в их глазах.

Двигатели катера взревели. Законники, прорвавшись сквозь толпу, побежали к кораблю. Обмерев, в руках одного из них Джон Гризли узнал краскомёт. Если этот тип успеет выстрелить, катер придётся менять: краска законников не смывается, проедает любую другую краску, наложенную поверх. Но откуда взять кредиты на новый корабль?! Да и как Джон может искать другой, если, приземлись он в любом другом космопорте, его тут же арестуют? Краска позора светится и в темноте! Что же делать?! Как не подпустить краскомётчика на нужное расстояние?!

И Гризли решился на единственное средство.

Тычок толстенного указательного пальца в кнопку. Джон не видел, но знал, что из-под катера вырвались белые клубы шипящего пара. А потом и увидел: из волны пара, почти докатившейся до остановившихся законников, вынырнули жуткого вида белые волчары. Особенную оторопь вызывала в зверях их косматость. Оскалившись, белые волки медленно пошли на законников и завопивших бандитов.

Раскочегарившись, катер наконец оторвался от земли и взлетел.

На секунды откинувшись в кресло перед пультом, Джон позволил себе шумно вздохнуть. За невинную шутку-отпугивание его только оштрафуют, но не засудят, поймав с раненым рейнджером на руках. Белые волчары сгинут через… Он глянул на приборы… Уже через секунд двадцать. Ффу-у… Прощай, Боб Кувалда! Честное слово — ничего личного!

Теперь можно заняться и Крисом.

Джон быстро поднял рейнджера и донёс до каюты-кладовки, где среди прочего нужного хлама хранилась медицинская капсула, слава Господу, тщательно проверенная на последней посещённой им цивилизованной планете. Джону на той планете — как там бишь её? — здорово повезло: аборигены только-только отгрохали зоопарк экзотов и нуждались в огромном количестве инопланетных зверюшек. Сумму за свою коллекцию пойманного зверья он получил приличную и смог позволить себе многое из текущего ремонта.

Уложив Криса в капсулу, Джон Гризли запустил установку.

… Здоровенная фигура космического охотника уплыла куда-то в сторону, а рядом с капсулой появился Лёхин. Спящий Лёхин очень удивился, но продолжал смотреть. Лёхин из сновидений наклонился над капсулой. Странно, куда делся высокий сухощавый рейнджер в окровавленной одежде, которую Джон Гризли так и не удосужился с него снять? И — у рейнджера, вообще-то, волосы короткие, а у лежащего в капсуле они разбросаны, как будто под головой подстелен тёмный платок… Лежащий резко открыл глаза — и Лёхин отшатнулся: вылетевший из капсулы кулак вдребезги разбил непробиваемый металлопластик!..

— … Вы мне обещали драку! — возмущённо сказал Лёхин наутро. — А тут — ни разочка никто никого не стукнул!

За окном тихонько барабанил дождь. Время — четыре утра. Насупившийся Лёхин сидел за кухонным столом, откуда домовой торопливо подбирал книги призраков ("Читальный зал, ёлки-палки, устроили!" — опять возмутился Лёхин). Перед не вовремя проснувшимся хозяином поставили чашку свежезаваренного чая. Лёхин вздохнул и отпил. А ведь уютно же здесь, на кухне!.. Особенно в беспросветный дождь. Тихо, тепло, собеседники все солидные. Ещё и чаем угостили.

— Ну, Лексей Григорьич, звиняй, — нисколько не смутившись, провозгласил Дормидонт Силыч. — Уж за свои сны ты сам ответчик!

Касьянушка же, напротив, извиняться не собирался, а рвался в бой.

— Не дело ты, хозяин, говоришь! Хотел один сон увидеть — привиделся другой? Да ты глянь, Лексей Григорьич, как же может присниться тот же сон, ежели тебе вчерась уже столько привелось испытать! Вот драку-то мимо и пронесло. Чем же мы тут виноваты?

— Да не виню я вас! — буркнул успокоившийся Лёхин. Он сидел напротив посудного шкафа и следил в зеркальной стенке, как Шишик, сидя на его плече, внаглую и безостановочно зевает. — Просто вы сами сказали, что перечитаю — и увижу, что там дальше. А что получилось? Получилось, увидел начало почему-то не состоявшейся на этот раз драки и концовку с бабки Петровны правнуком.

— Ой, Лексей Григорьич, добрая же у тебя душа! — ахнул Касьянушка и облился слезами. — Уж так переживаешь! Так переживаешь, инда во сне душа твоя ранимая плачет обо всех и рыдает!

Он деловито перехватил крадущегося сбоку Линь Тая и тоже, обняв китайчонка, возрыдал на его груди. Перепуганный Линь Тай тоненько взвизгнул и, присев, вывернулся из рук бородатого плаксы. Дормидонт Силыч всполошённо глянул на свою жилетку и взлетел куда-то под потолок, поближе к тёмному глазастому пятну: Шишики собрались со всего дома, узнав, что здесь не спят и обсуждают интереснейшие вещи…

Только агент снисходительно улыбнулся, глядя на Касьянушку, который шумно сморкался и причитал что-то совсем уж невразумительное себе под нос. "Не плакса, а сморчок!" — вдруг подумал Лёхин. На его плече Шишик, отражённый в зеркальном шкафу, застыл, глядя хозяину, зеркальному же, в глаза; сонные глазёнки увеличились вдвое. "Чего это он? — встревожился Лёхин, потом сообразил: — А, это он "сморчка" услышал, юморист!"

"Помпошка" тем временем быстренько скатилась с плеча и по стене помчалась на потолок. Тёмное глазастое пятно сомкнулось вокруг неё, а затем уставилось на Лёхина, и тому почудилось дружное хихиканье. Лёхин поспешно отвёл взгляд от потолка. Всхлипывающий Касьянушка, кажется, ничего не заметил.

Елисей же усмехнулся в бороду и подвинул к Лёхину тарелку с плюшками.

— Давай, хозяин, ещё чашку чая — и баиньки. Вскочил ты раненько для серьёзной беседы. Вот отоспишься, а утро вечера всегда мудренее.

— Согласен, — коротко, по-военному склонил голову агент и, прихватив под локоть Касьянушку, пока тот не опомнился, уволок его в стену. Солидный Дормидонт Силыч солидно вплыл туда же, за ним вприпрыжку — Линь Тай.

А Лёхин посидел ещё немного, поболтав ни о чём с Елисеем, и пошёл досыпать, благо утра и не видать в глухом дожде, навевающем сон.