Четвёртую зиму встретили зимовщики на Груманте, она пришла, как и прежние, с туманом, с морозом и буранами, будто солнцу и хорошей погоде не хотелось двигаться, из тёплых стран в такие неприютные места.
Но сегодня день выдался на редкость: на голубом небе ни облачка, снег на солнце так сиял, что зимовщики без деревянных «очков» с прорезями для глаз и не пробовали выглянуть из избы. Кругом, куда ни глянешь, журчит вода, ручьи бегут и по снегу и под снегом. А на солнечной стороне во многих местах уже и земля проглянула, хоть не травой — мохом покрытая, но зимовщики и тому рады: всё не снег и не лёд.
Ванюшка шёл быстро, но вдруг остановился: на бурой земле засветилось что-то ярко-жёлтое. Цветок! Крошечный полярный мак. Пригрелся в хорошо защищённом от ветра местечке и всеми лепестками радуется солнцу. Ванюшка осторожно опустился на колени. Цветок как из чистого золота кованый! Сорвать не решился: завянет без толку. А сюда и другой раз придёшь, на него полюбуешься.
Посмотрел, оглянулся и встал: «Ладно, Степан не видит. Просмеет: „Скажет, за делом пошёл, а на цветок загляделся“. Нет, Степан смеяться не станет, сам всему живому рад. Фёдор, вот бы кто…» Но Ванюшка вдруг в своих мыслях себя перебил, головой махнул. «Да, был… А всё лучше пускай бы жил, не помирал. И под конец-то вовсе не такой был. Жалко Фёдора. Домой возвернёмся, а он один, в чужой земле лежит…»
Ванюшка вздохнул, поправил лук за спиной, колчан у пояса, зорко глянул по сторонам и зашагал дальше. Шёл уверенно к знакомому заливу. Там, зимовщики давно приметили, каждая буря много плавника на отмели выкидывает. Отец наказал поискать — не найдётся ли железа: единственный топор за четыре года сработался и нужно сковать новый.
Дорога по талому снегу вела вдоль берега. Здесь! Ванюшка тяжело перевёл дух, откинул капюшон малицы. Жарко. Ещё бы! Снег весь зёрнами под ногами рассыпается, водой насквозь пропитался. На лыжах идти уже нельзя, а без лыж ноги выше колен в мокрую снеговую кашу проваливаются.
Ванюшка немного постоял ещё, спуск к заливу трудный, очень крутой. Залив сам длинный, глубоко в берег врезался, и скалы вокруг него крутые, прямо из воды растут. Только в самом конце небольшая отмель, и на ней плавника целые груды навалены. Ванюшка подивился: как вода ухитрилась сквозь узкий проход такую уйму протащить?
А это что? Ванюшка пригнулся, из-за камня вниз заглянул: на отмели, около ёлки, вырванной с корнем, нерпа лежит, пригрелась на солнышке, нежится. Солнце ещё не очень щедро греет, но она и такому рада. В первую минуту Ванюшка потянулся было к луку за спиной, но тут же руку опустил: что, у нас мяса не хватает? Налюбуюсь, дома потом такую из корня елового вырежу. Тихонько он стал по круче спускаться на берег.
Как ни осторожно пробирался, а нерпа приметила, повернулась быстро — и словно её тут и не было, даже вода не всплеснулась. Но далеко не отплыла — любопытный зверь. Тут же из воды показалась круглая головка: что, мол, такой неизвестный тут делает?
Ванюшка сразу за кучей плавника пригнулся, начал тихонько насвистывать, как его Степан учил.
Нерпе стало ещё занятнее: тихо-тихо поднырнула и опять из воды выставилась торчком, поближе, круглая головка смешно вертится во все стороны, присмотреться и прислушаться хочет.
Ванюшка так разговором с нерпой увлёкся, что опомнился, когда ей слушать надоело, нырнула и нет её, верно, из залива в море направилась. Подосадовал: «Зря столько времени потерял, а отец поспешать велел». Не скрываясь, он подошёл к куче плавника. Ёлки-то велики, и с кореньями, не с нашей ли стороны? А вот… Чужая беда! Хоть и нам на пользу, а всё же чья-то беда! Доски, тёсанные хорошо, и другие куски дерева, с какой-то посудины, сразу видно, чужестранной. Ванюшка осторожно разглядывал, поворачивал, что под силу, оттаскивал подальше от воды. На воду не надейся: она принесла, она и унесёт.
Железа нашлось достаточно: гвозди, болты, скобы разные. Он их тут же из дерева выдёргивал или топором вырубал, складывал в мешок из нерпичьей кожи. И вдруг остановился. Доска! Такого дерева Ванюшка не видывал; тёмно-красное, а по нему узор нежный из жилок посветлее. Красота! Ванюшка вытащил её из-под еловых корней, осторожно вытер рукавом и вскрикнул от удивления: вся доска обведена хитрым узором, а посредине человек вырезан, вон в кольчуге. Щитом закрывается, сам мечом замахнулся. Лицо, ну только что не говорит!
У Ванюшки дух захватило. Как люди резать-то могут! Такого бы мастера повидать, у него поучиться!
— А я, что ли, так не могу? — вдруг воскликнул он в увлечении и, не выпуская драгоценной доски из рук, кинулся к куче плавника. В кончиках пальцев ощутил уже знакомое покалывание, лишь бы дерево найти, а нож всегда за поясом.
И точно загадал: в тех же еловых корнях лежит другая красная доска, только гладкая, без резьбы. «Как для меня сготовлена, — подумал Ванюшка с удовольствием. — Нет, мастер-то себе, видно, сготовил, да не поспел, буря сгубила. А доски — родные сёстры, не разлучились, вместе их вода принесла».
Ванюшка крепко схватил обе доски, забыв даже, что домой торопился, поискал глазами — где бы присесть, чтобы сразу же за резьбу приняться. Но тут воздух вокруг потемнел и точно заплясал: крупные белые хлопья снега стеной налетели с моря, завалили вмиг весь берег, слепили глаза, дышать стало трудно.
Ванюшка растерянно огляделся. Наверх в такой буран — и думать нечего — не подняться: ветром сбросит, да и тропинки не найдёшь. Под снегом стоять — тоже радости мало. Вдруг он вспомнил: как спускался — приметил в скале под камнем какой-то ход. Хоть малое, а всё же укрытие, переждать непогоду можно. Только где она, эта расселина? Снег глаза слепит — не разберёшь.
Ванюшка прижал к груди драгоценные доски, нагнулся и, зажмурив глаза, другой рукой шарил по стене. Шаг, ещё шаг, наконец, вот и она, расселина в скале. Он проворно опустился на четвереньки и пополз в темноту. Головой несколько раз больно ударился о низкий свод, но ползти по сырому песку было мягко. Вскоре свод стал выше — голова о камни больше не ударяется. Не выпуская доски, Ванюшка осторожно поднялся на ноги. Рука свода не нащупала, пещера, видно, высока. Вой бури здесь слышался намного тише, и дуновение ветра из прохода почти не чувствовалось. Ванюшка вспомнил: проход не прямой, а с загибом, потому и света в пещере нет. Шагнул, под ногами плеснулась вода — целая лужа. Удивился: что бы это означало?
Уже не впервой бродил Ванюшка по острову в одиночку, случалось, и на охоту за гусями, а то и за оленями отправлялся один, и его стрела не хуже Степановой доставала олешка. Но одному в неизвестной пещере стало тоскливо и жутко: не шагнуть бы в темноте в провал, откуда и спасенья нет. Живо вспомнилось, как из ущелья с олешком выбирался. Но то с олешком, тоже живая душа. А здесь… И вдруг Ванюшка вздрогнул и прислушался: так и есть, ветер с моря стронул льдины, гонит их на берег. Это они в заливе грохочут, лезут друг на друга, ломаются. Нерпа-то успела ли из залива, из тесноты уйти? Льдины набьются, как в мешок, ей и головы высунуть негде будет, воздуха глотнуть.
Ванюшка представил себе, как нерпа мечется под водой, ищет продуха и везде натыкается на взбесившиеся льдины, на минуту забыл даже о себе. Но тут же почувствовал, как устали и стынут от холода мокрые ноги. Нагнулся, пошарил, нет ли где каменного выступа, чтобы сесть. Но рука нащупала уже не мокрый песок, а воду. Откуда, она взялась?
Точно холодом ему по спине дунуло. Вот оно что. Сколь долго он в этой тёмной мышеловке сидит! В море уже прилив идёт, и большая вода в пещеру пробирается. Может, и вовсе его тут затопит?
Ванюшка, не помня себя от страха, метнулся к выходу. Вода уже поднялась на четверть. Ещё бы немного, и вовсе на волю не выбраться. Но сейчас ещё можно. Ледяная, вода сразу пропитала одежду, попала в рукава. Он этого не заметил, полз, задыхаясь, ударялся головой, плечами о выступы прохода. Скорей! Скорей! Пусть снег, ветер, но небо над головой, а не каменная, непроглядная темнота.
Наконец, впереди посветлело. Выбрался! Ванюшка вскочил на ноги, крикнул, — но сам этого крика не услышал, — и тут же зашатался, стукнулся спиной о скалу, такой бешеный вихрь ударил ему в лицо.
Медлить было некогда: отмель перед входом в пещеру залита, вода доходит до колен. Залив весь забит льдом, а ветер и течение с моря гнали в его узкое горло всё новые льдины. Прилив поднимал их выше и выше. Вот-вот они двинутся на отмель. Промедли Ванюшка ещё минутку, и лёд замуровал бы его в пещере. А сейчас та же минута промедления — и льдины прижмут, раздавят его о скалу.
Ванюшка сам не помнил, как его рука ощупью нашла едва заметную опору на скале над входом в пещеру. Другая такая же опора нашлась для ноги, ещё… и он как на крыльях взлетел и распластался, прилепившись к отвесной стене.
В то же мгновение стена эта дрогнула от страшного удара. Груды ледяных осколков взлетели на воздух, что-то с силой стукнуло Ванюшку по ноге, но сгоряча он не почувствовал боли. Он понимал: долго так на стене удержаться невозможно.
А льдины грохотали внизу и лезли всё выше. Выше! На счастье, рукавицы он снял, когда выбирался из пещеры. Только пальцами без рукавиц можно было нащупывать еле заметные выступы стены и за них цепляться. И он цеплялся, полз, смотрел только вверх, чтобы голова не кружилась.
Ещё! Ещё! Последним усилием Ванюшка ухватился за выступ на верху стены, перевалился через край, грудью лёг на него. Ноги остались висеть над пропастью, тяжёлые, нет сил их подтянуть.
В отчаянии он поднял голову, осмотрелся… Что-то мелькнуло перед самыми глазами, раздался слабый писк, и всё исчезло.
Птица! Он не успел разобрать — какая. Ветер кружил её, беспомощную, бороться с ним она не могла.
— А я могу! — вдруг сказал Ванюшка. Ему показалось, он крикнул громко, хоть на самом деле сказал чуть слышно. Но от этого слова у него и сила вдруг появилась: ноги шевельнулись и медленно перевалились за край утёса. «Могу!» — хотел повторить он. Но силы хватило только отползти от самого края, чтобы ненароком не скатиться обратно вниз. И Ванюшка закрыл глаза.
Обморок постепенно перешёл в сон. Такой глубокий, что даже холод от мокрой одежды не скоро бы разбудил Ванюшку. Но вот во сне он почувствовал: что-то тёплое коснулось его лица. Ещё и ещё… точно дышит кто-то ему в застывшую щеку, лижет, греет её тёплым языком. Даже приятно. Да вдруг по-настоящему больно как схватит за ухо.
Ванюшка вскрикнул и приподнялся. Испуганный визг отозвался у самого уха, и от этого он окончательно проснулся. Что это? Откуда тут взялась собачонка? Белая, лохматая, отскочила и сидит, недовольно смотрит, облизываясь. Песец! И ухо побаливает, видно, откусить собрался. Ну нет, я ещё живой!
Ванюшка пошарил около себя, с трудом запустил, ледышкой в песца. Тот взвизгнул, отскочил подальше, снова уселся — ждёт. Как ни плохо было Ванюшке, а засмеялся, приободрился.
— Никак ты моим ухом пообедать собрался? — поднялся он на ноги.
Песец, услышав голос, ещё раз недовольно взвизгнул и убежал.
Ванюшка осмотрелся: мокрый снег покрыл все пригорки, которые ещё недавно только начали оттаивать. Но снег кончился, уплыли куда-то тучи, и солнце опять заметно пригревает по-весеннему. Видно, снег этот — не долгий гость.
— Цветок-то приморозил, наверное, — пожалел Ванюшка, покачал головой, потрогал ухо. — Ну и разбойник, чего надумал. — Глянул на море и ахнул: — Сколь я много спал!
Прилив кончился, большая вода шла на убыль, ветер стих. Льдины столпились у горла залива, и вода теперь выносила их в море без особого шума и грохота: за гладкие каменные стены залива им негде было зацепиться. Только на отмели перед входом в пещеру, вперемежку с плавником, лежали ледяные груды — остатки завала, что грозился раздавить Ванюшку. Вход в пещеру закрывала огромная глыба.
Ванюшка чуть не вскрикнул от огорчения: там, в пещере, остались драгоценные доски! Не скоро ему удастся до них добраться. Он поднял голову: сбоку от пещеры, где отмель немного поднималась и вышла уже из воды, лежит что-то жёлто-пёстрое, такое маленькое по сравнению с огромной льдиной. Нерпа! Не шевелится. Наверно, та самая, что к нему на свист подплыла, словно и не боялась. Задавили её льдины! Ванюшка даже кулаки стиснул, так живо ему представилось, как льдины, словно живые, за малым зверьком гоняются. За ним тоже вот так-то, даже на стенку лезли. Лишь бы добраться!
Ванюшка подошёл ближе к краю. Может, жива? Не вовсе задавили, проклятые?
Спускаться на лёд, когда всё тело ноет, трудно. И всё-таки, Ванюшка спустился. Подошёл к нерпе, погладил тихонько гладкую шкурку. Крови нет. Ласты потрогал, вроде не ломаные. А не шевелится. И вдруг вскрикнул радостно:
— Глядит! На меня! Живая!
Глаза большие, тёмные и, правда, на него смотрели не отрываясь, словно хотели спросить: «Ну, я вот, живая, а силы шевелиться нет. Что ты со мной сделаешь?»
Ванюшке так стало понятно, что он сам не заметил, как произнёс:
— Ничего тебе худого не сделаю. Лежи, знай, может и отлежишься.
— «Может и отлежусь», — сказала нерпа глазами, только сама ни чуточку не пошевелилась.
Ванюшка и о своей боли забыл, опустился на колени, всё гладил бархатную шкурку. Ему показалось, что в глазах нерпы страха стало уже меньше, словно ей понятна его ласка. И тут он спохватился: у самого ноги не чувствуют, спина не гнётся. Домой торопиться нужно.
Встал, потянулся, охнул невольно.
— Лежи, лежи, — сказал ласково. — Завтра приду, погляжу на тебя, поесть чего принесу. Только бы ошкуй не учуял. Прощай покуда.
И большие тёмные глаза точно ответили: «Прощай!» Или так ему показалось?
Теперь Ванюшка лез вверх уже не по стенке, а по той тропинке, по которой спускался в первый раз. Всё равно трудно, тело болит, на руках ногти поломаны.
— Мешок-то мой, наверно, подо льдом лежит. Куда ему уплыть — тяжёлый. Как лёд растает, заберу, — рассуждал он, а сам то и дело на нерпу оборачивался. — Нет, не шевелится. Может, отлежится?
Ванюшка шёл как во сне. В снеговой каше воды прибавилось и каждый шаг всё тяжелее, а сколько их ещё до дома осталось?
Он даже приладился было считать, да тут визг и лай песцов его отвлекли. Не хотелось с тропы к обрыву сворачивать, а как не узнать, чего это они с ума посходили?
Ванюшка подошёл к краю, глянул и остановился. Ну и дела! Узкая полоска отмели под обрывом вся блестела, как серебряная. Миллионы мелких рыбок, выброшенных бурей, покрывали песок. Тучи птиц кружились над ними, хватали рыбу и взмывали с ней кверху, иные, давясь от жадности, глотали её тут же на отмели. Целая стая песцов не отставала от птиц: они хватали рыбёшку почти не разжёвывая и успевали ещё огрызаться на птиц и друг на друга.
— Ну! — выговорил. Ванюшка в удивлении. — Никак, со всего Груманта собрались. — И вдруг рассмеялся: большая чёрная кайра только что поднялась с отмели с рыбкой в клюве, ей наперерез с утёса кинулась белая птица, ещё больше ростом. Поморник. Кайра метнулась было в сторону, но поморник уже догнал её, ударил клювом, ещё, ещё раз. Кайра, оглушённая, выпустила добычу. Рыбка едва сверкнула в воздухе, как тут же оказалась в крепком клюве грабителя.
Но огорчаться не стоит. Рыбы на всех хватит. И ограбленная кайра устремилась вниз. А поморник спешно проглотил добычу и уже налетел на другую жертву, бьёт клювом, рыбу отнимает.
— Чужой кусок слаще, — засмеялся Ванюшка и спохватился: — Вниз слезу, рыбы наберу, ей отнесу. Может, уже опамятовалась!
Он так просто сказал, «ей», точно кому-то очень знакомому и очень дорогому.
Но тут же вздрогнул и обернулся.
— Ванюшка, — услышал, — за тобой иду, сердце неспокойно. А ты там чего выглядываешь?
Отец. На палку опирается— хромает, а идёт, торопится.
— Чего выглядываешь? — повторил Алексей, но подошёл ближе и сам удивился. — Это нам удача, — сказал. — Сайка, она — мелкая, да сколь вкусна! Наберём, в холодке заморозим, надолго хватит. А ты чего не шёл? Где тебя непогода застигла?
Кабы это Степан встретился, Ванюшка ему всё бы про нерпу рассказал, а отца застеснялся. Про доски, про мешок, что льдиной завалило, Алексей выслушал. И про лук, что на берегу оставил, как в пещеру пробирался.
— Ладно, — промолвил. — Сам ты живой, а лук, коли море утащит — новый сладим.
До дома было недалеко, скоро дошли. А потом ещё со Степаном успели по мешку сайки принести, в снег её закопали, под скалой, там холод надолго сохранится.
— Жалость-то какая, — сокрушался Степан. Сколь добра море загубило, сайки той птице да песцам и в год не переесть. Она морскому зверю еда самая любимая.
Ванюшка это услышал и молча порадовался: «Знатное ей угощение завтра отнесу, всё одно за железом идти доведётся». Но про себя понимал: если бы и железа не было — всё равно бы пошёл.