Фаэтон висел в пустоте. Рука сжимала пику обратной связи, сердце сжимало дух поэта, в глазах — золотой мираж. Он находился посреди корабля, в тридцати километрах от носа, и из сотен глаз наблюдал за последними приготовлениями.

Корабль — его, что бы ни говорил закон. Адамантий, антиматерия, энергия, углеродные композиты, молекулярно усиленная сталь — всё воплощало именно его мечту.

Без Ментальности осмотр пришлось проводить, руководствуясь протоколом подпитки и заправки в необитаемых системах.

Электромагнитные волны не проникали через корпус, и лодок-операторов на такую громаду не хватало. Приходилось не отправлять сигнал вкруг корабля, по цепочке ретрансляторов, а лететь самому, в теле, и спрашивать, говорить, соединять разум с механиками и макроманекенами напрямую. С каждой машиной был нужен зрительный контакт. Каменный век.

На плечи Фаэтона свалилась тяжесть руководства. Он летал вокруг корабля, размахивая копьём, и надзирал за работой лично. Сам прикасался к золотому корпусу. Сам проверял, перепроверял, осматривал и испытывал. Труд допотопный — всё равно, что вырезать каноэ каменным топором в Четвёртой Эре, когда уже изобрели Самоуправляющиеся механизмы фон Неймана, или как во время Шестой эры собирать стабильную псевдоматериальную капсулу, пользуясь только классической таблицей Менделеева. Кустарный труд, но труд прекрасный. Фаэтон влюбился в этот труд.

Но любовь — труд сама по себе. Соседство с Солнцем не помогало — приходилось отвлекаться и поворачивать корабль, чтобы он не перегревался неравномерно. Эволюционирующие роботы тоже пользы не приносили — пока им хватало ума прятаться от Солнца на теневой стороне корабля, а вот понятие о долге, прилежании и общей выгоде в мозги ещё не влезало. Фаэтон выделил им паёк — отключил поведенческие ограничители и распылил по обшивке катализаторы самопочинки и самовоспроизводства. Ленивые роботы не давали потомства — им не хватало энергии. Фаэтон не вмешивался в естественный отбор — скоро перенаселение заставит их освоить и солнечную сторону.

Несмотря на все трудности, Фаэтон подготовил корабль быстрее, чем ожидал. Всего через пятьдесят часов он был готов.

Стояла Девятая Ночь перед Трансцендентальностью. Фаэтон пропустил танцы. Вокруг — ни единого движения, даже автоматические системы замерли. Судна остыли, но зато такого радиообмена и за десять тысяч лет не увидишь. Среди доков, хранилищ, магазинов и верфей Фаэтон работал один. Остальные праздновали.

Танцы ему всё равно не нужны. С копьём наперевес Фаэтон летел по бьефе к остывшему, тихому сердцу корабля. Мимо пространства двигателей, мимо бесконечных рядов топливных ячеек, по безгоризонтному простору антиматериальных сфер замёрзшего металлического водорода, мимо вычислительных коробков и корабельных разумов, кольцами обнявших жилые отсеки.

По сравнению с остальным кораблём главная палуба занимала не больше места, чем мозг в теле динозавра. Ближе к оси — то есть "над" уже раскрученной палубой жилые отсеки были сверхохлаждены и сжаты избыточным давлением, готовые принять нейроформу Холодных Герцогов Нептуна. Внешний обод целого городка кают и жилищ вращался многократно быстрее задуманного.

Ещё выше палубы с Земным притяжением вместили в себе лаборатории, бреходромы, огромные магазины мыслей и вещей, народные атриумы, бани, средоточители, больницы, камеры наносборки, зелёные сады, синие сады, теплицы, пиршественные залы, птичники, дворцы, музеи, студии художников-метантропов и прочие необходимые цивилизованному человеку учреждения.

И мостик — как яхонт в кольце, превращающий красивую безделушку в бесценный архив и верного слугу.

Да, жалко упустить танец Земли и остальных миров на Двенадцатую ночь. И пропускать пение Всемирного Хора досадно. Чудесная симфония-пеан, сплетавшая каждый разум и душу в невообразимую гармонию, увенчивала Десятую Ночь без его участия. Но Фаэтону не нужны песни, пляски и всякие забавы.

Фаэтон выпрямился. "Над" ним разделилась дверь, на Фаэтона пролился тусклый свет, подобный свету зари. Пол поднял Фаэтона внутрь, на капитанский мостик. Какая ещё ода нужна?

Он призвал свет — зажёгся свет. Он призвал знание — на концентрических балконах зажглись высокие зеркала, данные хлынули в разум. Фаэтон прошёлся по мостику.

Каждую доску паркета изготовили из новой породы дерева, натёртые ячейки мозаики блестели светлым и тёмным древесным золотом, сочетаясь и складываясь в приятную глазу апериодичность.

С купола струились занавесы — голубой, багряный, бордовый. Ряды вычислителей и энергетических зеркал вставали амфитеатром, а самое большое зеркало, занимавшее за их спинами целую галерею под сводом, показывало, что происходило около звездолёта в космосе и на линиях связи. Все прочие корабли обесточены, космос пустовал; каналы связи же, наоборот, бурлили потоками света, сплетаясь в широко раскинутую и тяжело гружёную сеть, соединяющую каждый посёлок, каждый причаливший корабль, спутник, ксенонаномеханическое облако и облачное хранилище, каждую подстанцию в короне Солнца и каждое разумное строение — всё, что находилось около Меркурианской станции.

Фаэтон перешёл к креслу капитана. Вот оно — чистое, заряженное, натёртое до блеска. По левую руку — символический столик, на нём горели две иконки. Посетители. Справа же была отчётная доска — все пункты миллионострочного перечня предполётной проверки отмечены как успешно пройденные. Феникс готов к запуску.

Фаэтон полюбовался креслом, наслаждаясь моментом. С едва заметной улыбкой сел, выдохнул, схватил подлокотники, окинул взором всё вокруг. Амфитеатр сотен зеркал горел изображениями и образами из каждого уголка корабля, схемами, диаграммами, потоками информатов, данными двигателя, данными о загрузке и о состоянии грузов, проекциями сверхгрузов, ускоряющими зонтами, радио-радарными показаниями и космометеорологическими сводками, счётчиками частиц, робопсихиатрическими анализами психики корабля, отчётами о состоянии корпуса. Мониторы показывали всё.

И сел Фаэтон на трон, и осмотрел своё царство, и увидел Фаэтон, что это хорошо.

Для компании, и из уважения к воспитавшей его Серебристо-Серой эстетике Фаэтон создал экипаж из манекенов — своих парциалов, в костюмах и личностях из различных эпох. Фаэтон не хотел одиночества в час триумфа, и населил капитанский мостик персонажами историческими и легендарными.

В полу раскрылись люки, поднялись целые стойки манекенов. Фаэтон включил фильтр ощущений, дал знак разуму корабля и начал создавать, загружать, наряжать и назначать.

Скоро каждый из экипажа был при деле, каждый был занят при каком-нибудь символическом выражении функции корабля.

Вот штурман — Одиссей, с ненатянутым луком тройной носорожей кожи, прячет под лохмотьями доспех воина. Рядом — вперёдсмотрящий, сэр Фрэнсис Дрейк, в роскошном тёмно-синем сюрко и белом кружевном воротнике, держит чудесного вида подзорную трубу, следит за другими суднами и прочими объектами. Вот за климатом корабля следит Ричард Ивлин Бэрд, нарядившийся в неизменную парку.

С застывшим флагом в руке стоял Нил Армстронг, он управлял головной заставой дронов и робокораблей, сопровождающим флотом Феникса. Ясон держит нить Золотого Руна — значит, линии связи пока не оборвались. А за штурвалом — Ганнон, разумеется.

Магеллан, Кортес, Кларк, Кук стояли вместе с Бакленд-Бойдом Сирано-Де-Аттано, первым выжившим человеком на Марсе. Рядом — Неуклюжий Руфус, которому никаких дел не поручили — просто разлучать Марсианского пионера-иконоборца Сирано-Де-Аттано с его верной дворнягой, сопровождавшей хозяина даже на Марсе, было бы кощунственно. Оэ Сефр аль-Мидр Спускающийся в Тучи следил за изменениями тяготения и расписанием импульсов тяги — иронично, учитывая обстоятельства его трагической гибели в субдукционном слое атмосферы Юпитера.

А за нагревом центрального двигательного массива, одетый в белоснежную жароотражающую броню, следил Одинокий Авангард Бывшей Гармонии, и в этом назначении никакой иронии не было — достаточно вспомнить успех его путешествия к фотосфере Солнца, где все прошлые миссии, снаряжённые Гармоничной Композицией, сгорали заживо.

Одинокий Авангард занимал второе место в списке любимых исторических личностей Фаэтона. Не только потому, что он — духовный предтеча достижений Гелия, но и за то, что переход от Четвёртой к Пятой эре произошёл, отчасти, и по его вине — там, где масс-сознание терпело провал за провалом, отделившаяся от Композиции личность преуспела.

На первом месте для Фаэтона стоял Фрэнсис Дрейк — он не только открыл Северо-Западный проход, но и благодаря своему путешествию разбогател. Меньше всего Фаэтону нравился Христофор Колумб. На палубе его не было. Нечего в экипаже Феникса делать этой растяпе. Он неправильно оценил диаметр Земли, случайно доплыл до другого материка и так этого и не понял. На предпоследнем месте, повыше Колумба, находился Чан Нуньян Сфих с Ио, первый "ступивший" на Плутон. Тот, кто наплевал на все увещеваниям знатоков, прожёг слой водородного льда при посадке, провалился сквозь ледяные слои азота и метана и угодил в слой замёрзшего кислорода, случайно поджёг его и устроил пожар на весь Плутон, Фаэтону тоже в команде не нужен. Безрассудный Чан Сфих умудрился сгореть заживо на самой холодной планете Солнечной Системы, а предусмотрительный Одинокий Авангард нырнул в Солнце и вернулся без единого ожога.

Отсутствовал Ао Ормгоргон Чёрноточный Невозвращающийся. Именно он во время Пятой Эры возглавил экспедицию к Лебедю X-l.

Фаэтон посмотрел налево. На символьном столике светились иконки посетителей. Видимо, их заставило позвонить нечто совершенно невероятное. Они либо уже ссыльные, либо стояли выше страха изгнания. Кто же хочет его видеть?

Поскольку других дел для экипажа и корабля не оставалось, Фаэтон пригласительным жестом развернул иконку первого гостя.

Из-под паркетин поднялся манекен, выпрямился и отдал честь.

— Разрешите подняться на борт, капитан.

Старомодно. Фаэтон заглянул в Поверхностную Виртуальность, ожидая увидеть Серебристо-Серого, возможно даже новичка-Нептунца, завлечённого в школу его другом — Диомедом.

Но нет. Гость носил тёмно-синий мундир и кирасу Смотрителя-Заступника Шестой Эры. Заступники появились до Коллегии Наставников и служили послами между Софотеками и людьми — тогда, до открытия синноэтики и ноуменальных расширителей разума, пропасть между Софотехнологией и человеческим умом была огромна. Софотеки направляли Заступников, чтобы примером и словом, но никогда не силой, отвратить людей от ошибок. Смотрители — подгруппа Заступников — служили добровольной милицейской силой, охраняя людей от пожаров, катастроф и крушений умов.

Гость держал двенадцатиконечный герб, представляя себя через Среднюю Виртуальность корабля.

Нет, не Серебристо-, но Тёмно-Серый.

Тёмно-Серые тоже следовали старинным обрядам, но их вдохновляла не красота древнего мира, а суровый нрав прошлого, выковавший человеческий дух. Тёмно-Серые обязывались тратить часть жизни на общественной службе — в качестве полиции, пожарных, цензоров, охотников на оборотней, спасателей, и, в старые времена — в качестве солдат запаса под командованием Воинственного Разума.

Перед Фаэтоном стоял Темер Шестой Лакедемонянин, Модифицированный человек (приспособленный к космосу), вне Композиций (с добровольно введённой личиной аскета-оборотня), Базовой нейроформы (с размножителями внимания), член Тёмно-Серой Манориальной школы.

И кираса — не карнавальный костюм. Темер Лакедемонянин служил Смотрителем-Заступником, регулировщиком космического движения. С середины Шестой эры, несмотря на отчаянные происки конкурентов, его компания монопольно удерживала рынок космической регулировки. Именно Темер Лакедемонянин отвечал за безопасность судов во Внутренней системе, в большей часть Внешней, и его положение в обществе лишь чуть-чуть не дотягивало до звания Пэра.

Чтобы не снимать броню, Фаэтон спроецировал в Виртуальность свой образ.

— Добро пожаловать. Обязан предупредить, что я в ссылке, запрет Наставников всё ещё действует, и за общение со мной вас тоже изгонят.

Белая борода Темера символизировала мудрость, а угольно-чёрная кожа ничего не символизировала — космачи предпочитали такую, чтобы защититься от излучений. Лакедемонянин усмехнулся:

— Ответьте мне, сэр, если сможете — как стокилометровое судно с четырёхсоткилометровым выхлопом, в котором гаснут все радиоволны, способное ускорится до девяноста g, собирается отчаливать без моего ведома, и как прикажете обеспечивать безопасность остальных судов без диспетчерской связи с капитаном такой махины?

Фаэтон под забралом улыбнулся, что повторил его образ:

— Просто отгоните остальные суда в сторонку.

— Мне не до шуток, мистер Фаэтон.

Темер указал на одно из зеркал. Сбоку от данных навигатора, идущих от Северного Меркурианского Диспетчерского пункта, появились окна с каким-то документом.

— Наш стандартный контракт, — продолжил Темер, — предусматривает специальные тарифы для крупногабаритных, нестандартных и потенциально опасных, требующих особого внимания судов. Вопрос в деньгах. Надеюсь, вы скупиться не будете. Вспомните, сколько наша компания сделала для вас в прошлом.

Фаэтон помолчал секунду. Осмотрел собеседника и ответил:

— Сэр, для этого хватило бы и обычного звонка. Зачем вы явились лично, к моей, с позволения сказать, заразной персоне?

— Вы, наверное, помните моё весьма грубое обхождение на моих этажах орбитального лифта?

— Да. Напоминать о подосланных дронах, которые не давали мне передохнуть, я счёл нетактичным.

— Софотек Лакедемон предсказал, что стоит поддержать вас и присоединиться к изгнанию, а я доверяю его мудрости. Поначалу я, из предубеждения, не внимал такому неслыханному совету, но Лакедемон, всё-таки, знает меня лучше меня самого. И вот я здесь.

— А почему вы не послали ко мне подручного?

— Отправив его в изгнание? Я не приказываю делать то, на что не способен сам, да и всё равно скоро они за мной последуют, если им работа дорога. Видите изъян в логике Коллегии, сэр? Те, кто ведут общество, к общественному давлению неуязвимы. Диспетчер, управляющий каждой орбитой корабля, каждым импульсом тяги — теперь отступник. Всем кораблям системы придётся подчиниться приказам регулировщика-изгоя, и скоро к нам присоединится и город-кольцо. Наставники, со всем своим весом, останутся на Земле, в клетке из собственных предрассудков.

Фаэтон был более чем поражён:

— Вы это ради меня начали?

— Сэр, не задирайте нос. Я следую совести, вы тут ни при чём. Наставники проигнорировали предупреждение Навуходоносора вас не трогать, они злоупотребили влиянием. Что их и погубит.

— Погубит? Сильное слово. (Откуда в голосе оттенок надежды?)

— Вы, похоже, во время полёта за новостями не следили. Против Коллегии выступил Аурелиан.

— Как…?

— Аурелиан — изгой. До Трансцендентальности неделя. Собираются малые комбинации. Масс-сознания начали миграции памяти. Эннеады сближаются. Базовые нейроформы отзывают парциалов и завершают дела. Понимаете? Если Коллегия не передумает, нормы и мечтания на тысячу лет вперёд зададут отступники и отбросы — Сырые и Сухие с Цейлона.

— И Нептунцы.

— И мы с вами, сэр.

Образ Фаэтона улыбнулся Темеру.

— Да, Трансцендентальность скромная, но я признателен вам за компанию, сэр.

— Благодарю. Когда мы закончим, я отправлю ноуменального двойника на Землю. Хочется прогуляться по садам Аурелиана, зайти в Библиотеку Безграничной Мысли. Параисторическое восстановление Бетховена, впервые с праздника Куприциана, сыграет восемьдесят первую симфонию до конца. Там никого, кроме меня, не будет.

— Я всё равно признателен, Заступник Темер. Вы совершили такую жертву.

На космически-чёрном лице Лакедемонянина растянулась особенно белая улыбка.

— Благодарность взаимна. Поделюсь кое-чем личным. Когда вы открыли шкатулку и вспомнили о Фениксе, память вернулась и ко мне. Целый день, который я мог провести с жёнами на празднике, пришлось просидеть в кабинете онейриатриста под ноэзическим шлемом. Вернулись дни, года воспоминаний о том, как строился Феникс. Всю жизнь я обожал космические корабли, мистер Фаэтон. Ради них я бросил морское фермерство. Я был Целеритолюменом ещё до вашего рождения, ещё до появления Целеротологии. Я влюблён в ваш корабль, сэр. Благодаря Наставникам и их запретам я единственный, кто увидит и запишет отбытие Феникса. Буду благодарен, если вы передадите время, направление и предполагаемый объём первого импульса, и учитывая размеры корабля, не помешают и данные о его радиотени. Если вопросов больше нет, то всё. Разрешите покинуть борт.

— Я был очень рад с вами пообщаться, мистер Лакедемонянин. Признаюсь, после случая на лестнице орбитального лифта я держал злые мысли, но теперь эти воспоминания потеряют силу и их сменит память о замечательном сегодняшнем дне. Искренне желаю вам всего наилучшего.

— Храни Бог вас и ваш корабль!

Темер снова отдал честь и ушёл. Опустевший манекен ссутулился.

Он снова распрямился, когда Фаэтон пригласил второго гостя.

Фильтр ощущений нарисовал вокруг куклы Аткинса, навытяжку стоявшего в чёрной, блестящей броне. В ножнах — катана и кинжал, в кобуре — умный пистолет и дальнобойный инъектор. Нагрудник испещряли односторонние мыслеинтерфейсы — способные загружать вирусы, но неспособные принять. На пальце — кольцо с чёрным камнем, цвет предостерегал — внутри хранились крайне опасные самовоспроизводящиеся стиратели и вандалы. Фаэтона поразила смертоносность солдата, её подчёркивала каждая мелочь костюма. Раньше Фаэтон её не замечал.

Пропустив приветствия, Аткинс вытянул из-за пояса карточку памяти.

— Тут приказы Воинственного разума. Я знаком с планом, и считаю, что лучше ничего придумать нельзя, учитывая наши ограниченные сведения. Если вкратце, наша цель — найти вражеское командование, сущность, которую вы называете "софотеком Ничто".

— Что значит "называю"?

— Вряд ли это Софотек. Скарамуш умышленно выбирал слова, чтобы вы поверили ему и сдались. Действительно, кто захочет бросать вызов Софотеку? Так вот, чтобы ознакомиться с планом, вы должны с ним согласиться.

Фаэтон не сразу понял, чего от него хотят.

— Как же я соглашусь не зная с чем?

— А как ещё вы сможете защитить Золотую Ойкумену, не вступая в армию? Во время военных действий необходимость в субординации настолько очевидна, что я даже не понимаю, почему нет закона, позволяющего экспроприировать корабль для нужд армии. Законы мешают нам сражаться. Эти же законы могут нас и погубить. И что мне остаётся делать? Я доложил, что для успеха нужны вы и ваш корабль, я объяснил им всё.

— И ответ, я полагаю, вас не обрадовал?

— Не ухмыляйтесь, мистер, ничего смешного нет.

— Я и не думал шутить, маршал! И я не ухмыляюсь, это естественное выражение лица, но просто приятно услышать, что даже Парламент и Софотеки уважает и соблюдает мои права, даже в такое время. Странно, что они отстаивают мои права, раньше я считал их главной угрозой для моих свобод…

— Не спешите выбирать сервиз.

— Прошу прощения?

— Не влюбляйтесь в Парламент раньше времени. Они бы всё сделали, как я, и без промедлений, если бы не единодушный протест Софотеков. Западный Разум предсказал, что за такое обращение с вами Курия тут же объявит протест, следом вступится Цензор, и уже к завтрашнему утру сами Наставники будут копаться в Талайманнарских канавах. За вас даже Навуходоносор вступился.

— Ирония судьбы.

— Если бы не он, вам бы сейчас курс молодого бойца загружали. Вместо уговоров вы бы слушали приказы.

Аткинс никак не убирал карточку.

— Так что сказал Навуходоносор?

— Сказал, что цивилизация, неспособная родить героя, готового ради неё умереть, не заслуживает спасения, — Аткинс помолчал, подчёркивая важность сказанного, а потом с нажимом продолжил, — и я ответил, что нужно спасать Ойкумену, родных и друзей, заслуживают они того или нет. Правильный ли расклад, когда за всю Ойкумену какой-то парень, вроде вас, решает, "заслуживаем" мы спасения или нет? — он опять протянул карточку. — Ну? Согласны? Исполните план?

— Вы хотите, чтобы я положил Феникса и всю свою жизнь на какой-то план, содержание которого даже не знаю? Я, может, и не лучший в мире делец, но даже мне очевидно, что идея дурная.

— Плевать, какой из вас делец. Какой из вас патриот? А если вы прочтёте план, и передумаете, а потом по глупости попадёте в руки врага? Они узнают план, а мне бы этого не хотелось.

— Бросьте, маршал! Ваши требования неразумны.

— Война неразумна. Разумная война называлась бы "мир". Единственное, что я могу — показать план, с соблюдением всех мер секретности, а потом стереть вам память, оставив только знание о том, что план есть, и вы с ним согласились.

— Но когда я очнусь, я не вспомню, почему согласился. Подумаю, что вы воспользовались каким-нибудь военным правом доступа и подделали память. Я только что вернулся из лабиринта амнезий. Назад не хочется.

— Простите. Но как ещё? Нельзя через вас передать план врагу. Подумайте вот о чём — вы вернётесь в лабиринт как Тесей. Бояться должно чудищу, что бродит среди этих стен.

— Маршал, у вас душа поэта.

— Киплинга, надеюсь.

— Вы просто похожи на Серебристо-Серого — такие архаизмы время от времени вворачиваете.

— При всём моём уважении, профессия воина гораздо древнее Серебристо-Серой школы. Она древнее остальных, и уйдёт последней. Без неё другие призвания невозможны. Ну так что? — он снова выставил карточку. — Заслуживает ли Ойкумена жизни? Или нет?

Фаэтон сдвинул крышку символьного столика. Под ней прятался переносной ноэтический прибор, подарок Аурелиана.

— Для редакции подойдёт. Вычислительной мощи корабля и моей брони для необходимой иатропсихометрии хватит. Когда проснусь — жить буду вслепую. Пора бы уже привыкнуть… — вздохнул Фаэтон.

В уголках глаз солдата проступили хитрые морщинки. В стандартные мимические словари такое выражение не входило, но Фаэтон, знакомый с историческими передачами, его понял. Аткинс улыбался до ушей, хоть рот и продолжал сжиматься в угрюмую щель.

— Так, так, так, — сказал Аткинс. — Сколько чудес в нашем мире. Вы, оказывается, отважны.

— Отважнейший, надеюсь.

— Второй по отважности.

— Вы, маршал, всё равно довольны, так ведь?

— Я рад, что участвую в деле. Конечно, всё случается гораздо хуже, чем представляешь, и гражданские охотнее рвутся в сечу, чем опытные вояки, и когда начинается война, хорошие люди не готовы, не обучены, оружия не имеют. Но всё-таки…

— Всё-таки, спустя века подготовок, вы дождались? Этот день настал, маршал? Вы наконец нужны?

Аткинс отвернул взгляд, будто смутился, и смущение его самого удивило. Он хмыкнул носом.

— Скорее всего, мистер Фаэтон, мы оба сыграем в ящик.

— И кто победит в этой игре?

— Виноват. Это значит, что мы умрём. Возможно, не раз, и от того, что какой-то тип проснётся с моей памятью, умирать не легче. Если враг — действительно Софотек, то участь наша будет хуже смерти. Нас обратят. Переделают. Сделают слугами врага. Так что уберите ухмылку с лица!

— Уважаемый, я не "ухмыляюсь". Как я уже говорил — это естественное выражение лица

— На Земле вы так не выглядели.

— Это естественное выражение в условиях корабля. Вам первому повезло его увидеть.

Аткинс усмехнулся, а Фаэтон не удержался и, запрокинув голову, от души захохотал:

— Вперёд! Я не боюсь старых колоний, чёрных лебедей с мёртвой звезды и злодеев-Софотеков! Мне ничего не страшно. Во мне пылает пламя! Во мне сила титанов! Всё это вокруг — мечта, которую я своей силой втащил в настоящий мир! Каждый эрг, каждую частицу, каждое поле! От носа до кормы, от киля до надстроек, всё это — моя мысль, наяву! И сделана вопреки миру, забывшему, что такое "явь"! Добро пожаловать на борт, маршал Аткинс! Обещаю — мы сразимся с врагом плечом к плечу, и либо победим, либо погибнем с честью! Вот моя рука.

Щека Аткинса чуть натянулась. То ли посмеивался над громкими словами, то ли одобрял рвение.

— Корабль официально не ваш, и дальше Юпитера мы не полетим. Настоящий владелец предпочтёт скрыться, а не воевать. Но выбора у него нет. Он покажется.

— В бой? — сказал Фаэтон.

— В бой. Тут выпивка есть? Момент заслуживает тоста.

Фаэтон сел на трон, открыл мыслепорты брони.

— Всем станциям, системам, подсистемам, и программам! Внимайте, ибо говорит капитан. Готовьте величайший корабль в истории к первому настоящему вылету! Поторопитесь, даже если полёт окончится в огне! Запускайте процедуры, начинайте проверки, ибо сегодня Побеждающий Феникс летит!

В разуме и расширениях разума начались проверки. Зеркала зажигались одно за другим. Где-то вдалеке заработали, загудели, зашумели двигатели.

Проверка шла наполовину автоматически. Личный надзор понадобится только через час — тогда он сольётся с мозгом корабля и проследит за последним разогревом перед запуском двигателя в полную мощь.

Времени достаточно. На знакомство с планом, на прощальные письма, на составление завещания. Времени достаточно.

Он обратился к Аткинсу:

— Что там с тостом?

— Старинный обряд. Вам понравится.

— Маршал, я знаю, что такое тост, я живу лордом в симуляции Викторианского особняка. Там пьют… как лорды. Так за что пьём?

Робот в виде юнги уже вылез из пола и нёс поднос с хрустальными бокалами.

Аткинс взял бокал:

— Ну, мистер Фаэтон, это очевидно.

Они подняли кубки с игристым.

— За Феникса Побеждающего!

— За Феникса Побеждающего!

— Долгой ему жизни, хоть это и маловероятно.

В наполненном сердце Фаэтона сомнение не вмещалось:

— Долгой жизни и далёких путей!

Бокалы столкнулись, издав тончайший, хрустальный звон.

Конец второго тома.

Продолжение читайте в третьем томе — "ЗОЛОТАЯ ТРАНСЦЕНДЕНТАЛЬНОСТЬ".