История Олафа настолько заинтересовала Генриха, что он на время забыл и о засаде древне-рожденных, и о встрече на кладбище, куда они с Олафом шли.

- Если тебе не надоело меня слушать…

- Нет, что ты, очень даже интересно, - сказал Генрих. Он и вправду был заинтригован, хотя в глубине души подозревал, что Олаф привирает, а родимое пятно ему сделали в косметическом кабинете.

- По словам моих так называемых родителей, я поздно начал разговаривать - лет в пять или шесть, а ходить научился и того позже. Как будто Я дефективный! - Олаф недовольно сплюнул в сторону. -Врут они. Я ничего этого не помню, а ведь шесть лет - это возраст, когда человек себя уже осознает. Пива не хочешь?

Генрих покачал головой. Олаф достал из сумки бутылку, ловко сковырнул зубами крышечку и сделал большой глоток.

- Ну так вот, о моих родителях - я уверен, что они меня боятся…

Генрих улыбнулся:

- Что ж тут удивительного? Тебя не только они, тебя вся школа боится.

- Ты не понял. Они боятся меня каким-то суеверным страхом. На ночь запираются в спальне и до утра нос не высовывают. А о том, что они каждый раз крестятся за моей спиной, будто я черт какой-то, я уж не говорю - к этому я давно привык. Так вот, то, что. они меня боятся, я понял в восемь лет - это по их словам в восемь. Мы тогда жили возле леса на хуторе, уж не помню на каком: каждый год наша семья переезжает с места на место, кочует по всей Германии, будто убегает от кого-то. Ну, слушай дальше. Однажды случилась буря. Сильная буря, что тут говорить - я таких бурь никогда больше не видал. В четыре часа дня потемнело так, словно наступила полночь. Потом в лесу принялись выть волки… Жуткие завывания то приближались, то удалялись. Потом все смолкло, и наступила невероятная тишина. Даже птицы замолчали, листва перестала шуметь. Я играл в это время во дворе и помню, что сгорал от любопытства. Страха я не чувствовал - мало найдется в мире вещей, способных меня испугать. Зато мои родители, или кто там они есть, бросились в дом, забыв обо всем на свете, в том числе и обо мне. Я услышал, как они придвигают к двери мебель. Мне было смешно, так как близилась всего лишь гроза, а они баррикадировались, словно собрались защищаться от волчьей стаи или банды лесных разбойников.

Олаф мельком глянул на часы:

- Идем по расписанию. Минут через десять будем на месте. Волнуешься?

Генрих кивнул:

- Не очень-то я люблю кладбища.

- Да уж, кладбища - места не из приятных. Я помню, со мной был случай…

- Ты про бурю и родителей еще не все рассказал, - напомнил Генрих.

- Ах да. Ну так слушай дальше. Остался я на улице, и мне казалось, что буря - это весело. Но вот задул ветер, да так сильно, что деревья пригнулись к земле. Тут-то я понял, что совершил ошибку, оставшись на улице: ветер сбил меня с ног, подхватил, как перышко. Потом я почувствовал, как меня тянет вверх, куда-то тащит… и вдруг с неба спикировал огромный ворон! Таких огромных воронов в природе не бывает, я уже этим интересовался. Этот ворон схватил меня когтями, сильно схватил - сам удивляюсь, как у меня не осталось шрамов на теле. Я решил, что птица приняла меня за какую-то букашку и вот-вот проглотит, но через несколько секунд понял - ворон не желает мне зла, напротив - он защищает меня. Защищает от ветра. Скажу честно, если бы не этот странный ворон, ураган прикончил бы меня. Ударил бы об ограду или зашвырнул на дерево. Ворон кричал страшным голосом, лихорадочно бил крыльями по воздуху, сопротивляясь ветрищу, а я не мог даже вздохнуть, так силен был ветер. Представляю, каких усилий стоило ворону выстоять в этом поединке!

Наконец ветер отступил, унялся. Обессиленный ворон упал вместе со мной на землю. Я поднял голову - мамочка моя! - деревья в лесу, покуда достигал взгляд, повалены, как будто их выкосили; наш дом завалился набок, а в одной стене торчит ствол разлапистой ели. Как потом выяснилось, дерево пробило насквозь мою комнату и, если бы я оказался во время бури дома, меня, пожалуй, уже не было б в живых. Вот такие дела.

- А что ворон? - спросил Генрих.

- Живучий оказался. Немного передохнул, расправил крылья и, выкрикнув мне в лицо что-то вроде: «Хугин! Хугин!», унесся бог знает куда. Больше я его не встречал. Ну а дальше случилось вот что. Когда странная птица исчезла, я помчался к дому: хотел поскорее рассказать родителям о страшной буре и удивительной птице, спасшей мне жизнь. Однако дверь оказалась запертой изнутри. Я несколько раз толкнул ее, потом замолотил по ней кулаками. Из дома - ни звука. Меня охватила паника. Я решил, что с моими «родителями» приключилась беда. Минут десять я бегал вокруг дома, бросал в окна камни и выкрикивал имена людей, которых считал своими отцом и матерью.

Звон стекла, мои крики разбудили бы и мертвых… однако дом хранил молчание… Кстати, дом еще тот. Мрачные гранитные стены, покрытые мхом, окна высоко над землей забраны решетками. Прямо как замок…

Олаф Кауфман остановился возле мусорных контейнеров, несколькими большими глотками осушил бутылку и закинул ее в один из контейнеров.

- А внутри все было совсем по-другому: крутая мебель, техника и вообще… В кирпичном гараже возле дома стояли два автомобиля. Каждый из моих «родителей» разъезжал на собственной машине и за руль чужой не садился принципиально, - Олаф немного помолчал. - В общем-то, жили мы тогда, как и сейчас, небедно. Но откуда «родители» берут деньги, не знаю. То Питер, то Клара - их так зовут - пропадают в командировках неделями, а чем занимаются, что делают, мне не говорят. Но мне на это плевать… Ураган стер гараж с лица земли вместе со всем, что в нем было… А дом устоял. Странно, да? Так вот, слушай дальше: пробегал я вокруг дома час, пока не сообразил использовать вместо лестницы ель. Взобрался я на дерево, прополз к щели между стволом и дырой в стене, протиснулся в дом. А там никого! Я осмотрел все комнаты, подвал, шкафы, даже холодильник проверил - нигде моих «родителей» не было. Представляешь? А ведь выйти-то из дома никто не мог - дверь все еще оставалась запертой на внутреннюю задвижку! Тут уж я разрыдался. Шутка ли - родители исчезли, испарились, провалились под землю. Но вдруг слышу - на улице шум. Выглядываю в окно - у дома полицейская машина и «Скорая помощь». Гляжу - из полицейской машины выбираются мои старики. Оба. Живые и здоровые.

- Видите? Видите, что случилось?! - визжала Клара. - Чуть дом не унесло. Бедный ребенок! Ах, наш бедный ребенок! Как жаль, что нас не было дома, когда это все случилось. Надеюсь, он успел спрятаться в доме, когда начался ураган! Олаф вздохнул.

- Странное, значит, дело вышло, - продолжил освой рассказ. - Я ведь знал, что они оставили меня а улице на верную смерть, а сами заперлись в доме. А по их словам выходило, что их и близко не было, когда все началось. Крик радости замер в моей груди. Я в растерянности открыл замок и распахнул дверь… «Привет!» - сказал я усатому полицейскому. «Привет, - ответил мне полицейский и повернулся к моим «родителям»: - Это ваш сын?»

Посмотрел бы ты, Генрих, в тот момент на Питера и Клару! Я думаю, что если бы они увидели покойника, то испугались бы не так сильно. Клара с перекошенным лицом грохнулась в обморок, а Питер принялся крестить меня, будто я черт. «Так он или не он?» - повторил полицейский, растерянный оттого, что родители не обнимают сына, а падают в обморок и открещиваются от него. «Он… он… как же так? - бормотал Питер. - Это невозможно…» Полицейский почесал нос и негромко буркнул:

«Ну и семейка! Мальчик чудом, можно сказать, выжил, а они и не рады этому».

Вскоре Клара очнулась, принялась обнимать меня, целовать, в общем, демонстрировать радость, но все это было так наигранно и глупо, что я не поверил. В тот день во мне что-то надломилось, я почувствовал себя преданным, обманутым. А вечером я случайно подслушал, как Клара сказала Питеру: «Теперь-то это чудовище нас наверняка убьет. Говорила я тебе, надо было действовать наверняка». «Кто же знал, что все так обернется? У него не было ни одного шанса». «У него всегда был и есть хоть один шанс. Забыл, кто он?» Генрих недоверчиво покосился на рассказчика, а Олаф закончил:

- Так что, Генрих, они меня боятся и хотят разделаться со мной, да не решаются. Эх, узнать бы - почему! Чем я им насолил?

- А может, ты себе внушил это? - несмело предположил Генрих. - Родители не могут ненавидеть своих детей.

- Не знаю, - Олаф пожал плечами. - Я и сам иногда думаю, что все это чушь, сон… Но воспоминания так ярки и отчетливы…

- А ты не пробовал объясниться с родителями? - сказал Генрих. - Я всегда объясняюсь с отцом, когда складывается скверная обстановка. И он меня понимает.

- Объясняться с ними я не буду, - Олаф упрямо покачал головой. - Принципиально. Но вот мы и пришли…