Я вам скажу, теперешние рекреационные фургоны очень далеко ушли от тех, что были в моей молодости — когда, садясь на унитаз, стукаешься подбородком об умывальник. Тот, что взял для нас Вайль, здорово навороченный. Плазменный телевизор наверху на стенке позади кабины, столик для чтения возле дивана Кассандры. Возле Бергманова хватило места для светло-коричневой кожаной банкетки, окружающей стеклянный обеденный стол. За ней — черная гранитная конторка, используемая как бар для завтрака. Она закругляется к стенке, где висят зеркальный винный шкафчик, черный холодильник и мраморные ящички. На другой стенке еще ящички вокруг плиты, микроволновки и черной фаянсовой раковины. Конструктор даже оставил место для второго телевизора, поменьше.

В конце покрытого ковром коридорчика — туалет, будто прямо из отеля «Ритц». В спальне отдельный телевизор, двуспальная кровать, и хватает места в комоде. Ну, и мы все же использовали автомобиль как рекреационный — тогда все банкетки и диваны становились койками, а барахло можно было запихивать во все уголки. Но, детка, у нас же все так стильно…

Войдя в машину, я услыхала, что Вайль оживает. Послышался вдох — мне это напомнило мальчишку, который бежит мимо рядов надгробий, стараясь не дышать, и вот — не выдержал. Кассандра оторвалась от книжки, я кивнула ей.

— Коул запирает трейлер, — сказала я шепотом, потому что Бергман еще спал, зарывшись лицом в красную растрепанную подушку. Правая рука и правая нога свесились на золотистый ковер пола.

Кассандра кивнула и стала читать дальше.

Я подошла к комнате Вайля и постучала в дверь.

— Жасмин? — окликнул он меня несколько неприветливо, будто у него что-то болело.

— Ага.

— Заходи.

Кровать сверху была накрыта светонепроницаемым тентом, где Вайль каждое утро засыпал (или умирал, это как посмотреть). Он вышел сейчас оттуда, застегивая верхнюю пуговицу сшитых на заказ брюк. Темно-синяя рубашка распахнута, открывая широкую мускулистую грудь, покрытую черными курчавыми волосами. И золотую цепочку, где когда-то висело кольцо, которое я теперь ношу на правой руке.

Я заставила себя перевести взгляд на это кольцо, подавив совершенно неуместный восторг. Рубины, идущие вдоль золотой оправы, поблескивали в мягком свете, который включил Вайль, когда проснулся. Я сосредоточилась мыслью на той искусности, с которой дед Вайля вложил в это кольцо любовь, красоту и силу, превратившие золото и камни в реликвию, защищающую и объединяющую нас обоих.

— О чем ты думаешь? — спросил он так близко, что его прохладное дыхание остужало мое горящее лицо.

— Потрясающий был у тебя дедушка, который создал для тебя такое прекрасное кольцо.

Я вгляделась в его глаза. Они сейчас были светло-карие, характерные для спокойного состояния, когда он бывал сам собой. И чуть сощурены — так бывало, когда я наталкивала его на воспоминания о дальнем, тяжелом прошлом.

— Он… он был привязан к своим родным, но очень упрям в своем образе мыслей. — Губы его чуть раздвинулись в улыбке в ответ на какое-то воспоминание.

— Вайль?

Он так резко стал застегивать пуговицы, что я удивилась, как они не отскочили.

— Ты знаешь, как относятся к вампирам цыгане? — спросил он вдруг.

— Вообще-то нет.

Хотя должна бы. Почему я не стала докапываться до корней Вайля?

Потому что знать его — значит его любить, а ты еще так к этому не готова.

— Для цыган мы мертвы, а потому нечисты. Но эта нечистота распространяется и на наших родственников. — Увидев, что это не произвело на меня должного впечатления, он пояснил: — Когда дед узнал про нас с Лилианой, он привел толпу нас убивать.

— Но… но он же сделал тебе это кольцо. Он знал, что твоя душа будет в опасности…

— Да, но он думал, что на меня нападут демоны. А не что я стану демоном сам.

— И каким-то образом заразишь своих родных?

— Нет, не заражу. Убью, обращу, уничтожу душу каждого из них.

— Но это же просто глупо?

Вайль погладил пальцем кольцо, которое мне подарил — он его называл Кирилай, что означает «Страж», — и у него на губах мелькнула едва заметная улыбка.

— Ценю твою поддержку, но ты забыла, какой это был век. Год одна тысяча семьсот пятьдесят первый. Задолго до компьютеров, автомобилей, пенициллина и чего бы то ни было похожего на гражданские права. Даже сейчас цыгане — страдающий народ, но тогда это было все в тысячу раз хуже. Им приходилось держаться только друг за друга.

— Так что тебя решили извергнуть из стада, чтобы спасти остальных?

— Вполне резонное предположение.

— Но ты здесь. Как тебе удалось выжить?

— Первым пришел мой отец — не выдержал мысли о жизни без меня. Он сказал, что я — все, что осталось от моей матери. Пока мы спали, он перевез нас в безопасное место, а потом в ту же ночь ради нашей безопасности вернулся, чтобы нас изгнать.

— А это можно сделать? Изгнать вампиров?

Он впился в меня самым пронзительным своим взглядом.

— Можно, если у тебя есть на то сила и средства. Но это знание мало кому известно, и я тебе сообщаю его строго как схверамин — авхару. Это значит, что ты никому другому не можешь об этом сказать.

— Вот опять ты вспоминаешь нашу особую связь. Будто я правила знаю или что. Есть хотя бы книга, которую я могла бы почитать? Мне начинает надоедать мое неведение о параметрах наших отношений.

У Вайля чуть дернулась губа. У любого другого это значило бы ухмылку во все лицо, если не откровенный смех. Но, я думаю, если убьют твоих сыновей, а твоя ближайшая родня дружно попытается убить тебя или изгнать до того, как тебе стукнет сорок, ты очень быстро научишься заколачивать такие эмоции в тот самый гроб, в который уходишь спать, когда встает солнце.

— Мне не казалось, что ты из тех, кто любит, когда им читают лекции, — сказал Вайль. — Я даже чувствую, что если начну перечислять все тонкости отношений «схверамин — авхар» и все относящиеся сюда правила, ты при первой возможности вытащишь диктофон, поставишь его на горизонтальную поверхность, а сама шмыгнешь прочь на ближайшие ночные гонки со столкновениями.

— О'кей. Мне твоя мысль понятна, хотя меня больше привлекают настоящие гонки на скорость. Только тогда не щетинься, если я нарушаю правило, о котором даже понятия не имею.

— Справедливо.

Вайль двумя быстрыми движениями убрал навес — и вдруг за нами открылась большая красивая кровать. Взгляд его устремился к моей шее, и мы оба вспомнили, как я обнажила ее для него.

Его глаза посветлели до зеленых, и сердце у меня забилось втрое быстрее — наверное, от мысли, что нам так легко снова разжечь эти чувства.

— То есть это было изгнание, — быстро сказала я, да так громко, что меня могли услышать за три квартала отсюда. Вайль уронил руку — я даже не заметила, что он потянулся ко мне, — и отвернулся.

— Да.

— И что это конкретно для тебя значило?

— Мы с Лилианой вынуждены были отдалиться от всех членов нашей семьи на десять поколений.

— Что случилось бы, если бы вы этого не сделали?

Вайль хлестнул меня взглядом через плечо, и я поняла, что хватит. Если долго расчесывать шрам, он снова станет открытой раной.

— Магическое изгнание — это не приговор суда, Жасмин. Оно весьма эффективно само по себе. То есть было эффективно.

— Ты хочешь сказать, сейчас оно закончилось?

Вайль кивнул:

— Срок изгнания закончился три года назад.

Только пользы мне с того, говорили его мрачные глаза. Родные, которых я знал, все сейчас мертвы. Умерли и yшли.

Или, как он отчаянно надеялся, думая о своих мальчиках, умерли и перевоплотились.

Я чувствовала себя последней идиоткой: заставила Вайля вкапываться в мучительные воспоминания, чтобы скрыть свое растущее желание сбросить с ближайшей горизонтальной поверхности упомянутый им диктофон и завалить туда самого Вайля. Но штука в том, что когда я глядела в эти потрясающие глаза и думала о высшем моменте экстаза, у меня перед мысленным взором стояли не мы с Вайлем, а мы с Мэттом. Мой жених мертв уже год и четыре месяца, но какие-то участки мозга все никак не могут в это поверить.

Вайль вытащил из комода носки и стал их надевать.

— Что это с тобой? — спросил он.

Класс. Я его обидела — и он же спрашивает, что со мной. Типичный случай.

— Я хотела сказать, ты извини, что заставила тебя об этом говорить. Это совершенно не мое дело…

— На самом деле — твое. Как мой авхар ты должна быть посвящена во все мои тайны, прошлые и настоящие. — У него дернулись губы. — Просто их очень много, долго рассказывать. А приятных среди них довольно мало.

— Ну так ни в коем случае не торопись. Может, нам каждые две недели устраивать вечер релаксации? Будешь приходить ко мне и будем играть в «Truth or Dare». И пару таких сочных историй ты мне расскажешь среди сплетен о том, что Кассандра надевает слишком много украшений, а от Коула всегда пахнет виноградной жевательной резинкой.

Я себе представила Вайля в пижаме с изображением Губки Боба Квадратные Штаны и в розовых пушистых тапочках — и на меня напал приступ неудержимого смеха. Ответом было такое недоумение у него на лице, что я расхохоталась в голос. Даже резкий стук в дверь не смог меня остановить, но лицо вошедшего Коула сразу прервало смех — он был зол как черт. Но когда увидел, что мы с Вайлем почти по разные стороны комнаты, опустил плечи и разжал кулаки.

Бог ты мой, да неужто он все еще ко мне неровно дышит? Ну ведь мы это уже прошли? Ага, как же, отозвалась моя циническая сущность — прикуривающая сигарету от сигареты тень моей мамы, умевшей носить бигуди, как алмазную диадему, и держать детей вне дома.

— Слушаю, Коул?

Голосом Вайля можно было заморозить кувшин лимонада.

— Я только хотел узнать, что вы думаете насчет тех охранников. — Вайль посмотрел на него непонимающе, и у Коула снова опустились плечи. — Так что ж ты тут делала все это время? — спросил он меня.

Я не успела ответить, меня опередил Вайль:

— Разговоры, происходящие между схверамином и авхаром, остаются между ними. Если будет сказано что-либо, касающееся тебя, ты будешь об этом проинформирован.

— Хватит, — перебила я их обоих, протягивая руки в стороны, что тут же показалось мне глупым. Но разве мне хочется торчать посреди перебранки самолюбий? Ну уж нет. — Если не будете себя вести как следует, разгоню каждого в свою комнату.

Вайль приподнял бровь, будто говоря: Но я и так в своей комнате.

— Коул был совершенно прав, — продолжала я. — Я должна была прежде всего сообщить тебе, что мы провели разведку на площадке фестиваля и я обнаружила кое-что подозрительное.

Я описала охранника. К счастью, это заставило Вайля начисто забыть, как он не любит Коула — и потому его присутствие на этом задании само по себе маленькое чудо. К тому же у меня в отношении Коула чувство вины такое горячее, хоть лепешки на нем жарь.

С Коулом нас свела судьба в канун Нового года на одном разведывательном задании. Его контакт с женой нашего тогдашнего объекта привлек к себе внимание Вайля, и это внимание не осталось незамеченным нашими противниками. В результате офис Коула подожгли, его самого похитили и избили до полусмерти. В финале операции он держал меня за руку в подземелье под «Клубом нежити», и по разбитому лицу текли неудержимые слезы. И он все просил прощения.

Боль от ран тогда чуть не свалила меня, и мечтала я только о медсестре со шприцем морфина. Но эта боль помогла сосредоточиться на моих спутниках — Коул слева и Вайль справа, тихо поглаживающий меня по волосам.

«За что простить?» — спросила я голосом, хриплым от едва сдерживаемой муки.

«На твоем месте должен был быть я. Если бы ты не стащила меня с той бомбы и не заняла мое место…»

«Ее бы уволили», — перебил его Вайль.

Я стиснула руку Коула:

«И это бы меня действительно убило».

«Но…»

Я сжала его руку сильнее, и он вздрогнул от боли.

«Ты спас меня сейчас. Мы квиты».

Только на самом деле я не чувствовала, что мы квиты. У меня, как ни крути, осталась моя работа, а у Коула — кучка пепла. И когда он навестил меня через неделю в больнице и попросил рекомендацию, я в тот же день позвонила своему начальнику Питу.

«Он знает вообще, о чем говорит?» — спросил Пит.

«Он был с нами в решающей схватке, и могу сказать, что иллюзий у него нет, — заверила я Пита. Потом перечислила все причины, почему Коул будет отличным агентом — на это ушло прилично времени. И закончила двумя пунктами, против которых, как я знала, Пит не устоит: — Сейчас он знает семь языков и может за пару дней выучить новые благодаря Чувствительности. И еще он стрелок-ас. Начал выступать еще в школе и выступает до сих пор. Очень редко проигрывает».

«Кажется, ты мне говорила, что он частный детектив. В Майами не хватает сверхъестественных преступлений, и ему нечем заняться?»

«Он больше не хочет быть частным детективом. Я пыталась его отговорить, но поняла, что он прав. Понимаете, Аманда Абн-Ассан была его подругой детства. Он сказал, что не может после ее гибели сидеть на скамейке запасных, пока другие берут к ногтю гадов вроде ее мужа».

Коул только прошел первый курс обучения, как на нас свалилось это задание. Так как он говорит по-китайски, а мы нет, Пит решил, что он нам сможет помочь, а мы его — натаскать на нашу работу. Вайль оценивал ситуацию иначе. Я привела несколько весьма разумных и убедительных аргументов, которые он не принял. Наконец я пообещала, что целый месяц буду относить для него вещи в химчистку и приносить обратно, потому что он заподозрил, будто новый рассыльный копается у него в почте. На сем мы и договорились.

Сейчас я рассеянно подумала, можно ли стирать ту рубашку, в которой Вайль сейчас, или она подлежит только сухой чистке, а он сказал:

— Не очень понимаю, другого какой породы ты обнаружила, Жасмин. Может, у Кассандры найдется в записях.

Мы все перешли в гостиную, чтобы проверить. Но с таким малым количеством информации для «Энкиклиоса» — своего рода базы данных библиотеки — не нашли ничего.

— Может, что-то есть в книгах, — сказала Кассандра. — Я еще посмотрю.

— Благодарю, — изящно ответил Вайль, вытащил из холодильника пакет крови и налил себе в кружку. За проведенное с ним время я узнала, что он любит медленно нагревать кровь до комнатной температуры: «термоядерный» разогрев убивает вкус, говорил он. И хотя я думала, что у меня мурашки по коже должны побежать от таких подробностей, ничего не случилось: подобные разговоры подразумевали доверие, и я была польщена, что его заслужила.

От шума проснулся Бергман, сел, протирая глаза, на диване, который я окрестила «Мэри-Кейт». Напротив него на точно таком же диване по имени «Эшли» сидела Кассандра, уже листая какой-то старый том со страницами толще почтовой бумаги. Коул взял жвачку из зеленой вазы на столе возле ее дивана (который «Эшли») и плюхнулся рядом с Кассандрой.

— Я ищу, — сказала она строго. — Пожалуйста, без шуточек по поводу иллюстраций.

— Но ты посмотри на этого! Он же явно страдает запором!

— Он ест чужие мозги!

— Вот именно.

Я села рядом с Бергманом и оглядела его, заспанного. Сон не очень пошел ему на пользу: хотя сравнение несколько натянутое, но он напоминал безуспешного родителя. Он мечтал, вынашивал, рожал свои изобретения и очень был разборчив по поводу того, где им работать. Знать, что сейчас его дитя таскает какой-то псих, а Раптор кружит в вышине, выжидая момент броситься и закогтить его, значило для Бергмана ощущать невероятную беспомощность.

Вайль, оставшись в кухне, положил локти на стойку позади банкетки. Он даже не прокашлялся — но вдруг всеобщее внимание оказалось направленным на него.

— До того как мы поедем на территорию фестиваля, я хотел бы дать полную информацию о броне Бергмана. Через минуту я попрошу его сообщить подробности ее работы. Как вы уже слышали от него, это невероятно передовое биотехнологическое решение, физически связанное со своим носителем. Когда броня и носитель соединяются, единственное средство их разделить — убить носителя или устроить химическую баню, которая обманет броню, внушив, что носитель мертв.

— Насколько я понял, мистер Баббл еще не выпускает такой шампунь? — спросил Коул.

Бергман сел, потом уныло склонил голову на спинку «Мэри-Кейт».

— Для этого и велись эксперименты на базе Уайт-Сэндз. Пытались найти химикаты и способ их введения, которые вызвали бы у брони реакцию, как на мертвого.

— Но пока ничего не достигли? — спросила я.

Бергман покачал головой.

— А это так важно? — осведомился Коул. — Нам по-любому придется этого типа убить.

— Посмотрю я, как ты его будешь убивать! — застонал Бергман.

Вайль кивнул.

— Давай дальше, — велел он и отпил из кружки.

Бергман посмотрел на всех по очереди, покачал головой и провел рукой по рыжеватой щетине, появившейся за последние двадцать два часа. Все время разговора он таращился в окно на пылающие огни бензозаправки Мо и на далекий город.

— Броня отклоняет любой метательный снаряд, который только существует. Она огнеупорна, не рвется и выдерживает давление, соответствующее максимальным глубинам океана.

— А холод? — спросила я и почувствовала, как меня охватила радость, когда Вайль посмотрел на меня гордым взглядом. Быть может, самой его величайшей силой была способность высасывать жар, да так быстро, что попавшие в круг его досягаемости замерзали насмерть.

— А вода? — вставил Коул.

— Когда капюшон закрыт, броня становится самодостаточной. У нее встроенная система дыхания, отлично функционирующая при погружении.

— Подробнее насчет капюшона, — попросила я.

— Активизируется автоматически, когда определяет, что носитель в опасности. Единственная часть брони, которая может по желанию быть инактивирована. Все остальное активно перманентно.

Кассандра отложила книгу и сказала:

— Вы все начали с конца, когда самое важное как раз может быть в начале. Как эта броня выглядит?

Бергман пожал плечами:

— Мы ее испытывали на самых разных животных, в том числе на рыбах, кошках и обезьянах. На каждом звере она выглядит по-своему — вероятно, потому что по-разному происходит привязка в зависимости от химии организма, физических размеров, биологического вида…

Кассандра нетерпеливо махнула рукой. Прерванный на полуслове Бергман посмотрел на нее с досадой.

— Общий обзор, если можно, — попросила она.

— Чешуя, — ответил Бергман. — Материал создан из тысяч индивидуальных элементов, соединенных физически и химически. Цвета варьируют в таком же широком диапазоне, как текстура. На рыбе — грубо, почти как стальная шерсть. На шимпанзе — мягче, эластичнее.

— Эта штука чисто оборонительная? — поинтересовался Коул.

Еще один отличный вопрос. Работаем сегодня на полной мощности?

— Нет. — Глаза у Бергмана загорелись страстью от воспоминания об атакующих возможностях, которые у меня могли вызвать разве что дрожь, потому что мне думать, как от них уклониться. — Когда капюшон активен, носитель может поджигать летучие вещества, которые содержатся у него в носовых полостях.

— Что это значит? — попыталась я уточнить. — Этот тип может выдыхать пламя?

— Именно.

— Еще что? — спросил Вайль.

— Контактный яд на когтях, парализующий жертву. Съемные шипы вдоль спины сбалансированы так, что их можно метать на расстояние сорок футов.

— А когда они попадают в цель? — спросила я.

— Тогда взрываются.

Я почувствовала, как опускаются у меня плечи. Черт побери. Выпало заданьице — прямым ходом в…

Вайль прервал мою мысль, и это было хорошо, потому что не фиг загонять себя в депрессию глубже, чем необходимо.

— Мы знали, что это будет трудно, — сказал он. — Но именно потому задание было дано нам. Мы можем его выполнить. И выполним.

Почему-то эта напутственная речь помогла нам перейти к другим вопросам. По дороге в город, когда машину вел Коул, мы обсуждали установку сцены. Она будет происходить сегодня вечером, пока Вайль может помочь. Мы поговорили насчет представления, поняли, что придется завтра целый день потратить на репетиции, чтобы получился хоть намек на развлекательность. А про себя я гадала, как так может быть, чтобы вампир возраста двести девяносто одного года да тысячелетняя Видящая совершенно незнакомы с видом, представитель которого сегодня притворялся при мне человеком.