В комнате было очень темно — не так, как бывает поздней ночью, но так, как будто свет просто испарился из этого места, как будто что-то высасывало его, словно воздух из прохудившейся шины.

Это могло быть как-то связано с деревянной коробкой, стоявшей в центре комнаты, на полу рядом со столом. По размеру она напоминала обувную, но была изящно вырезана из красного дерева, а на её поверхности красовались замысловатые узоры. Не то чтобы их можно было разглядеть прямо сейчас. Но все они были одинаковыми.

Если хорошо прислушаться, запросто можно было подумать, будто коробка вздыхает. Или глубоко дышит. Или, может быть, это делало что-то внутри коробки.

Коробка была не одна в комнате. У стола стояло кожаное кресло эпохи королевы Анны, рыжевато-коричневого цвета. Немного потёртое, даже на вид старое, со складками и даже маленькой дыркой на спинке сбоку. На столе на белой салфетке стоял маленький стаканчик тёмного хереса.

На деревянном полу перед холодным камином лежал коричневый коврик, подходящий по цвету к креслу. Камин выглядел так, словно в нём не разжигали огонь много лет — безупречно чистый, отделанный викторианской мозаикой, выкрашенной в чёрный цвет; в тёмном угольном ведре рядом с решёткой хранились каминные инструменты из кованого железа.

Напротив всего этого располагалась дверь комнаты, из тёмного морёного дерева, с железным ключом в замке. Справа от двери и кресла было окно. Длинное, скрытое за тяжёлой тёмно-оливковой бархатной занавеской.

Вот и всё. Просто тёмная комната, заполненная тёмной мебелью.

И странный вздох, доносящийся из коробки. Может быть.

После ещё нескольких вздохов из коробки как будто начал просачиваться крошечный, как булавочный укол, лучик света. Его было недостаточно, чтобы осветить комнату, но он немного рассеял мрачное настроение.

Несколько секунд спустя кожаное кресло скрипнуло, как будто кто-то в него садился, и из ниоткуда постепенно начала вырисовываться чья-то фигура. Почти так, словно она перемещалась из одной реальности в другую, где существовали одинаковые комнаты с одинаковыми креслами.

Ещё через несколько секунд фигура превратилась в невысокого старика с тонкими чертами лица, одетого в вечерний костюм, бабочку и камербанд, с маленькой красной розочкой в петлице, как будто он собирался пойти в оперу.

Не обращая внимания на темноту, словно при ней он мог видеть так же ясно, как при ярком дневном свете, мужчина потянулся к стакану с хересом. Он просмотрел страницы крупноформатной газеты, лежавшей на полу. Каждая страница была чиста, но, тем не менее, казалось, что он что-то читает на них.

Он поморщился, взглянув на херес, и пробормотал:

— Я предпочитаю амонтильядо.

После его слов херес на мгновение засиял. Когда свечение погасло, херес стал чуть более бледным.

Человек бросил взгляд на газету.

— Где я?

Пустая страница внезапно засветилась. На ней возникло слово, сначала словно написанное белым светом, а затем превратившееся в чернильно-чёрное.

КАРДИФФ

— Когда?

18 АВГУСТА 1941 ГОДА

— Какой популярный год. И где сегодня в этом тоскливом месте можно было бы найти божественного капитана Джека Харкнесса?

ТРЕТАРРИ

Старик, хихикая, захлопал в ладоши. Газета сама сложилась и улеглась на подлокотник кресла.

— Очаровательно. Думаю, Королевский Плут ловит Королевского Рыцаря. — Он оглядел комнату. — Свет.

Комната мгновенно преобразилась: зажёгся огонь, низковольтные электрические лампы на стене загорелись жёлтым светом, ковёр и занавеска стали кремовыми, и оказалось, что на стенах развешаны картины в рамках.

Фотографии, в основном чёрно-белые, изображающие Кардифф в течение предыдущих пятидесяти лет.

— Так лучше. Если мне придётся провести какое-то время в этом измерении, я должен провести его с комфортом. — Он наклонился и взял коробку — его тело было таким гибким, словно этот человек был раза в три моложе, чем выглядел.

Он подошёл к одной из фотографий.

— Это 1923 год, если я правильно помню, — сказал он коробке. — И там, в этом нелепом пальто, с этим самодовольным выражением лица — это наша цель. — Он похлопал по крышке коробки. — Он называет себя Джеком Харкнессом. Конечно, это не настоящее его имя, а маска, которую он однажды примерил и продолжает использовать. Фактически, он считает, что он и есть этот человек. И мы с тобой немного позабавимся с ним.

Он перешёл к другому снимку. Снова Джек, на этот раз фото датировано 1909 годом; он сидел в железнодорожном вагоне с отрядом солдат и смеялся.

— Хорошенько посмотри на нашего врага, — промурлыкал старик. — Нам предстоит долгая игра с очень неприятным итогом.

Из коробки послышался вздох, более громкий, чем раньше, и из щели между крышкой и самой коробкой появилась новая вспышка резкого белого света.

Старик медленно кивнул.

— Да, Богоубийца. И он на самом деле не слишком нам нравится, правда?

Коробка снова вздохнула.

Человек щёлкнул пальцами, и газета раскрылась на чистой странице.

— Отправка сообщения: Моя дражайшая доктор Бреннан. Матильда. Выражаю своё почтение Вам и Торчвуду. Настало время избавиться от паразита, называющего себя Харкнессом. Дело ТВ3/87/БМ. Прочтите и следуйте инструкциям. Вечно Ваш покорный слуга, Билис Менджер, эсквайр.

Газета закрылась, и старик улыбнулся.

— Разумеется, это не сработает. Но забавно будет понаблюдать, как беспокоится наш любезный капитан.

Он опять сел в кресло, сделал глоток хереса и внезапно откинул крышку коробки. Сильнейший шквал яркого, резкого белого галогенного света практически вырвался из коробки, прямо вверх, пробился сквозь потолок и исчез.

И Билис Менджер засмеялся, представив себе, какую травму он нанесёт, безусловно, косвенно и тайно, своему… заклятому врагу.

— Заклятый враг? О, мне это нравится, — сказал он газете. — Я бы мог уладить дело с «врагом». Даже со «смертельным врагом». Но «заклятый враг» — о, однако же это великолепно.

* * *

Джек Харкнесс стоял в конце длинной улицы. На дальней её стороне кирпичная стена образовывала тупик Уорф-стрит. От Уорф-стрит налево ответвлялись четыре других улицы. Справа был только длинный ряд викторианских домов.

На четырёх улицах также стояли одинаковые дома с террасами. Все они предназначались для рабочих и были построены для докеров в 1872 году. В те времена эта земля принадлежала одному из местных бизнесменов, Гидеону ап Тарри, который хотел, чтобы его люди хорошо жили вместе со своими жёнами и детьми.

На противоположном конце четырёх боковых улиц пролегала точно такая же, как Уорф-стрит, улица под названием Бьют-террис.

Шесть улиц, застроенных домами, образовывали аккуратный квадрат земли.

И все эти дома были пусты. Точно так же, как в 1902 году, когда он впервые очутился здесь. И в другие времена. 1922-й — это был хороший год. И в 1934-м, старушка, которая кидалась в него чем попало…

Ничто не меняется. Ни следа ветхости. Просто… там.

Джек уже собирался шагнуть вперёд, когда внезапно произошло кое-что, чего не случалось во время его предыдущих вторжений.

Собака, маленький коричневый кокер-спаниель, выбежала из-за его спины и понеслась в сторону Уорф-стрит, немного задыхаясь. Она проскользнула мимо ноги Джека и очутилась на Уорф-стрит. На мгновение она остановилась и приподняла голову, словно прислушиваясь, подумалось Джеку. Она прислушивалась к чему-то на той частоте, которую могут различать собаки, но не могут люди. Затем она продолжила бег и свернула налево, на вторую из пересекающих Уорф-стрит улиц. Джек понятия не имел, как эта улица называется; если там и была табличка, то она находилась на той стене, которую Джек со своего места не видел.

Собака полностью исчезла из поля его зрения, и Джек свернул налево, чтобы проверить Бьют-террис. Собака больше не появлялась, и Джек предположил, что она нашла себе развлечение в каком-нибудь переулке.

Конечно, в каком-нибудь другом месте он мог бы просто болтаться по улицам, чтобы посмотреть, что делает собака.

Но этот крошечный квартал улиц, известный как Третарри, был для Джека запретной зоной. И так было всегда. Ещё с 1902 года, когда он, пьяный, случайно забрёл сюда однажды ночью. (О, это была хорошая ночь. Та танцовщица. И моряк. Вместе…) Он попытался идти дальше, но потом, очнувшись, обнаружил себя лежащим на спине на том же самом месте, где он стоял теперь. И на протяжении следующих двух дней он принимал у себя в гостях Похмельного короля Похмельного народа.

То же самое случалось во время других его визитов — он физически не мог попасть в Третарри. Если он пытался, ему становилось нехорошо.

Он сделал шаг вперёд. Нет, в этот вечер не было никакой разницы, тошнота поднялась со дна его желудка за долю секунды — может быть, немного сильнее, немного тошнотворнее, но всегда одни и те же ощущения. Он попытался не обращать на них внимания, заставить себя идти вперёд. Если даже его и стошнит, что с того? Он всё равно намеревался попробовать.

Он вытянул вперёд руку, но, как он обнаружил в прошлый раз, что-то остановило его. Как барьер — невидимый барьер.

Он пытался бороться с нахлынувшей на него волной горячего и холодного воздуха, пытался игнорировать бурю в желудке. Он был Джеком Харкнессом, Агентом Времени из пятьдесят первого века. Он сражался с чудовищами ради всего святого. Как мог какой-то дерьмовый маленький квартал улиц в одном городе на Земле причинить ему столько горя?

А потом он отшатнулся.

— Сдаюсь, — пробормотал он, в сущности, ни к кому не обращаясь.

Когда-нибудь он прорвётся через этот заслон. Это было загадкой, а Джек не особенно любил загадки. По крайней мере, неразрешимые. Неразрешимые загадки, которые заставляли его вытошнить весь свой обед. И вчерашний обед тоже. И, может быть, все обеды за прошедшую неделю.

Он повернулся к Бьют-террис спиной и попытался сосредоточиться на вечеринке у пристаней.

Но нет, даже мысли о выпивке, азартных играх, девочках и мальчиках не могли убедить его направиться туда.

Ему нужно было отдохнуть. Выспаться.

И, что самое обидное, как и в прошлый раз, он знал, что ему потребуется три дня, чтобы прийти в себя и снова быть готовым.

Он ушёл в темноту, стараясь не шататься и не прислоняться к фонарным столбам по пути к своему укрытию.

Если бы он хоть раз оглянулся, он бы увидел спаниеля, стоявшего у края улицы — его глаза ярко светились неземным белым галогенным светом. И ещё он мог бы увидеть на морде собаки то, что можно было описать лишь как улыбку.

Но нормальные, земные собаки не умеют улыбаться, поэтому Джек списал бы это на своё плохое самочувствие.

* * *

Четыре дня спустя он вернулся в Торчвуд-3.

Его защитные реакции сработали моментально. Ридиан был не на своём месте в приёмной, а лежал на полу без сознания, его дыхание было слабым, но постоянным. Джек принюхался — Ридиан находился под воздействием наркотиков.

Джек спустился в Хаб.

Принесённый Тьюрингом предсказатель активности Разлома был сломан, его куски были разбросаны по полу, а в центре красовалось тёмное, обугленное отверстие.

И нигде не было ни следа Тильды Бреннан, Ллинос Кинг и Грега Бишопа.

Кабинет Тильды — в противоположном конце, справа от таблички вокзала Торчвуда, был пуст. Вытащив «Уэбли» и стиснув его обеими руками, Джек опытно исследовал Хаб, проверив проход вдоль стен, зал Комитета, кабинет Тильды на этом проходе, а потом заглянул в стерильную прозекторскую.

Ничего.

Он прошёл под залом Комитета к лестнице в задней части Хаба, откуда открывался вид на комнату для допросов. Ллинос лежала на столе.

Джек был там уже через несколько секунд. Он проверил пульс на шее Ллинос — слабый, но он всё же был.

И Ридиан, и Ллинос живы, но без сознания. Почему?

Он спустился вниз, в недра базы Торчвуда, ведущие в лабиринт связанных между собой тоннелей и проходов. С одной стороны он миновал подвал, где держали инопланетных пленников. Ничего.

Он пошёл дальше, спустился ещё ниже, в большую комнату, где не было ничего, кроме шкафчиков для документов — материалов о делах и сотрудниках Торчвуда и записей, самые ранние из которых относились ещё к 1879 году, когда Торчвуд был основан.

За углом располагался огромный викторианский морг, ряды деревянных дверей, скрывающих… всё, что угодно. Он никогда не чувствовал себя комфортно здесь, внизу. Для человека, который не мог умереть, находиться в непосредственной близости от мертвецов было… неуютно.

Послышался какой-то шум, шёпот.

— Джек.

Звук доносился со стороны подвалов, и Джек начал пробираться по тоннелю обратно.

— Грег?

Держа револьвер наготове, он вошёл в подвал, быстро целясь в каждую клетку по очереди. Все они были пустыми, кроме последней. Пришелец, которого он встретил на вокзале, весь изрезанный, с искажённым в муках лицом распластался на полу, а вокруг были разбросаны его внутренности.

— Джек…

Он резко повернулся.

Грег стоял в дверях, его окровавленное лицо распухло, его правая рука (Джек знал, что именно этой рукой он держит пистолет) была согнута под невероятным углом и определённо сломана как минимум в двух местах. Его красивые голубые глаза смотрели на Джека с молчаливой мольбой о прощении.

Но самым неожиданным здесь был не Грег. Это была Тильда Бреннан, которая держала Грега перед собой, как щит, приставив пистолет к его лбу.

Она держала Грега, обхватив рукой за горло, и сжимала в руке что-то вроде дневника.

— Ты не мог бы свалить на хрен отсюда и оставить нас в покое, а, Джек? — выплюнула она. — Это ты во всём виноват.

Джек пожал плечами и бросил взгляд на инопланетянина «Нила».

— И что вы узнали из этого?

Тильда фыркнула.

— К какой бы расе ни принадлежал этот кусок дерьма, их было легко остановить.

— Значит, именно этого хотел Торчвуд-1?

— Я больше не работаю на Торчвуд, — тихо сказала она.

— Я уже вроде как догадался, — ответил Джек, продолжая целиться в неё из «Уэбли», но следя за её нервным пальцем, лежащим на спусковом крючке.

Он знал, что, если он выстрелит, подняв грохот, у неё ещё будет доля секунды на то, чтобы тоже выстрелить, разбросав мозг Грега по комнате — то же самое его пуля сделала бы с ней.

Он не собирался так рисковать — он не до такой степени был обязан Торчвуду.

Но он был обязан Грегу.

— Так на кого же?

Она собиралась что-то ответить, но у неё перехватило дыхание — и её глаза вдруг вспыхнули ярким белым светом, буквально загорелись.

Он почти мог слышать рёв.

Это был… как будто вздох. Довольный вздох, вздох облегчения.

Но её пистолет по-прежнему был прижат к виску Грега.

Чёрт.

— Когда-нибудь, Джек, — сказала она, но голос принадлежал не ей, он был… искажённым, глухим. — Когда-нибудь ты всё это поймёшь. Я вестник, Джек. Всего лишь вестник.

И огонь в её глазах погас так же внезапно, как появился — и концентрация Тильды на мгновение поколебалась.

Когда её рука ослабила хватку, она чётко осознала свою ошибку.

Её палец начал давить на спусковой крючок, и у Джека больше не оставалось выбора.

«Уэбли» дважды выстрелил, и голова Тильды взорвалась.

Её мёртвый палец продолжал по инерции давить на спусковой крючок, и её пистолет выстрелил — бессмысленно, в стену, потому что Грег упал на пол вместе с телом Тильды.

За секунду Джек оказался рядом с ним, и молодой человек освободился из рук женщины и упал на распростёртые руки Джека, всё его тело сотрясалось от всхлипываний.

Джек крепко держал его, легонько покачивая взад-вперёд; оба они были в шоке. Он не был уверен, сколько времени это длилось, но они отстранились друг от друга, только когда из-за угла показалась огненно-рыжая голова Ллинос, державшей наготове пистолет.

Она посмотрела на Джека и Грега, а потом заметила тело Тильды Бреннан.

— Проверь, как там Ридиан, — скомандовал Джек, и Ллинос убежала искать своего товарища.

— Вот поэтому, — тихо прошептал Джек на ухо Грегу, пытаясь поднять ему настроение, — я никогда не буду работать в Торчвуде на постоянной основе.

Грег лишь посмотрел в глаза Джеку и крепко поцеловал его, они искали языками рты друг друга, чувствуя страсть, облегчение и дикую благодарность.

Спустя несколько мгновений они отстранились друг от друга, и Джек осмотрел руку Грега.

— Она меня обманула, — тихо сказал Грег. — Я нашёл пришельца в таком виде, возмутился, и она сказала, что, должно быть, кто-то пробрался в Хаб. Когда я пошёл за оружием, она на меня напала. Я не ожидал этого, и она сломала мне руку прежде, чем я смог отреагировать. Прости меня.

Джек покачал головой.

— Какое, к чёрту, «прости»! Тебе не за что извиняться — но ты должен сообщить лондонскому Торчвуду о том, что что-то захватило её, овладело ею.

— Пришелец? — спросил Грег, указывая здоровой рукой на изуродованного «Нила».

Джек думал об этом, но что-то в этом объяснении беспокоило его, оно не казалось ему похожим на правду.

Грег потянулся за дневником, который уронила Тильда, и потянул его к себе, в то время как Джек помогал ему опереться на дверь ближайшей клетки.

Вошли Ллинос и Ридиан, оба настороже, готовые ко всему, несмотря на то, что совсем недавно были без сознания.

Это была хорошая команда, подумал Джек. Они заслуживали лучшего, чем предательство Тильды Бреннан, была она одержима или нет.

Он всегда в ней сомневался.

Ридиан взял одеяло из одной камеры и завернул в него тело Тильды, пока Ллинос и Грег листали дневник.

— Ридиан, принеси обезболивающие для руки Грега, и поскорее.

— Слушаюсь, сэр, — ответил молодой офицер и направился к выходу.

Грег хмурился, но не от боли или шока.

— Что случилось? — спросил Джек.

Грег приподнял дневник. Его разворот был чист.

— Здесь всё так, — сказала Ллинос. — Это чистая книга. — Она встала и посмотрела на Джека. — О чём ты думаешь?

— Эй, не спрашивай меня, — сказал он.

И они оба обернулись, потому что Грег выругался.

Белый свет, приблизительно повторяющий силуэт Грега, окружал его.

Джек бросился вперёд, но неожиданно ему показалось, что его внутренности горят — это было то, что он всегда ощущал в Третарри.

Через секунду он упал на пол, слыша свой собственный голос, кричащий от ярости, а Грег исчез с единственным последним криком боли, и яркий свет мигнул и погас.

— Грег! — бессмысленно выкрикнула Ллинос.

Джек пристально смотрел в одну точку, но не туда, где был Грег, а на дневник.

На ранее чистых страницах было написано огненно-оранжевыми буквами:

МЕСТЬ, ДЖЕК. МЕСТЬ ЗА БУДУЩЕЕ.

А потом дневник вспыхнул и превратился бы в пепел за несколько секунд, если бы Ллинос не прыгнула на него и не погасила огонь.

— Ты… ты видел это? — спросила Ллинос, наклонившись, чтобы поднять обугленную книгу.

Джек молча кивнул. Грега забрали. В качестве мести. За то, чего Джек не сделал. Пока.