Плодитесь и размножайтесь…

Так повелел Бог первой паре людей еще до их грехопадения.

А после того сказал грешной женщине: «… умножая умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей…» (Бытие, 3:16).

Можно подумать, что проклятие, наложенное единственно на женщину, не вполне справедливо. А что же мужчина? Он ведь точно так же нарушил запрет Божий, и вот, пожалуйста, во всех хлопотах вокруг «плодитесь и размножайтесь» он оказался свободен от всякой боли.

Даже более того.

И все же Господь Бог не мог поступить иначе, потому что распространи он боль и на мужчину, то из этого «плодитесь и размножайтесь» ничего бы не вышло.

А так мужской пол вдохновенно исполнял завет Бога. А сколько раз он нахально делал попытки приписать только себе все заслуги по размножению. Древние летописцы, всякий раз отмечая заслуги многодетных рыцарей в приумножении семьи, по большей части забывали о матерях.

Знаменит был в свое время герой брачного ложа рыцарь Бабо Абенсбергский. В 1028 году германский император Конрад II открыл имперский сбор в Регенсбурге. Тот год был неурожайным, плохо было с хлебом, дороговизна была страшная; тогда рыцарским семьям был разослан приказ: никакого парада, никакого многолюдия — каждая семья может привести с собой только одного оруженосца. Однако император Конрад страшился не столько воинственных венгров, сколько того, что если уж коня седлал рыцарь Бабо, так «не сам второй, а сам шестьдесят шестой». Распалился император гневом, только рыцарь утешил его: «Я да мой оруженосец — это двое, а эти тридцать два молодца — мои сыновья, настоящие Абенсбергцы, каждому положен оруженосец, то есть всего и по закону шестьдесят шесть персон». Летопись поясняет, что господин рыцарь Бабо на своем веку имел двух жен, от них у него родилось 40 детей: 32 мальчика и 8 девочек.

Хорошо. Но знаю и получше.

Пресловутый «Готский альманах» свое собрание бесполезных сведений расширил тем, что с 1764 года ежегодно стал публиковать личные и семейные данные суверенных государей.

В календаре за 1826 год было уделено место Рандшиту Сингху, воинственному завоевателю, махарадже Лахора. О его семействе альманах сообщает, что в 1820 году в 36 лет от роду он был отцом 18 183 детей. О количестве задействованных в этом женщин мы не знаем; известно всего-навсего, что за последовавшей в 1839 году его смертью четыре его законные жены и семь наложниц по вдовьему обычаю добровольно взошли на погребальный костер.

Эта интересная новость, вероятно, произвела глубокое впечатление на европейских государей, с их куда более скромными потребностями, — и менее глубокое на парижских журналистов. Эти безбожники от богемы не постеснялись дотошно перепроверить данные придворного ежегодника. Предположим, — писали они, — что Рандшит Сингх обзавелся семьей уже в 16 лет. До 36-летнего возраста прошло 20 лет, то есть 7 300 дней. Сличив число дней с количеством детей, получим довольно-таки странный результат: в среднем на один день приходилось зачатие двух с половиной детей.

Альманах с чувством собственного достоинства промолчал, не ответив ни словом. Хотя, как я подозреваю, мог бы отметить, что это типографская опечатка так несообразно приумножила семейство махараджи. Наборщик, наверное, дважды взял из наборной кассы цифру 18, а корректор благодушно согласился: на что только не способно его могучее величество на родине священной книги «Камасутра».

Так что речь могла идти всего-навсего о 183 детях.

И еще кое-что из хроник XIII века. По мнению их авторов, у люттихского епископа Генриха был шестьдесят один внебрачный ребенок, а другой Генрих, епископ Базельский, после своей смерти двадцать ребятишек «оставил без отца на их матерей».

* * *

А матери?

Плиний пишет, что в фойе театра Помпея стоял ряд замечательно исполненных скульптурных портретов, запечатлевших знаменитых людей. Под одним из шедевров этого мраморного паноптикума было высечено имя Евтихия. Эта женщина прославилась тем, что произвела на свет тридцать детей. Двадцать из них выжили, выросли, и после смерти матери они возложили ее тело на погребальный костер.

Дело медицинской науки судить, могли ли у Евтихни или у других женщин, даже в наше время, ставших известными многодетными матерями, рождаться многочисленные близнецы? Я-то ведь занимаюсь всякими несуразицами…

Лютер где-то говорит, что смазанная верой телега катится прекрасно. Ну а если ее подмазать доверчивостью (это уже не Лютер), то она понесется как бешеная.

До нас дошли сообщения о 53-кратных родах в Беннигхейме.

Согласно одной вюртембергской хронике, в городе Бенннгхейм умершая в 1503 году супруга Адама Штратцманна, ее девичье имя Барбара Шмутцер, родила от мужа 53 ребенка, в том числе:

18 раз по одному ребенку,

5 раз по двое близнецов,

4 раза по трое близнецов,

1 раз шестеро близнецов.

Но это только 46. Естественно, всякий анекдот должен иметь неожиданный конец; на этот раз это было рождение семерых близнецов, которое, однако, происходило, так сказать, в рассрочку: сначала на свет появились трое, потом через несколько недель еще два, затем еще один, и вот сердитый рев младенца-богатыря ознаменовал конец родов. Среди всех этих детей было 38 мальчиков и 15 девочек.

Эту неслыханно «правдивую» историю даже изобразили в картинках. Их можно видеть на листовке, отпечатанной в 1561 году, которая имеется в собрании «Germanisches Museum» в Нюрнберге. Разумеется, это нечто вроде лубочной картинки. Однако же в ратуше Беннигхенма художественные полотна увековечили новую Евтихню. Они еще были там в начале XIX столетия. Если они позднее куда-то и подевались, то последующие поколения попытались возместить потерю. И совсем не так давно: в 1935-м! В одном из сборников меня изумила одна странная новость: в городке Беннигхейм серьезно воспринимают сказку о матери-ферме и даже поставили ей памятник в камне!

Прочие чудеса о близнецах

Когда весть о пяти канадских близнецах обошла весь мир, журналистская фантазия тоже принялась рожать по шесть, семь и даже восемь близнецов, поставляя их свеженькими, прямо к завтраку подписчиков.

Современная медицина подрезала крылышки высоко залетевшим газетным уткам, но признала реальностью существование чуда пяти близнецов. Хотя, по-вндимому, старая история о рождении семи близнецов все же тоже является правдой. О них сообщает один надгробный памятник. Когда-то он стоял в одной из церквей города Гамельн, оттуда его убрали и пристроили в стену соседнего дома. Надпись на нем сделана по тогдашнему обычаю в стихах:

Allhier ein Bürger Thiele Roemer genannt Seine Hausfrau Anna Breyers wohlbekannt Als man zählte 1600 Jahr Den 9. Januarius des Morgens 3 Uhr war Von ihr zwei Knäbelein und fünf Mädelein Auf eine Zeit geboren seyn Haben auch heiligen Tauf erworben Folgends den 10-ten 12 Uhr seelig gestorben Gott wolle ihn gaben die Selligkeit Die allen Gläubigen ist bereit.

Перескажу прозой: «Все хорошо знают здесь гражданина Роемера Тиле и его супругу фрау Брейерс Анну. Когда писали год 1600, январь, девятое, супруга произвела на свет двоих мальчиков и пять девочек. Они получили святое крещение и на следующий день в полдень упокоились в бозе. Пошли им, Господи, всем верующим полагающееся вечное блаженство».

Памятную доску украшает барельеф. Он изображает родителей и прочих членов семейства с шестью спеленутыми младенцами, седьмого отец протягивает к распятию, словно предлагая его.

В те времена строгие религиозные понятия не дозволяли шутить такими вещами. Гамельнскую шутку природы в истории рождения младенцев следует воспринимать серьезно.

Но после этого случая я должен снова вернуться к концу одной из сказок братьев Гримм: «а кто не верит, тот пусть заплатит один талер». (Был такой случай. К Якобу Гримму пришла одна девочка с тем, что она прочла одну его сказку, но не поверила. Талера у нее, конечно, нет, есть только один грош, вот она его и принесла, а остальное выплатит в рассрочку.)

Амбруаз Паре был придворным врачом четырех французских королей, он выступил первооткрывателем многих хирургических приемов — словом, был известен как один из величайших ученых своей эпохи. И этот великий человек в своей книге «Хирургия» наивно написал, что одна женщина по имени Доротея, в двух родах произвела на свет двадцать детей. Сначала она поразила медицинскую науку, родив девять близ-нецов, потом и этот рекорд перекрыла рождением одиннадцати близнецов.

Но во извинение Амбруаза Паре да будет сказано, что эти невероятные сведения заверены печатью достоверности такого авторитета, как Пикоделла Мирандола.

Паре попросту вычитал их в трудах великого гуманиста. Но Паре идет далее и в той же книге дает слово своему известнейшему современнику Мартину Кромеру, польскому историку. (О нем известно, что Стефан Баторий принес ему в дар епископат.) Кромер сообщает о еще более фантастическом случае, чем с мадам Доротеей, притом снабжая свое сообщение точными данными: в 1269 году 30 января в Кракове из тела дворянки по имени Вирбослава Маргарита вышла целая дружина близнецов. Тридцать шесть младенцев, буквально толкаясь и на плечах друг у друга, стремились выйти на белый свет.

Вот как бывало в те времена. Ученый в феодальную эпоху мог не стремиться сам проникнуть в тайны природы, он вполне довольствовался тем, что вычитал в книге другого автора, а тот понадергал у третьего, еще большого авторитета и т. д. Так и успокоились на том, что природа способна производить и большее количество близнецов, чем стадо в тридцать шесть голов.

Ссылки сплетались в гирлянды. Каспар Шотт, ученый иезуит, призывал в свидетели Целия Родигина, тот прятался за спину Альберта Великого, который, в свою очередь, цитировал араба Авиценну.

Но тут телега ученой фантазии застряла, хотя, как пить дать, могла бы катиться и дальше. Словом, Каспар Шотт зап-лел венок научной информации, в конце которого уже маячили роды семидесяти близнецов. Подробности остались неизвестными, придется и нам удовлетвориться тем, чем удовлетворялись ученые коллеги Шотта: dicit Avicenna. Говорит Авиценна… Сомневающимся умникам грамотеи затыкали рты тем, что, дескать, эти близняшки были такие малюсенькие, ростом с палец.

Близнецы и грешная любовь

Родительницу тридцати шести близнецов из Беннигхейма никто не подозревал в том, будто бы она имела тридцать шесть любовников, а вот несколькими столетиями раньше существовало поверье, что близнецы не могут происходить от одного и того же отца.

Похоже, это поверье тоже произросло из книг Плиния, этой древней питательной среды для легенд от науки. Этот римский натуралист упоминает об одной служанке-рабыне, которая родила своему хозяину, а заодно и любовнику, близнецов. Но к великому смущению господина только один ребенок был похож на него, а второй был вылитой копией его раба.

Стоит заметить, что Плиния проверить невозможно. Он сам заявляет, что свои факты почерпнул из двух тысяч книг примерно ста выдающихся авторов, а общее количество этих фактов составило двадцать тысяч. Ученые нового времени с муравьиным усердием доказали, что он сильно просчитался. Потому что не менее 34 707 «предметов, историй и примечаний» вошли в 36 томов его труда «Естественная история». Попробуйте-ка разыскать, какой свиток и какого именно предшественника предстал пред очами знаменитого потомка развернутым на этой самой истории с непохожими близнецами.

Бюффон по времени ближе к нам. Ему тоже стал известен один похожий случай 1714 года. В городе Чарльстон, штат Южная Каролина, одна женщина родила близнецов. Одного белого, а другого… черного. Отрицать было невозможно. Женщина оправдывалась тем, что в один прекрасный день, когда муж был в отъезде, их раб негр ворвался к ней в спальню и угрожал убить, если она не уступит его домогательствам. Отсюда такой пестрый результат.

Поверил муж или нет, это его дело, биологическая возможность такой проверки — дело врачей. А мне достаточно того, что когда-то и где-то исключение превратили в правило, из этого произошло то странное убеждение, что появление на свет близнецов предполагает множественное отцовство; это убеждение склоняло поэтов на создание виршей, соперничающих в определении численности близнецовых стад, а также на создание легенд и прочих мифов в том же духе. Поэтов — от Марии Французской и Лопе де Вега до Йожефа Катоньг.

Показательна в этом отношении легенда о происхождении французского семейства Порселе (Porcelet). Я вычитал ее в книге Лорана Жубера врача при дворе французского короля Генриха III, канцлера университета в Монпелье; книга посвящена врачебным суевериям.

Праматерь этого семейства бранила одну бедную женщину, называя ее распутницей за то, что та прижимала к груди мла-денцев-близнецов. Бедная женщина с расстройства прокляла ее: «Пусть у тебя будет, как у свиньи поросят!» Проклятие сбылось. Настал горький час и для дворянки: чудо из чудес, у нее родились восемь близнецов. От ужаса, что уже теперь ее можно называть распутницей, она совершает ужасное дело. При родах мужа не было дома, тогда она поручает надёжной горничной отнести весь приплод к речке и всех восьмерых утопить.

Девушка пошла, неся младенцев в закрытой корзине. По пути, однако, ей повстречался муж хозяйки. Спрашивает: «Что в корзине несешь?» — «Поросят». Муж не удовлетворился ответом и открыл корзину. Пришлось сознаваться в таком безбожном деле. Однако муж поступил не так, как на его месте поступил бы со зла всякий другой, потому что в этом случае авторы легенды не имели бы возможности плести свою сказку дальше. Вместо этого он забрал у девушки младенцев и приказал ей держать рот на замке, а хозяйке пусть скажет, что, мол, сделано, пошвыряла детишек в воду.

Отец вырастил всех восьмерых мальчиков и через много лет, когда они повзрослели, привел их к заблудшей матери-грешнице. Как и в других схожих легендах, история кончается тем, что муж великодушно прощает жену, потому что в случайности встречи с девушкой видел промысел Божий.

Porcelet означает поросенок. И на семейном гербе у них изображен не лев, размахивающий мечом, не яростный гриф, не другой какой надменный геральдический зверь, а указывающее на происхождение фамилии вполне мирное домашнее животное — свинья. И носители этой фамилии точно также гордились тотемным домашним животным, как и сходного происхождения падуанский род Скроффа, у которого, согласно Жуберу, в гербе тоже красуется свиноматка, и сама фамилия по-итальянски означает это дающее многочисленный приплод животное — Seroffа.

Сюжет этот, что гриб-поганка, в венке венгерских легенд-сказок тоже заявил о себе. Случай этот якобы произошел с баном Мицем, жившем во времена Андраша II. Легенда, претендующая на достоверность, говорит, что от шести близнецов жены бана Мица, посланных на погибель, пошли фамилии Чапи, Бочкаи, Сюртеи, Раскаи, Эсени и Кевешди. Один наш научный журнал в статье «Сказка или быль?» пробовал было отмыть легендарных детей жены бана Мица в царской водке науки и пришел к тому, с чего и начал: все это блуждающий по свету сказочный сюжет.

Легендой этой воспользовался Йожеф Катона. У него бан Миц под именем Шимон выступает в «Банк бане». Бан Шимон рассказывает старшему брату Микхалу, как он однажды на охоте повстречал старуху, завидев его, она рухнула на колени и протянула ему навстречу шестерых новорожденных:

…Едва она увидела меня, Упала на колени и сказала, Что в ночь моя супруга разрешилась От бремени. Уж я хотел уйти, Но тут карга меня остановила И протянула шестерых младенцев, Пробормотав: «Будь милостив к жене, Она когда-то нищенку прогнала И шлюхой назвала ее за то, Что та несла двойняшек. Но случилось, Что даровал Господь ей семерых. И вспомнила она свои слова. Боясь, что обвинят ее в распутстве, Она себе лишь одного ребенка Оставила, а остальных тотчас же Велела мне убить…» (пер. М. Павловой)

Впрочем, бан Шимон у Катоны поступает столь же великодушно, как и предок «поросячего» семейства у Жубера.

Триста шестьдесят пять близнецов

Теперь я могу перейти к рекордному случаю рождения близнецов, а заодно и к рекорду людской доверчивости. Его героиня — Маргарита, дочь графа Флорентиуса IV Голландского, племянница немецкого короля Вильгельма, жена графа Хеннеберга. Случилась эта история в 1276 году.

То, что спустя пять столетии все еще верили в это чудо, доказывает уже многократно цитировавшаяся книга Яноша Таксони, в ней ученый иезуит говорит так: «Весть об этом чуде быстро облетела всю Европу, в некоторых местах его внесли в городские книги на вечную память».

Я передам кратко этот случай его же словами. Так в живых красках раскроется нам эпоха, в которую еще случались простодушные, верившие в этот «близнепад».

«Покуда одна бедная женщина, имевшая на руках двойню, просила у графини милостыню, оная не то чтобы подать ей, но к великому унижению бедняжки как очевидную курву из дома грубо изгнала, бросив ей в упрек, что невиданное то дело, чтобы у женщины от одного мужа, одним животом два ребенка могло б быть, потому невозможно, чтобы с другими не сходилась. Потому б скорее выметалась, не может она стерпеть в доме своем такой нечистой, что постель мужа своего испоганить не посовестилась. Так униженно из дому графини изгнанная бедняга залилась слезами и, к небу устремив очи, в горести сердца своего молилась: “О, Небеса, кои над нами, будьте свидетелями моей чистоты! О, Господи, кто сердец наших прозритель, ты ведаешь о том, что возводит на меня графиня, греха на мне нет! В такую великую бедность меня вверг, в такой голодный недостаток, так охрани мою невиновность, чистоту мою перед мужем защити от надругательства! Сделан гак, чтобы сия надменная графиня за одни роды столько детей принесла, сколько дней в году…” И Господь услышал ее».

О результатах этого свидетельствует надпись на могильном памятнике графини Маргариты, сделанная на латыни.

Памятник установлен в монастыре Лосдуин на окраине Гааги, и вот на протяжении столетий тьма ученых тратила на нее свое время, чернила, бумагу, свинцовый набор и типографскую краску.

Надпись звучит так:

«Его благородия, господина Флорентиуса, графа Голландии дочь Маргарита, умершая в 1276 г. на сорок втором году жизни, в Великую пятницу в 9 часов утра родила триста шестьдесят четыре младенца разного пола, коих господин епископ, преподобный Гвидо, в присутствии высших священнослужителей и магнатов крестил в купели мальчиков именем Ян, девочек именем Елизавета, все онн вместе с матерью отдали Богу душу, чтобы обрести вечную жизнь; тела их, однако, покоятся под сим камнем» [130] .

Для большей достоверности показывали две крестильные купели, в которых крестили близнецов: в одной мальчиков, в другой девочек.

Лессинг сказал однажды, что он поверит в известные вещи, если увидит их собственными глазами, а в иные и при том — нет.

Парадокс Лессинга вполне подходит к надписи в Лосдуине. И нашелся-таки один французский историк, который захотел найти концы этого продолжительностью в столетия шествия дураков, а французский «Journal des Savants», имеющий давние научные традиции, в февральском номере за 1758 год поставил точку в этом вопросе. Во-первых, он выбрал из всего этого нагромождения фантазий малую толику правдивых событий. Правда, что графиня Маргарита когда-то существовала, правда, что в Великую пятницу 1276 года она родила близнецов, мальчика окрестили именем Ян, девочку Елизаветой.

Повторяю: в Великую пятницу!

В этом ключ тайны.

По тогдашнему календарю год начинался не 1 января, а 25 марта, а в 1276 году Великая пятница приходилась на 26 марта.

Таким образом, родила столько детей, сколько дней было в текущем году.

То есть двоих!

Кто-то на сей раз употребил свое остроумие, и стала шутка сия переходить из уст в усга, получив распространение. Со временем привкус шутки улетучился, а то, что составляло соль анекдота, стало восприниматься серьезно; чтобы сделать эту историю еще интереснее, приплели историю с нищенкой, из чего заодно извлекалось и нравственное поучение.

Ну а надпись?

Ну уж это совсем нереально, чтобы в феодальном обществе именем верховных правителей прикрывали такую несообразность.

Ответ простой.

Надпись имеет более позднее происхождение.

Гораздо более позднее, возможно по прошествии нескольких столетий, ее высекли на камне по приказу какого-нибудь простодушного, но благочестивого попа, чтобы освежить и придать форму смутно мерцающей в тумане прошлого молве.

Вот так и складываются легенды, так человеческое простодушие и доверчивость балансируют на грани глупости.

Монстр

Насчитывающая многие тысячелетия наивная вера в чудеса не удовлетворилась появлением на свет трехсот шестидесяти пяти близнецов, она продолжала кормить жадную до чудес фантазию слухами о рождении разных чудовищных уродов.

Одного ребенка со слоновьей головой, вернее родившую его мать по имени Алциппа, обессмертил так часто упоминаемый нами Плиний. О другом случае ошибки природы повествует немец Эберхард Хаппель.

С непоколебимой серьезностью он сообщает, что в 1651 году в моравском Вайскирхепе одна женщина выкннула доселе не виданных близнецов: одного мертворожденного младенца и одного живого слоника.

Младенец умер от того, что его брат-близнец, слоник, еще во чреве матери напал на него и наполовину сожрал. Этот удивительный случай делает еще более невероятным тот факт, что слон так изменил своему природному вкусу в питании.

Попадался мне в литературе и прямо противоположный случай мальчику со слоновьей головой — девочка с телом льва. Ее родила одна благородная женщина — как сказано в хронике, mulier nobilis. И то дело, если уж благородная дама рожает монстров, так уж пусть вынашивает под сердцем короля зверей. Вот о простой женщине, которая обогатила литературу о монстрах ребенком с человечьей головой и собачьим телом, так и писали — просто mulier. Женщина, и все. Она могла быть и горожанкой, и из крестьян; главное, ей положено было довольствоваться домашним животным рангом пониже.

Особую группу монстров можно набрать из животных, скрещенных с человеком, или, если угодно, из людей, скрещенных с животными. Рожающую маленьких сфинксов благородную даму никак невозможно заподозрить в любовной связи со львом, а вот животных пониже рангом часто ославляли связью с мужчинами, да и с женщинами тоже.

Уже Моисей был вынужден воззвать к человеческому чувству своих соотечественников, которых страсти заводили не туда: «И ни с каким скотом не ложись, чтоб излить семя и оскверниться от него; и женщина не должна становиться пред скотом для совокупления с ним; это гнусно» (Левит, 18:23).

В Египте такое не считалось грехом. Более того, порой почиталось даже добродетелью, как бы странно это ни звучало. Известно также, что древнегреческий Пан был покровителем пастухов и пастбищ, этого пастушеского бога изображали с козлиными ногами, рогами, бородой и телом, покрытым шерстью. В Египте его отождествили с собственным богом Менесом и повысили в ранге до главного божества. Все козлы посвящались этому богу, в храмах они пользовались таким же почетом, как и бык Апис. Если священный козел издыхал, по нему справляли траур, потом, проведя соответствующие ритуалы, заводили нового.

Конечно, все это не что иное, как простодушный страх перед божеством, обычай древнего благочестия. Однако же в городе, который носит имя самого божества, — в городе Мендес это странное благочестие обрело еще более странно-утрированную форму. Поскольку Пан-Мендес был также древним богом мужской силы плодородия, это его свойство бесплодные женщины перенесли на его живое олицетворение — священного козла. Страбон, Плутарх и Климент Александрийский согласно пишут о молитвенном обычае бесплодных женщин, согласно которому они время от времени закрывались со священным козлом.

Хотя сам он, — остроумно замечает Плутарх, — самой прекрасной из мендесских женщин предпочел бы самую обыкновенную козу. Геродот не только подтверждает существование этого необычного культа, он пишет, что в его время произошел случай и похлеще: в Мендесе одна дама свое почтение к козлу выразила публично (История 1, 46).

Зоофилия не такое уж и безобидное развлечение, — полагали древние. Она может иметь свои плоды: наполовину людей, наполовину животных.

В греческой мифологии большим авторитетом пользовался гиппокентавр — конь с человеческой головой или человек с торсом коня. О кентавре по имени Хирон известно, что он был воспитателем Ахилла, это был мудрый человек и конь великого знания.

Позднее порожденное легендой было признано живой реальностью. Флегон пишет, что во время правления императора Клавдия в Аравии был пойман живой кентавр, его отослали императору. В пути, однако, он издох, тогда его труп погрузили в мед и так повезли дальше, в Рим, где в императорском дворце выставили на всеобщее обозрение. (Ловкая, надо полагать, была подделка!)

Живого кентавра встречаем и у Плутарха в его сочинении о пиршестве семи греческих мудрецов. Дело было так. Периандр созвал на пир своих сотоварищей. Прежде чем общество село за стол, вбежал слуга и доложил: вот-де чудо из чудес, на конюшне родился кентаврик. Пошли посмотреть. Хозяин поспешил на конюшню, за ним увязались еще два мудреца, Диокл и Фалес. Их встретил совсем молоденький конюх. Показал новорожденного: в самом деле, эго был совершенный маленький кентаврик, даже хныкал, как обыкновенный человеческий младенец. Диокл был того мнения, что это дурное предзнаменование, надо принести жертву разгневанной Афродите. Фалес же на вопрос хозяина только пожал плечами: «Делан, как советует Диокл. Я бы посоветовал поставить конюхом женатого человека».

Обезьянья любовь

У Фремье, известного французского скульптора, есть знаменитая композиция «Горилла, похищающая женщину». Она изображает сцену из старой легенды; насколько она достоверна, до того ваятелю дела нет.

Это дело ученого, на сей раз Фортунио Личети, который откуда-то выцарапал следующее приключение с обезьяной.

Одну португальскую женщину португальские суды по каким-то португальским законам приговорили быть высаженной на каком-то необитаемом острове. Свершилось. Корабль, привезший ее, раздув паруса, уплыл, а брошенная в полном одиночестве женщина с горькими рыданиями сидела на пустынном острове. Совсем-то уж необитаемым его назвать было нельзя, потому что вдруг примчалась целая стая обезьян и с любопытством стала осматривать пришелицу со всех сторон. Потом сквозь кольцо зевак с грохотом прорвался громадный самец, всех расшвырял, а женщину весьма нежно увел к себе в лежбище. Натаскал ей с верхушек деревьев разных фруктов, поблизости оказался и источник, так что кошмар голодной смерти миновал. Однако у обезьяны были вполне эгоистичные цели, и несчастная была вынуждена терпеть его нежности.

Четыре года продолжалась горькая пещерная жизнь, за это время у женщины родились двое детей.

Как-то раз у острова бросил якорь португальский корабль, моряки на лодке подошли к острову за водой. Женщина от счастья снова видеть людей с оханьем и визгом побежала им навстречу. Те пожалели ее, взяли в лодку и направились к кораблю. Однако самец почувствовал неладное, выбежав из леса, он стал вопить что-то женщине с берега и показывать детей. Корабельщики повернули было, чтобы забрать их, но напрасно, потому что обезьяна в злобе побросала своих детенышей в море и исчезла в лесу. Со спасением опоздали. Оба обезьяньих детеныша утонули. Женщину же благополучно доставили в Португалию. Там, вместо того чтобы пожалеть, ее опять предали суду и приговорили «за греховные сношения с обезьяной заживо быть сожженной». Все же у нее нашлись покровители, они внушили королю, что если уж женщина и повинна в грехе, то половина вины лежит и на обезьяне. Степень наказания была понижена: женщину не сожгли на костре, а пожизненно заключили в монастырь.

Эту историю увековечил Фортунно Личети, который сам преподавал медицину в Падуе, философию в Болонье и логику в Пизе. В городе покосившейся башни…

Змеерождение в Крайне

В 1904 году в Лайбахе (ныне Любляна) установленным перед дворцом Рудольфин памятником почтили заслуги в написании истории Крайны и Каринтии барона И. Б. Вальвасора. Главный его труд носит название «Die Ehre des Herzogtums Krain» (Нюрнберг, 1689). Я процитирую небольшой отрывок из этого труда по истории области:

«В одном из районов Крайны, на Карсте, несколько раз случалось, что женщины рожали змей. Такую змею присутствовавшие хлестали прутьями до тех пор, пока она не заползала в ведро с водой. После чего люди самых разных занятий, собравшиеся там, каждый по очереди, спрашивали у змеи, кем она хочет стать: портным, сапожником, цирюльником, правоведом, попом и т. п. Задавая вопрос, каждый сопровождал его ударом розгой, и так до тех пор, пока змея не превращалась в ребенка. После чего ребенок становился именно тем, при чьем вопросе происходило превращение. Часто случалось, что змея исчезала, тогда и ребенка не было. Решительно утверждают, что и по сей день живет на Карсте один поп, который появился на свет в образе змеи.

Жива также одна женщина, она дважды присутствовала при таком преображении. Когда я в 1685 году бывал на Карсте, я посылал за этой женщиной, потому что из собственных ее уст желал слышать об этом, да ее не было дома. Я оставил дальнейшие расспросы уже потому, что все это дело виделось мне ведовством и дружбой с дьяволом, что и есть не что иное.

Я не хотел вообще упоминать об этом, хотя и весьма наслышан, но не имел случая говорить с кем-нибудь, кто лично присутствовал при змеерождении и преображении. Но поскольку мне довелось читать о таких вещах в книге ученого Баутшера “Annales Norici”, которую автор написал двадцать два года назад, то свидетельство этого авторитетного ученого укрепило во мне доверие к реальности такого явления и побудило к тому, чтобы услышанное сообщить моим читателям. Баутшер пишет следующее: “В этом месте Карста в одном благородном семействе все новорожденные дети появляются на свет со змеиной головой либо уродливым змеиным телом. Но поскольку ребенка сначала обмывают, появляется обычная человеческая форма, скрытая дотоле змеиным видом. Таковое напоминает пример первородного греха".

То, что я теперь расскажу, случилось на самом деле. На Карсте в селении Нуссдорф в 1679 году одна честная крестьянка от мужа своего понесла. Когда она почувствовала приближение родов, оповестила о том родню и легла в постель. Тут на нее нашел сои, а когда она через малое время пробудилась, в испуге заметила, что во сие от тяжести освободилась. Вскочив, созвала соседей, они обыскали постель, но и следа ребенка не нашли. Из того без всякого сомнения установили, что случилось известное змеерождение, а поскольку при том никого рядом не было, змею упустили. Та женщина и по сию пору жива, после того от мужа у нее рождались обычные дети. Говорят, что на Карсте в некоторых местах случается, что если две женщины ссорятся, то та, которая находится в благословенном положении и не права, после разрожается змеей».

Как я уже упоминал, барону поставили памятник.

Гермафродит

Из мифологии всем известно, что греческие боги вели беспорядочную половую жизнь. Гермес, к примеру, вступил в любовную связь с Афродитой, от этого произошел Гермафродит, бесподобно красивый юноша. А с ним случилось то, что жарким летним днем он пошел купаться, когда разделся, его увидела Салмасис, нимфа ручья, и до смерти в него влюбилась. Недобно красивый юноша. А с ним случилось то, что жарким летним днем он пошел купаться, когда разделся, его увидела Салмасис, нимфа ручья, и смертельно в него влюбилась. Неизвестно уж почему, но юноше не понравились ухаживания нимфы, он вознес молитву богам, чтобы они убрали ее с глаз долой. А нимфа совсем потеряла голову и, уже почти не имея надежды на ответную любовь, попросила богов навечно соединила ее с юношей, чтобы они оба стали одним телом. Боги услышали молитву Салмасис и соединили их, так получился первый гермафродит. Эго излюбленный сюжет в искусстве Древней Греции.

Платон говорил гораздо серьезнее. Сначала, — сказал он, — на свете жили двуполые существа, андрогины. У них было два лица, четыре руки, четыре ноги. Они обладали страшной силой и в полной самоуверенности планировали напасть на Олимп и изгнать оттуда олимпийских богов. Сильно перепугались боги; тут только Зевс мог помочь: пусть поразит молниями бунтовщиков. Ладно, но только кто будет почитать богов и приносить им жертвы? Хитрое это дело. Зевс все же нашел решение, с греческой плутоватостью он разделил анд-рогинов надвое. Так они уже становились безопасными, опять же, возможность совершения жертвоприношений сохранялась. Аполлон поработал над их телами, и стали они обычными мужчинами и женщинами.

Сказка очень уж надуманная, великий философ, должно быть, только для того придумал ее, чтобы подойти к главному выводу: с тех пор разделенные части ищут друг друга, чтобы вновь соединиться.

Это и есть любовь.

Позднее, с распространением христианства, сектанты, следовавшие каждой букве Библии, тоже видели в ней тень двуполого человека. Ведь вот что говорит Моисей в начале своей первой книги: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их» (Бытие, 1:27).

Латинский текст предоставлял еще больше возможностей для перетолков: «Creavit Deus hominem ad imaginem suam; et ad imaginem Dei creavit illum: masculum et feminam creavit eos».

А теперь попробуйте подумать головой еретика. Текст говорит не о том, что Господь Бог сотворил раздельно мужчину и женщину. (Моисей позже рассказывает историю с ребром; в этом он, конечно, противоречит сам себе, только это меня не касается.) Хотя и туманно это, но все же текст говорит, что Бог создал такое существо, которое в одном и том же лице являет и мужчину, и женщину, то есть гермафродита. А поскольку это существо он создал по собственному образу и подобию, стало быть, сам Господь был гермафродитом!

Эту ересь официальная теология стремилась решительно подавить. Отчасти серьезными богословскими опровержениями, частью еще более серьезным учреждением — инквизицией с ее камерами пыток и кострами для еретиков.

Однако же битвы буквалистов не прошли бесследно. Сказка об оплодотворяющих самих себя гермафродитах то и дело всплывала вновь и вновь.

В конце XVII века имело огромный успех и выдержало два издания описание одного полного приключений путешествия по Австралии.

Автор и сам себя описал как человека, чья жизнь была полна приключений. Сиротой он скитался по морям и по суше, четыре раза терпел кораблекрушение, наконец попал в Австралию. В своей книжке он описал народ, населявший эту до сих пор неизвестную страну, описал его обычаи и нравы. Он рассказал такие интересные вещи о жителях этой таинственной части света, что серьезный французский академический журнал «Journal des Savants» даже пустил его на свои бородатые страницы, открывая экзотику южного полушария научной общественности. Речь шла ни много, ни мало о том, что тамошнее население, все до единого, — гермафродиты. Они оплодотворяют сами себя и все абсолютно довольны этим простым способом. Они не знают борьбы полов и всех сопутствующих волнений и страданий. Случается, что порой они производят на свет в порядке исключения однополое существо, но его как монстра беспощадно уничтожают.

Два издания книги указывают на то, что эти подробности возбуждали интерес тогдашнего ученого мира. Но уже довольно скоро выяснилось, что автор не был сиротой, никогда не попадал в кораблекрушения, поскольку никогда не плавал по морям и не бывал в Австралии. И звали его не Жаком Садером, а настоящее его имя было Габриель де Фуаньи, и был он когда-то монахом-францисканцем. А весь этот этнографический опус не что иное, как плод его собственной фантазии.

Легенда о самооплодотворении в более ранней истории имеет свою предшественницу.

Жан Молине, французский летописец времен Людовика XI, описал в своей хронике такое событие:

«В 1478 году произошел удивительный случай. В Оверни об одном монахе стало известно, что его природа наградила двойным полом — мужским и женским в одном лице. Более того, монах эту свою двойственность употребил на то, чтобы оплодотворить самого себя. Сейчас он находится в благословенном положении, а власти его держат в заключении, пока ребенок появится на свет. Потом предадут суду».

Об этом монахе я прочитал и у Бейля(в его «Словаре», в статье под вокабулой «Sadeur»), Бейль, конечно, сильно сомневается и сожалеет, что хроника так скупо завершает свой рассказ, что же стало с монахом после родов?

Мне посчастливилось больше, чем Бейлю: из другого источника открылось продолжение этой удивительной истории и ее конец. Согласно этому источнику, монах был сам из Иссуара в Оверни. Роды-таки произошли, на свет появился хорошо развитый мальчик — так сказать, результат самооплодотворения. Суд решал скоро: несчастного (или несчастную?) приговорили за сатанинский блуд к сожжению вместе с ребенком. Их пепел не рассеяли, как тогда было принято, а закопали, поставив над ним камень с надписью, ставшей притчей во языцех:

Mas, mulier, monacus, mundi mirabili monstrum.

(Мужчина, женщина, монах, жуткое чудовище на земле).

В этой истории, вероятно, есть какая-то правда. Несчастный мужчина-мать скорее всего был женщиной. А эта его сущность не была распознана потому, что ее прикрывали, уж не знаю какие, мужские причиндалы. Ну а почему она не призналась в суде, кто был настоящим отцом, — того, за неимением фактов, даже подозревать нельзя.

Удивление

Сегодняшние врачи сомневаются, тем самым впадая в ересь, потому что не верят ветхозаветному случаю с Иаковом и Лаваном.

Мы читаем в Библии, что Иаков наконец-то оставил службу у эксплуататора Лавана и хотел идти домой вместе с молодой супругой, старушкой Рахилью, за которую отрабатывал двадцать лет. Он знал, что из-за причитающейся ему платы выйдет спор, поэтому и выступил с кажущейся скромной инициативой: не желает он ничего иного, как из овечьего стада вновь народившихся ягнят, да только пестрых. А белые и черные пусть остаются в стаде Лавана.

Тот, конечно, ухватился за отличную сделку, а чтобы еще более уменьшить риск, отогнал всех имеющихся пестрых овец на дальние стада, в трех днях пути, а белых и черных оставил на Иакова.

Иаков, однако, сделал такое: с тополей и орешника нарезал прутьев, зачистил их от коры местами, до пестроты, и перед тем как оставленным на его попечение баранам исполнить свои обязанности с местными овцами, сложил те прутья в водопойное корыто. Скот глядел на пестрые прутья и удивлялся, и зачинал только пестрое племя.

Иаков таким способом разбогател. Как говорит Ветхий Завет: «И сделался этот человек весьма, весьма богатым, и было у него множество мелкого скота, и рабынь, и рабов, и верблюдов, и ослов» (Бытие, 30:43). Иосиф Флавий умалчивает о случае с пестрыми ягнятами, сообщая только, что Иаков угнал половину скота Лавана «без ведома того».

Как бы там ни было, а только в рыцарские времена Иакова вряд ли посвятили бы в рыцари. Потому хитрости ему хватало: проделка, которой он одурачил отца своего. Упоминаю об этом здесь только потому, что Исав мог быть первым на земле монстром — настолько космато было его тело, что Иакову удалось спрятанными в козий мех руками выманить отеческое благословение. «Голос Иакова, а руки Исавовы», — сказал обманутый слепец.

Можно было бы еще рассказать о пособничестве матери, о сомнительной истории с тарелкой чечевицы, о Рахили и украденном истукане — но все это относится скорее к области уголовного права.

Я продолжаю.

У грека Гелиодора в его романе «Эфиопика» есть такой эпизод: царь сарацинов Гидасп и его супруга рассказывают историю Персины. Нам здесь требуется только самое начало этой истории, дело происходит ясным днем, когда царь влюбленным мужем входит к своей жене. Тут самое важное — дневной свет. Ведь в этом объяснение, почему чернокожая царица от своего чернокожего мужа рожает беленькую девочку. Во время царских объятий перед взором супруги постоянно была одна картина, висевшая на стене и изображавшая освобождение Андромеды, сияющая красота белоснежного женского тела, она с такой силой повлияла на царицу, что результатом стало фатальное изменение цвета кожи родившейся девочки.

И все же это книга. Но известна также и схожая реальная история. Ее косвенным участником стал Гиппократ.

Одна белая царица попала в беду, потому что ее семейная жизнь была омрачена рождением черного ребенка. Она могла бы уже готовиться к смерти, если бы великий врачеватель не вступился за нее. Он подметил, что в комнате у царицы висела картина, изображающая негра, и смог помочь женщине тем, что применил к ней теорию глубокого потрясения восхищением, и тем самым отмыл ее честь добела.

В истории потрясения восхищением мы не раз встречаемся с этим злополучным негром. Ликосфен рассказывает случай с одной набожной женщиной, которая настолько погрузилась в экзальтированное созерцание волхвов, особенно черного Каспара, что у нее в результате получился черный ребенок.

Карлу Холтею, немецкому писателю и актеру, тоже известно нечто подобное. На вывеске одного аптекаря красовался роковой сарацин; на него засмотрелась одна впечатлительная беременная женщина и родила черного младенца.

Нынешний человек не так впечатлителен и еще менее доверчив, и нарисованные негры вряд ли рассеют подозрения относительно его жены. Но из прошлого до нас долетают странные известия.

В книге отца-иезуита Георгия Стенгелия, вышедшей в 1647 году («De monstris etc.»), с изумлением читаем, что одна знатная жительница Рима, родственница папы Мартина IV, к изумлению аристократической родни родила… медвежонка. Видите ли, в Риме на многих дворцах красовался громадный герб семейства Орсини — медведь (ursinus — ursus, медведь). Причиной случившегося с дамой-аристократкой стало то, что она восхищалась лохматым геральдическим зверем; дабы впредь такого не случалось, папа римский повелел снять со стен все гербы с медведями.

В хронике изумлений мы можем изумляться еще более изумительным вещам.

Когда-то известные всей Европе широко демонстрируемые сиамские близнецы из Сени рассказывали своему доктору Карлу Райгеру из Пожони (Братиславы), почему они появились на свет вот такими — сросшимися крестцовыми костями. Рассказывали так, как они слышали от своей матери. Мать, деревенская крепостная-батрачка, однажды загляделась на двух собак, которые после определенного действа не отпускали друг друга, а так вот и бегали по двору единым существом.

На письменный стол ученых попал и случай с младенцем-лягушонком. У матери во время беременности поднялся сильный жар; чтобы облегчить ее страдания, соседки дали ей в руку живую лягушку. Результатом такого домашнего средства стал ребенок с абсолютно лягушачьей головой. (Я видел его изображение в книге Каспара Шотта: у него был ужасно большой рот, прямо от одного уха до другого.)

Но это ничто по сравнению с девочкой, имевшей рот в форме ракушки, да что там — голову в форме раковины!

В каждом городе найдутся очень старые люди, которые помнят либо не помнят некоторые вещи. В городе Лувене самым старым жителем был Филипп Мерс, папский секретарь и каноник тамошней церкви св. Петра. Этот старый господин рассказал кажущуюся невероятной и все же действительно произошедшую историю знаменитому Томасу Фиенсу, профессору университета, уроженцу тамошних мест. Была у него сестра, — рассказывал старец из Лувена, — которая родилась без головы. Вместо головы у нее к шее была прилажена… раковина. Раковина открывалась и закрывалась, кормили девчушку в открывавшуюся щель с ложки. Природа так подшутила над нею, потому что матушка, когда ходила ею, отправилась как-то на рынок, там ей ужасно захотелось поесть устриц и прочих деликатесных моллюсков… Девочка с раковинообразной головой, несмотря на свое убожество, прожила одиннадцать лет и умерла по своей неосторожности. Уж очень жадно ловила она ложку, с которой ее кормили, она как бы укусила ее, раковина раскрошилась, и девочка умерла.

Доктор Фиенс добавляет, что каноник был уж очень стар, и сказку его невозможно проверить, слишком много с тех пор времени утекло. Сам он сильно сомневается в этом. «Господи, будь милостив к его душе».

Разумеется, к душе самого каноника. Ну и к душе профессора тоже, хотя он не постеснялся такую глубокую, как море, чушь вообще вставить в книгу.

Не только научные книги, но и газеты пестрели новостями о чудесах. Например, старые номера берлинской «Vossische Zeitung» заставляли своих подписчиков призадуматься над такого рода известиями.

«Недавно в Париже одна женщина родила двух маленьких львов. Они были сросшимися, с одной общей головой. Повитуха положила уродцев в винный спирт, желающие могут лицезреть их. Говорят, что роженица смотрела какой-то аттракцион со зверями, который ее очень взволновал» (1729, № 68).

«В городе Туль (во Франции, на реке Мозель, недалеко от Нанси. — Прим. ред.) одна женщина родила ребенка, очень похожего на сатира. Причину видят в том, что женщина во время беременности побывала на представлении пасторальной пьесы» (1731, № 22).

«Из Парижа пишут, что одна женщина во время беременности играла со своим любимцем — попугаем. Следствием этого явился ребенок с головой попугая и птичьими лапками» (1731, № 48).

«Из Вайссенфельса пишут, что там у одного новорожденного только голова была человечья, а тело было рыбье, покрытое чешуей, и плавники тоже были, а ноги сходились вместе в рыбьем хвосте. Материнское молоко ему давали с ложечки, но через несколько дней он упокоился. Та женщина была кухаркой в одном господском доме, в кухне ей под нож попала сорокафунтовая щука. Очень она дивилась такой огромной рыбе» (1757, № 107).

Доводилось мне читать и о том, что власти официально предупреждали будущих мамаш об опасностях всякого удивления и восхищения.

В октябре 1686 года посол Сиама с большой помпой въехал в город Гент. В большой парадной карете, запряженной шестеркой лошадей, впереди, рядом и сзади которой скакали конные гвардейцы. Сбежавшиеся на это зрелище жители Гента дивились восточной роскоши, а еще больше персоне самого посла. Это был очень грузный мужчина со смуглой кожей, что само по себе было бы еще и ничего, но вот голова у него была раза в три больше, чем у простого смертного. Программа празднеств гласила, что посол посетит еще несколько городов. Прослышав про ужасную голову, городские власти так перепугались, что раструбили по своим городам: «когда господин посол будет проезжать, всем беременным женщинам оставаться дома и не выходить на улицу поглазеть на посла, пока парадный эскорт не проедет» («Dienstagische Fama», Берлин, 1686, 46 неделя).

Не думайте, что я позабыл о родимых пятнах, — напишу, чему учат в этой связи народные поверья.

Сильное желание чего-либо или неожиданный испуг не всегда имеют следствием рождение уродов. Зародыш во чреве матери может среагировать и по-другому. Ведь если женщина в положении в этот момент схватится за какую-нибудь часть тела, у ребенка в этом же месте проступит родимое пятно. По большей части пятно в форме плода ежевики, сливы, абрикоса и т. д. Но пятна могут быть и неопределенной формы, тогда воображение угадывает в них каких-нибудь зверей, например, мышь или крота.

Лафатер приметил за одной дамой-картежницей, что ей для выигрыша — я сам не любитель карточной игры и не знаю, зачем ей это было надо, — всегда нужен был туз пик. Она всегда ужасно волновалась, ожидая следующей раздачи карт, и вот наконец ей улыбнулся пиковый туз. Она едва могла поверить своим глазам, даже потерла их. Словом, выиграла то, что хотела. Дама-картежница вскоре родила, и всем на удивление в глазах ребенка была хорошо видна точная копия туза пик.

Еще хорошо, что не о джокере загадывала, а то выпади он ей, так от удивления схватилась бы за голову.

Однако есть способ переместить недостатки внешности в другое место. Доктор Лоран Жубер, — о его книге я уже рассказывал, — так вот, он советовал будущим мамам при возникновении сильной жажды чего-либо или при сильном испуге быстро схватиться за заднее место. Родившийся ребенок на этом месте может смело носить знак хотя бы и крысы.

Старый конь борозды не портит

Не знаю, где правда, а где легенда относительно отцовства в сто с лишним лет, этого, впрочем, никто не может знать; если о позднем отцовстве слухи и верны, то нет ли в том заслуги третьего лица?

Про деда Томаса Платтера, который из сына деревенского пастуха стал знаменитым базельским печатником и ученым, писали, что тот в возрасте 100 лет женился на молодой девушке, родил с ней ребенка и умер в возрасте 126 лет.

В серьезной научной книге прочел я о той самой медной дощечке, на которой увековечено имя Дирка Янсона Блезера, гаагского горожанина. Он прославился тем, что в 111 лет женился, взяв в жены 22-летнюю девицу, у них даже родилась девочка, и они еще 22 года прожили в безоблачном счастье. Правду ли сказала памятная доска? Этого я не знаю. Но то, что такой человек жил в Гааге, о том свидетельствует серьезность самой книги: автор посвятил ее Святой Троице, то есть Богу-Отцу, Богу-Сыну и Святому Духу.

Я мог бы привести несколько таких заметок, но они все так похожи, что утомили бы читателя. Все они уверяют нас в том, что не состарившиеся долгожители намного пережили свой смелый брак.

Мне попалось только одно-единственное исключение.

Одним из самых известных ученых XVII века был Джованни Майнарди, домашний врач самого Пикоделла Мирандола. По тогдашнему обычаю он заказал свой гороскоп одному астрологу, и тот напророчил ему, что причиной его смерти станет какая-то яма. (Латинское слово fovea имеет несколько значений: яма, западня, люк.) Он тщательно обходил все углубления и так дожил до 74 лет. Тогда стал высмеивать астрологов и женился. Взял двадцатилетнюю девицу. На следующий день был мертв.

Возможно, эти несколько примеров были излишни. Что значат достижения новых аксакалов по сравнению с праотцами человечества! В книге Иосифа Флавия («Иудейские древности», книга 1, глава 3) можно прочесть интересные данные, для удобства читателя привожу их в виде таблицы:

Адам………..прожил 930 лет, в 130 лет родил Сифа

Сиф…………прожил 912 лет, в 150 лет родил Еноса

Енос…………прожил 905 лет, в 90 лет родил Каинана

Каинан……..прожил 910 лет, в 70 лет родил Малелеила

Малелеил….прожил 895 лет, в 65 лет родил Иареда

Иаред прожил 962 года, в 162 года родил Еноха

Енох………..прожил 365 лет, в 65 лет родил Мафусала

Мафусал прожил 969 лет, в 187 лет родил Ламеха

Ламех………прожил 777 лет, в 182 года родил Ноя

Ной прожил 950 лет и, как известно, только в 500 лет получил охоту к продолжению рода.

Римско-иудейский историк пытался как-то сгладить невероятность этих данных. Они были любимцами Бога, — пишет он, — поэтому он позволил им жить так долго, чтобы они могли лучше воспользоваться своим опытом в астрономии и геометрии. «А в общем-то, — добавляет он, — каждый думай, что считает нужным».

Молодые, да ранние

Один французский малыш по имени Якоб Сима удивил своих родителей, окружающих и парижского профессора Сиго Лафона тем, что в три года отпустил бороду. Свое возмужание, — сообщает профессор, — он продолжал в таком же быстром темпе, и в четырехлетием возрасте стал грозой молоденьких девушек, которые просто бегали от него.

Паоло Заккиа был придворным врачом папы Иннокентия X, большой был авторитет и в юридических аспектах медицины. Он тоже писал об одном раньше времени возмужавшем недоросле. Ему было девять лет, он, конечно, был старше, чем бегающий за девушками Якоб, но место в научной литературе заслужил куда большим подвигом: этот юный бездельник поверг в тягость собственную няньку!

О растлении здесь, вероятно, и речи быть не могло. О подобных вещах свидетельствует масса случаев. Таковые собрал и обогатил прочими редкостями д-р Иоганн Христиан Кундман, издав в своей книге.

Будто бы в Риме случилось, что во времена папы Григория Великого одна семилетняя девочка попалась в лапы девятилетнего соблазнителя, и этот похотливый поганец сделал игравшую в куклы девчушку всамделишной матерью.

Новость посвежее сообщают 21 декабря 1753 года об идиллии в Версале. Придворный писарь по имени Дево пускал на постой школяров. Один из них, всего-то одиннадцати лет от роду, присмотрел восьмилетнюю барышню, дочку хозяев дома. Когда у родителей открылись глаза, девочка уже ходила на шестом месяце. Доктор Кундман отсылал рукопись в типографию, когда до него дошла эта новость, так что он не смог подробно описать, каков же был конец этого весеннего пробуждения. Однако он будто бы слышал, что юную пару хотят поженить.

В своей книге автор совершенно точно указывает источник своей информации: откуда он ее почерпнул, из какой работы и какого ученого авторитета, какого издания, с какой страницы. Источником самых удивительных сведений выступает уже кратко цитировавшийся немецкий научный журнал «Ephemerid. Natur. Curiosor», в котором искомая информация легко отыскивается по краткому указателю: Decur. II. An. III. Оbserv. LXXII. Pag. 164.

Согласно сообщению этого журнала, в 1672 году жена одного мельника в Тюрингии в положенное время произвела на свет положенным образом здоровую девочку. Однако у новорожденной заметили одну особенность: нижняя часть ее тельца была непропорционально выпученной. Через восемь дней у малышки начались судороги. Она плакала, стенала, извивалась, металась — словом, корчилась в родовых муках. И в самом деле, новорожденная девочка родила еще одного младенца, еще одну здоровую девочку, только размером с мужской палец. Их обеих окрестили, но они в тот же день скончались, сообщается только, что то ли мама-мельничиха, то ли бабушка-мельничиха осталась в живых.

Пусть думают, что хотят.

Комната роженицы

Пока еще не могу расстаться с женщиной-роженицей, да если бы и расстался, она не осталась бы в одиночестве. К ней начинается хождение, гости валят валом: родня, подруги, знакомые, соседки. Естественно, только женщины. Мужчины не допускаются.

На протяжении столетий процветал этот варварский обычай, особенно в немецких землях, во Франции и в Италии, — когда в комнату к только что разродившейся женщине вваливались гостьи и с утра до вечера мозолили ей глаза. Покоя не давали ни минуты, отравляли воздух в комнате, зато заполняли ее тьмой свежих городских сплетен.

Это еще ничего, только армию кумушек надо было еще и как следует угостить. Можно себе представить, во что обходились эти каждодневные посиделки несчастному супругу.

Это ешь-пей да лихое пустомельство продолжалось две-три недели, пока роженица наконец-то не выбиралась из кровати. Но из какой кровати!

Простой человек тоже старался украсить и ложе роженицы, и саму ее, насколько мошна позволяла; а уж в богатом-то доме, во дворце аристократа помпезность была такая, что только рот разинуть, — как о том, например, простодушно рассказывает один очевидец.

Миланец Пьетро Казола, совершая паломничество в Иерусалим, по пути остановился в Венеции. Там его в порядке особой милости ввели в комнату одной дамы-роженицы, патрицианки. В своих путевых заметках он с восторгом описывает ослепительное зрелище, представшее ему.

«Французскую королеву не окружает такая роскошь! — пишет он, буквально восклицая. — Предметы меблировки, шедевры венецианской резьбы по дереву сияли и искрились богатой позолотой. Глаз человека со времен царя Соломона не видел ничего подобного».

Самой чудесной была, конечно, кровать с занавесями из золотой парчи. Наш путешественник с деловой хваткой оценил ее в пятьсот золотых дукатов. Декор спальни сам по себе обошелся в две тысячи золотых. Все четыре стены и потолок были обтянуты голубой с золотом тканью; ослепительно белые резные украшения камина могли бы оказать честь Фидию или Праксителю. Что касается подушек, одеял и собственно белья дамы, «о том лучше не рассказывать, все равно не поверят».

За него во всех подробностях другие описали пеньюар аристократической роженицы, этот предмет туалета замужней женщины вообще бывал роскошнее наряда невесты. Шелк, бархат, кружева и горностай либо другой благородный мех на слабом теле, бледный отсвет жемчужного ожерелья на шее, сверкание бриллиантов в ушах, красный и зеленый огонь рубинов и изумрудов на пальцах.

К великому щегольству и выставлению напоказ дамы-гостьи тоже разодевались в пух и прах.

Когда Казола, будучи восприимчивым по натуре ко всему прекрасному и драгоценному, вошел в спальню роженицы, там уже собралось двадцать пять венецианских дам, одна другой краше и нарядней. Стоимость драгоценностей, сверкавших в их волосах, на шее, запястьях и пальцах, можно было оценить в сто тысяч золотых.

После всего увиденного благочестивый миланец продолжил свое паломничество в Палестину, чтобы узреть святое место ясель в Вифлееме…

Мария Манчини, супруга герцога Колонна, племянница кардинала Мазарини, на послеродовой ярмарке тщеславия поставила точку над i. Не столько разубранный покой прославил послеродовые игрища римской законодательницы мод, сколько сама кровать. Сирена, восседающая на четырех морских чудищах, держащая на руках огромную резную раззолоченную раковину, над этим брачным ложем — двенадцать амуров поддерживали расшитые золотом тяжеленные занавеси. Сама больная принимала гостей оригинально одетая, а вернее раздетая, под богиню Венеру.

Кем же были ее посетители? На этот раз не только великосветские дамы, но и члены коллегии кардиналов, спешившие засвидетельствовать почтение супруге герцога.

О, ясли вифлеемские!

Все это должно было радовать глаз. Но у человека есть еще и уши. Французы называли кудахтаньем (caquets de l’accouchée) то словоизвержение, болтовню, сплетничанье, перенос слухов, которым занималось собрание великосветских кумушек у постели роженицы.

Сейчас сплетенный смысл их разговоров развеялся, словно при проветривании тяжелый дух спальни. Но зато остал-ся опасный осадок от их кудахтанья — суеверия и разные кривотолки.

Материнское молоко

Питающие жизнь капли материнского молока окружены целым сонмом легенд.

В эпоху крестовых походов христианская Европа была охвачена лихорадкой собирания святых мощей, среди прибывающих потоком со Святой земли мощей простодушные благочестиво принимали и молоко Марии.

В 1247 году император Балдуин II несколько капель молока (Богородицы) принес в дар королю Людовику Святому. Долгое время их хранили в парижской Сен-Шапеле, потом перенесли в ризницу собора Парижской Богоматери.

Вот список городов, в церкви которых попали эти капельки: Руан, Авиньон, Тулон, Шартр, Мане, Эврон, Лаон.

Итальянские города: Генуя, Ассизи, Венеция, Неаполь, Павия, Падуя, Рим. А в Риме даже шесть церквей получили по несколько капель: Санта Мария дель Пополо, св. Николая в Карцере, св. Крисоньо, св. Клементия, Сан Алеззио, св. Козьмы и Дамиана.

Грудь Марии Медичи

Среди земных женщин наиболее странное прославление получила Мария Медичи, супруга Генриха IV.

Известным оратором XVII века был Андре Валладье, придворный священник и королевский податель милостыни. Своими проповедями сам он был очень доволен, лучшие из них собрал и в 1612 году издал отдельной книгой. Книгу посвятил королеве Марии Медичи. Это странное посвящение имело свои корни в «Песне Песней», ему хотелось немилосердным прославлением всего рода женского угодить своей августейшей покровительнице. В основном это литературное обрамление (ради единства впечатления публикую и те фрагменты, которые непосредственно не связаны с грудью):

«Такова она, словно королевский дворец трехэтажный, сотворенный строителями Божьими из ребра Адамова. Сын зрелище лучших свойств собрал в верхнем этаже, в лице; Отец на среднем этаже питающие груди создал; Святой Дух от доброты своей нижний этаж производительности сотворил».

Для воспевания верхнего этажа автор смахнул с небес и солнце, и луну, и звезды, одолжил у Олимпа нектар и амброзию, выловил из моря жемчужины и кораллы, притащил кучу алмазов, карбункулов, роз, лилий, амбру и прочие атрибуты рифмоплетства.

Теперь следует очерк о втором этаже. Quam pulchrae sunt mammae tuae! Как прекрасны груди твои! Автор спешит добавить: «так молит в “Песне Песней” жених». И округлы они, как виноградины, и гладки, как пара козлят молодой серны. (Как известно, невеста была темнокожей, даже чернокожей.) Сколько сладости сокрыл в них Создатель! Это каналы для материнского молока; хранилища манны небесной, источники амброзии и нектара, два кувшина с молоком, два горшочка с медом, два куста бальзамических, двое часов башенных, показывающих внутри матери.

Более желать от женских грудей невозможно.

А нижний этаж?

Благочестивый и ученый автор выбрал из латинского текста «Песни Песней» несколько подходящих случаю сравнений и объяснил их королеве, если б ей вдруг было неясно:

«Божий завод запрятан, а самую таинственную часть его такими названиями почитают: Hortus conclusus, то есть запертый сад, Fons signatus, то есть источник запечатанный, потому только жениху предназначается и ему открыт. Puteus aquarum viventium — колодезь вод жизни, ведь всякая жизнь отсюда происходит. Venter tuus sicut acervus tritici valletus liliis — живот твой, словно куча зерна, обложенная лилиями».

Для венгерского быта это не совсем понятно, потому что у нас кучи обмолоченного зерна, а также стога и копны отнюдь не лилиями обкладывают. Авторское пояснение тоже не удовлетворяет: по его словам, это надо понимать так, что эдакое хранилище чудес природы стыдливо плодотворно и плодотворно стыдливо. И хоть таится от глаз людских, все же находится в тесном союзе с двумя молочными реками.

В целом, трехэтажные премудрости заверяли королеву в том, что женщина — венец творения, самое прекрасное, самое совершенное и самое возвышенное существо, хранилище чудес природы и чудо всех хранилищ.

Только о том не сказал автор этих благостных безобразий, что этот самый завод Божий — сможет ли он работать без рабочих-мужчин?

Целебное материнское молоко

Раньше считалось, что материнское молоко имеет великую целебную силу.

Герцог Альба, одна из самых богомерзких фигур в истории, кровавый палач нижнегерманских земель (Нидерландов), сражавшихся за национальное освобождение, в старости стал прибегать к материнскому молоку. Для него специально держали двух кормилиц, которые утром и вечером давали ему грудь.

Архиепископ Лас Касас, смелый защитник индейцев, стонущих под испанским игом, однажды тяжело заболел, его желудок не принимал пищи. Одна благодарная индианка выкормила его своим молоком; он снова встал на ноги. Память об этом осталась. Французский художник Луи Эрсен написал картину на этот сюжет, она была выставлена в парижском Салоне в 1814 году («Las Casas malade soigné par des sauvages»).

Не сохранилось имени того старого господина, которого около 1840 года тоже кормили материнским молоком. Тут не столько сам случай, сколько способ кормления интересен. Старый господин страдал стыдливостью, отнюдь не часто встречающейся у мужчин. Он был настолько щепетилен, что устыдился, видите ли, нескромного вида женщины в расстегнутом платье. Он велел поставить перед своей постелью ширму, вырезать в ней дырку и через нее принимал целебный природный молокопад.

Мои читатели, вероятно, наслышаны о трогательной истории Кимона и Перы, а может быть и видели ее запечатленной по рассказу римского историка Валерия Максима на полотнах Рубенса, Чиньяни, Ганса Себальда Бехама, Доменикино и целого ряда других живописцев.

Кимона — отца — в Афинах приговорили к голодной смерти и бросили в тюрьму, однако Пера, его дочь, приходила к нему и собственным молоком поддерживала в нем жизнь.

Плиний по-другому и гораздо подробнее описал эту историю («Естественная история», книга VII, глава 36.) У него место действия — Древний Рим, к голодной смерти приговорена женщина. Тюремщик сжалился над ней и позволил дочери навещать ее, но прежде обыскивал девушку, не проносит ли она еды. Заключенной совсем не хотелось умирать голодной смертью, тюремщик что-то заподозрил и застал дочь за тем, как она кормила мать своей грудью. Такая дочерняя любовь тронула сердца консулов, и они помиловали мать, назначив им обеим пожизненную ренту. Позднее консулы Квинкций и Ацилий на месте тюрьмы построили храм и посвятили его богине Пиете.

Храм некогда стоял на форуме Холитория. Перед ним возвели памятный столп (Columna lactaria). К его подножию по обычаю клали новорожденных младенцев, которых отцовский деспотизм обрек на гибель. Остатки древнего храма сохранились и до наших дней — они находятся в церкви св. Николая, что на территории тюрьмы.

Эта церковь св. Николая, что в тюрьме, одна из тех самых римских церквей, которая с укреплением христианства получила несколько капель молока Девы Марии.

Шутка случая!

Рожающие мужчины

Об этом писали еще в древности. Диодор Сицилийский наблюдал этот обычай на Корсике, Аполлоний Родосский встретился с ним в одном скифском племени, Страбон отмечал у жителей Иберийского полуострова, Ксенофонт — в Малой Азии, Геродот слышал о таком в Африке.

Среди путешественников средневековья Марко Поло познакомился с этим странным обычаем в Туркестане, современные ученые-этнографы собрали тьму тьмущую фактов в экзотических краях, очень далеко отстоящих друг от друга: у примитивных племен Азии, Африки, Центральной и Южной Америки натыкались они на этот дурацкий обычай, даже в Европе — у беарнских басков, как говорят, он существует по сей день! Французам он известен под названием couvade (высиживание).

Обычно это происходит так.

После родов женщина сразу же встает и принимается за свои дела. Занимается домашней работой, жарит, парит, как и раньше. А муж, наоборот, ложится в постель, берет к себе младенца и делает вид, будто он сам произвел его на свет.

Принимает посетителей, при этом ужасно стенает и вздыхает, как если бы он ощущал послеродовые боли. Гости его приветствуют, желают удачи, спрашивают о его состоянии, а он, как полагается больному, отвечает тихим голосом и благодарит. Местами, например в Бразилии, не удовлетворяются простым актерством, а «рожающего» отца делают в самом деле больным. Для начала его тело ранят скребком из зубов-резцов горбатого зайца. Потом раны промывают, хотя и осторожно, но крепким, как яд, табачным соком либо отваром молотого черного перца. При этом получающий поздравления мужчина-мать испытывает адские мучения.

А для полноты ощущений у некоторых народов несчастному надлежит соблюдать диету. И не то чтобы несколько дней, а целые недели валяться в псевдородовой постели, получая только постную еду, и той так мало, что после того худеет до состояния «кожа да кости». В племени с красивым названием вага-вага запрещается все, что питательно: бананы, кокосовые орехи, плоды манго, сахарный тростник, жареное птичье и кабанье мясо, даже собачье мясо.

С окончанием поста мужчина выползает из брачного ложа либо из гамака, в семье восстанавливается прежний порядок.

Ученых-этнографов не устраивало простое собирание фактов. Что именно породило вот это разыгрываемое действо комедии родов, разыгрываемое на один манер, словно по сговору, у самых разных племен и народов поистине во всех частях света?

Сколько ученых ни высказывалось по этой проблеме, все они искали причины в стольких же направлениях.

У примитивных народностей, — размышлял один из них, — муж жену выкупал. Однако же при выкупе право собственности распространялось только на женщину, а не на детей. Женщина принадлежала своему племени. Это правило с течением времени забылось, племенное право действительно прекратилось, однако его пережитки сохранились в ритуале соиvadе. Это была своеобразная формула, означавшая символическое предъявление отцовского права тем, что супруг целиком разыгрывал роль роженицы.

Нет, это не так, — отрицательно качает головой специалист по колдовским суевериям. Древний человек думал, что этим способом он проведет демона, обуревающего женщину-роженицу. Женщина как бы исчезает, он сам ложится вместо нее в постель, а демон, несущий родильную горячку, ему, мужчине, вреда причинить не может. В этом что-то есть. Ведь, например, в Тюрингии бытует обычай занавешивать окно в комнате роженицы мужской рубашкой или мужскими кальсонами. Блуждающего вокруг дома демона это может обмануть, он может подумать, что ему здесь делать нечего, и удалится.

Насколько мудро поверье и как же глуп демон!

Дважды рожденные

В Древней Греции, если приходила весть о смерти человека, находящегося далеко, то по нему справлялись все положенные по обычаю траурные ритуалы, ему устанавливали могильный памятник с соответствующей надписью. Однако случалось и такое, что считавшийся умершим вдруг объявлялся живым, выходит, известие о его кончине было ложным. Но в этом случае у такого человека возникали определенные трудности: кто умер, тот мертв. Такого человека древние греки считали нечистым, его избегали, не пускали в храмы. Плутарх рассказывает случай с одним греком по имени Аристейн; с ним как раз так и вышло, но только он не смирился с бойкотом, а отправился в Дельфы за советом. Ответ прорицательницы гласил: «Проделай все то, что обычно проделывают с новорожденным еще в постели родившей его матери, и тогда снова сможешь приносить жертвы богам». Аристейн послушался доброго совета и поступил именно так. Он призвал женщин, они его обмыли, запеленали и накормили грудью. Проделав все это, он смог снова занять свое место в обществе. Хитрость получила распространение, и те, кто считался покойником, так называемые истеропотмосцы, стали вот таким хитрым трюком возвращать себе гражданские права.

Точно такой же обычай бытовал и в Древней Индии.

Траурный ритуал требовал, чтобы тело покойного с соблюдением всех похоронных церемоний было торжественно сожжено. Если кто-то погиб вдали от дома, символически сожигалась кухня, сплетенная из 360 лиственных стеблей. В случае неожиданного возвращения церемонию похорон просто так обратить было невозможно. По закону такого человека надлежало считать покойным. В таком смутном деле человеку могла помочь хитрость, как и в Древней Греции, только здесь это происходило куда сложнее. Покойному приходилось родиться заново. Во-первых, предстояло возжечь жертвенные костры от огня, полученного на первобытный манер трением деревяшек друг о друга, затем на домашнем алтаре божествам надо было принести соответствующие жертвы. За алтарем устанавливалась золотая бочка либо глиняный кувшин — что кому по средствам. Бочку или кувшин заполняли растопленным сливочным маслом, отец возвратившегося или лицо, его замещающее, читал над этой масляной купелью ведические молитвы. В них говорилось о том, что эта емкость рассматривается как материнское чрево. Посреди общих молений заново рождаемый забирался в емкость, съеживался наподобие эмбриона и так проводил ночь. Наутро около него собиралось все общество и проделывало все церемонии обычные для настоящих родов. После этого могло состояться само рождение. Оно происходило очень просто: взрослый эмбрион вылезал из бочки.

Но это была только первая часть ритуала. Теперь заново рожденному предстояло прожить детство и отрочество, точнее, подвергнуться всем церемониям, положенным человеку на этих отрезках жизни.

Если человек был женат, заново взять замуж собственную жену, причем соблюдая все положенные при заключении брака церемонии. Только после этого его дело можно было считать исправленным, он опять становился таким же, как все остальные люди, мог приносить жертвы божествам и платить попам.

Неплодная жена

Плодитесь…

Однако если на древе супружеской жизни вырастают одни цветочки, а плодов что-то не наблюдается?

В древности женщина, если уж древняя наука врачевания оказывалась так же бесплодна, как и она сама, обращалась за помощью к силам небесным. Она упорно верила, что богов можно умилостивить жертвоприношениями, молитвами, соблюдением ритуалов, подарками жрецам.

Она верила, что можно непосредственно обращаться к символу плодородия, божественному фаллосу, буде он в Древнем Риме опознавательным знаком Приапа, в Индии — Шивы, в Древнем Египте — Осириса, в других местах — других языческих богов.

В древности человек еще не настолько отдалился от природы, как в наше время. В своей литературе он с наивной искренностью обсуждал этот изначальный символ плодородия, выводил его на сцену, живописал, ваял, вырезал, да еще и — pars pro toto — возносил ему молитвы, словно богу.

Это касается всех народов древности. Индия, Персия, Сирия, Египет, Эллада, Рим — археологические находки это подтверждают; такие символические фигурки найдены в Перу, Бразилии, Мексике. Столько доказательств того, что культ этот бытовал по всему свету, у таких народов, которые и не слышали о существовании друг друга!

В Древней Греции символ плодородия играл первостепенную роль во время религиозных празднеств, особенно во время Дионисий. Центральным моментом празднеств было шествие к жертвенному алтарю: вакханки и сатиры, актеры и музыканты, резвящаяся, поющая, озорная и пестрая процессия. В шествии принимала участие группа канефор. Древний лексикон так пишет о них:

«Это были молодые девушки, несшие на головах полные корзины всего необходимого для жертвоприношений. Для них это было весьма почетно, только незамужние девушки из аристократических семей могли претендовать на такую честь. Все, как на подбор, красавицы, очаровательные девы гордо выступали под легкой ношей».

Лексикон скромно умалчивает о том, что в корзинах, кроме жертвенных принадлежностей, лежало кое-что еще. Вернее даже и не лежало, как, например, можно заключить из комедии Аристофана. Главное действующее лицо комедии «Ахарняне» Дикеополь готовится принести жертвы Дионису, он дает распоряжения:

Тишина! Благоговенье! Пройди чуть-чуть вперед, корзиноносица, Фалл приподнять прошу повыше, Ксанфия. Поставь корзину, дочь, приступим к таинству. Вот так, прекрасно, Дионис, владыка наш! Хочу, чтобы любезно приношение Ты принял от меня и от семьи моей И чтобы мог счастливо я отпраздновать Вдали от войн святые Дионисии. Тридцатилетний мир, пойди на пользу мне! Неси корзину, дочь. Гляди красавицей, Держись смелей. Как счастлив тот, Женой ты будешь и щенят которому наделаешь, Чтобы, как ты, под утро воздух портили. Иди вперед. Смотри, не будь разинею: В толпе стянуть недолго драгоценности. Эй, люди, фалл повыше поднимите вы, Идите позади корзиноносицы. А я — за вами, с песнею фаллической, А ты, жена, ты с крыши на меня гляди. («Ахарняне», пер. С. Апта)

Великое празднество Дионисий завершали драматические спектакли, премьеры новых пьес и раздача общественных призов. По такому случаю был увенчан Демосфен — sub auspiciis Phalli.

В празднестве Тесмофорий могли участвовать только женщины, мужчины туда не допускались, и если какой-нибудь мужчина осмеливался пробраться туда, ему грозило суровое наказание. Но исключенный из празднеств мужской пол все же был на них представлен, поскольку дамы-участницы, честные замужние жены из аристократических семей, пристроив уже известный нам символ на конец длинных жердей, торжественно несли его во главе шествия.

В Италии статуи бога Приапа сделали тоже привычным ненамного более скромный вид истукана. Здесь символ означал и защиту от всяких напастей, бед, хворей, а также защиту от всякого колдовства. Его можно было видеть в садах, в дверях домов и над очагами. В городе Помпеи — на печке у пекаря, на корабельном носу, на солдатских щитах и даже… на кладбищах. Мне доводилось видеть отличные экземпляры фаллических надгробий в этрусском музее в Перудже, этакие трогательные знаки супружеской памяти.

Плиний пишет («Естественная история», книга XXVIII, 7), что во время триумфального шествия военачальника-победителя под парадную колесницу подвешивали фаллос как защиту от зависти. (Языческие верования, постоянно внушавшие страх перед окружающим миром, считали его разрушителем магических чар зависти.)

Плиний пишет также, что божественному символу молились даже девы-весталки. Один из переводчиков, как и положено ученому человеку старой закваски, в примечаниях спешит добавить: именно те девы поклонялись ему, кому «менее всего полагалось даже думать о таких вещах».

Обряды почитания фаллоса, точно так же, как и в Элладе, происходили при большом стечении народа, на глазах всего света. В Лавиниуме, например, его несли по всем улицам, на главной площади процессия останавливалась, дамы-аристократки из самых именитых семей города выходили вперед и надевали на него венок.

О культе фаллоса в Сирии Лукиан рассказывает интересные подробности. В Иераполисе перед храмом бога Солнца ввысь вздымались два громадных изваяния-символа фаллической формы. Об их размерах древнегреческий писатель приводит ошеломляющие цифры. Если принять на веру хотя бы их десятую часть, то эти столпы могли бы быть высотой с церковную колокольню.

Празднество в честь бога Солнца начинается с того, — свидетельствует писатель, — что кто-нибудь влезает на вершину столпа. Как и зачем? Этого Лукиан не сообщает. Достаточно того, что наверху он устраивается на своего рода деревянной площадке для отдыха и остается там целых семь дней. Еду и питье поднимает на цепи. Спать нельзя, да он и не осмеливается, потому что если невзначай и задремлет, то к нему может заползти священный скорпион и так его укусит, что сон тут же слетит с него.

А гам внизу собирается толпа верующих. Они проходят чередой перед жрецом и кладут перед ним полагающиеся подарки, а жрец громко выкликает имя дарящего человеку наверху. Тот ударяет в гонг и бормочет молитву в честь дарителя.

Амулет

Уменьшенную копию символа-оберега, дающего благословение, обычно носили при себе в качестве амулета. В музейных витринах из-под стекла бросают вызов стыдливости современных посетительниц великое множество таких символов. Бронза, дерево, мрамор, коралл — это материалы для простой бижутерии, а вот на груди знатных дам красовались безделушки из янтаря, слоновой кости, полудрагоценных камней, серебра, золота. (В Древнем Риме их даже вешали на шею детям как оберег от «дурного глаза» и порчи.)

В Индии женщины, обратившиеся в христианство, все же упрямо продолжали носить их. Миссионеров возмущало, что у индийских девушек и женщин христианок вместо крестика или изображения Богоматери на шее продолжает болтаться этот поганый брелок, на тамошнем языке — лингам. Все же проповедники не осмеливались проявлять чрезмерную настойчивость в отношении этой неприличной моды, опасаясь, что новообращенные женщины восстанут и скорее вернутся в язычество, чем расстанутся с привычным и милым их сердцу амулетом. Поэтому они предпочитали сами смиряться в этом больном вопросе. Ладно, носите эти ваши лингамы, раз вы уж так цепляетесь за них, но выгравируйте на них маленький крестик, что нейтрализует языческое воздействие амулета.

За достоверность этой истории ручается французский путешественник Сонра.

Святые — наследники Приапа

Нарождающийся христианский мир долгое время еще не мог полностью освободиться от змеиной кожи язычества. Бывало, что из языческого бога Приапа делали христианских святых, его статуи порой размещали даже в церквях, а бесплодные женщины прибегали к его помощи.

В городе Лионе был святой жизни епископ по имени Фотин. После его смерти верующие, у которых христианские представления уживались с суевериями, настолько чтили его, что совершали паломничества к его могиле, отковыривали по крошечке от надгробия и употребляли их как чудодейственное средство от всех болезней. Позже бесплодные женщины приспособили памятник и для своих целей, а благочестивому епископу определили роль бога Приапа. В Провансе епископа чтили под именем Saint Foutin de Varages, принося ему в знак почитания восковые фаллосы. Весь потолок в часовне был увешан ими, и когда дул сильный ветер, эти странные приношения под потолком начинали еще более странно танцевать. Когда в 1585 году протестанты захватили город Эмбрун на юге Франции, то среди реликвий кафедрального собора обнаружили мужскую принадлежность от статуи св. Фотина.

Бездетные женщины поливали ее красным вином (пережиток языческого обряда libatio), вино сливали в посуду и ставили закисать. Потом употребляли этот «святой уксус» для заправки салатов. В городке Пон-ан-Веле (в настоящее время Ле Пуи) фаллической формы столп символизировал статую св. Фотина. Столп бездетные женщины, точно так же, как и надгробие на могиле святого в Лионе, усердно скребли, а полученную таким образом пыль подмешивали к вину и попивали его по глоточку как драгоценный напиток.

Этот столп напоминает о железном болване фаллической формы весом в центнер, известном под названием Leonhardsnagel, его устанавливали в Инненхофене и прочих альпийских краях возле часовни св. Леонарда. Скрести его было невозможно, бездетные паломницы довольствовались тем, что благоговейно обнимали и целовали его.

Не было надобности скрести и нянькаться у статуи св. Арно. Он принадлежал к числу более стыдливых святых. Его чресла прикрывал фартучек, его приподнимали только во время посещения бездетных богомолок. Им было достаточно углубиться в благоговейное созерцание открытого символа, и они могли уверенно рассчитывать на содействие святого отверзателя чрева.

Прибегали женщины и к помощи св. Жиля, св. Рено, св. Герликона, на каком основании — теперь трудно судить. В случае св. Рене можно подозревать хотя бы само имя святого по принципу сходства: Рене = reins, то есть чресла.

Св. Гиньоль объясняет, каким образом стало возможно, что целебной силы деталь статуи вообще не стерлась, хотя ее на протяжении веков неустанно скребли. Этому святому поставили особую часовню в окрестностях Бреста, статуя в ней и стояла. На ее фаллический характер указывал колышек, пробитый через тело статуи на соответствующем месте. Если после многих стараний выступающая часть заметно расходовалась, сзади молотком колышек подбивали, он просовывался вперед, и опять можно было скрести, ковырять, срезать, спиливать.

Я уже упоминал фаллическое шествие в Лавиниуме. В городке Трани на юге Италии еще в середине XVII века по старинному обычаю во время карнавала требовалось пронести статую, изображающую Приапа, через весь город. Вне всякого сомнения, статуя была античных времен; вызывающий уважение символ плодородия доставал ей до подбородка. «Il santo Membre» — назывался он.

Самое последнее известие относится к концу XVIII века, оно из города Изерния на юге Италии.

Здесь каждый год в сентябре проходило трехдневное прощание с двумя святыми-врачевателями Козьмой и Дамианом. Побывавшие там очевидцы описывают весьма живописную собиравшуюся со всех окрестностей многочисленную толпу девушек, женщин, мужчин и молодых парней. Женщины каждой деревни были одеты в красочные местные народные костюмы, причем замужние женщины и девушки даже из одной деревни различались по одежде, не говоря уж о «девицах для утех».

Все несли святым-врачевателям восковые копии своих больных частей тела: маленькие руки, ноги, сердце, легкие, печень и прочее. Они приобретали их у лоточников и складывали в часовне перед святыми. Для того, — замечает желчно очевидец, — чтобы ex voto был всегда у них перед глазами, чтобы святые не забыли про него, чтобы не тратили зря свою целебную силу на другие, здоровые части тела.

Самый большой спрос среди восковых фигурок был именно на большие или поменьше, художественно или менее изящно выполненные фаллосы.

Каждый лоточник держал в руке корзину, а в другой тарелку. Корзина была полна известным товаром, из которого можно было выбирать, а на тарелку клали деньги. Если покупатель спрашивал, сколько с него причитается, ответ, как правило, был таков: «чем больше дашь, тем больше заслужишь перед святыми».

После такого шантажа женщина несла свое благостное приобретение в часовню. Поцеловав, клала пред очи святых.

Была ли на самом деле какая-нибудь польза от этого трехдневного прощального хода? Очевидец утверждает, что была.

И не только замужним женщинам, но девицам и вдовам тоже.

Обет

Считалось, что против бесплодия помогает обет. Раздача милостыни, пост, обещание совершать добрые дела могут принести желанное благословение.

В семье Бонапартов сохранилась память об одном необычном обете.

Летиция Рамолано была очень красивой девушкой. В девицах она не засиделась. Адвокат из Аяччо, Карло Бонапарте попросил ее руки и женился на этой совсем еще юной девочке-подростке. Именно по молодости лет она в супружестве долгое время оставалась бездетной.

Бесплодие на Корсике считалось постыдным. Неродящую женщину в народе не уважали, презрительно называли: ипа mula. Мулиха (от слова «мул»).

Чтобы такой позор не пал на всю семью, матушка мужа, дама благочестивая, посещающая церковь, дала обет, что за каждого ребенка, который родится у Летиции, она будет слушать в день по одной службе. В день по одной, две, даже и по три службы, — великое дело! — она и так каждое утро первым делом шла в церковь.

Да, но что же получилось?

Сеньора Летиция вдруг начала рожать здоровых детей. С перерывами в год или более один за другим на свет появились: Жозеф, Наполеон, Люсьен, Элиза, Луи, Паулина, Каролина, Жером. Всего восемь!

Количество прослушиваемых служб резко увеличилось, и к тому времени как будущая Madame Mère завершила процесс деторождения, несчастной свекрови пришлось в день с великим благочестием прослушивать по восемь служб. Обет взять назад невозможно, слово надо держать. Целый день приходилось просиживать в церкви, забросив все домашние дела.

Жизнь на водах

«Ты спрашиваешь, друг мой, какие пользы от здешних вод? Разные и многообразные; что же касается бесплодия у женщин, полагаю, нет на свете еще такой воды, что давала бы такой эффект. Если женщина с замкнутым лоном приедет сюда и будет соблюдать все правила, то может рассчитывать на воистину чудесный результат».

Это отрывок из письма Поджо Браччолини.

Этот очень известный, теперь уже знаменитый своим сборником шуток писатель-гуманист и папский секретарь, в 1417 году совершил поездку в собор в Констанце. По пути заехал на воды в Баден, свои впечатления он описал в письме другу по имени Николо Николи. Самые дорогие гостиницы имели свои роскошно оборудованные купальни. Дамы и господа вместе посиживали в их водах, однако их разделяла дощатая стенка, однако в ней были прорезаны небольшие окошки, через которые можно было переговариваться, заглядывать, даже просовываться, однако же все в рамках добрых нравов. Насколько таковыми были старинные нравы купален.

Все равно стыдливости было воздано, пусть и символично. Однако спуск в купальню был общим, так что отдыхающие обоего пола так или иначе сталкивались. Но все же на мужчинах спереди болтался фартучек, а женщины выступали в подобии полотняных рубах. И вот последнее «однако»: эти рубахи сбоку или посредине распахивались до талии, а мужчины имели еще и возможность подсматривать в окошки и т. д.

Все это папский секретарь-гуманист описывал не по слухам, а видел своими глазами. Над бассейнами проходили галереи для зрителей, там могло свободно собираться общество уже одетых мужчин.

«Поразительно, — старается он оправдаться, — насколько невинно здесь все происходит. Никаких недоразумений, мужья спокойно сносят, если чужие мужчины позволяют себе некоторые вольности по отношению к их женам».

Дальше он описывает подробнее эти самые невинные радости купален:

«Нет зрелища прелестнее, чем купание вошедших в возраст, то есть находящихся в расцвете красоты лица и божественного тела девушек. Когда они (по пояс находясь в воде) поют или играют на музыкальных инструментах, их легко наброшенные одежды всплывают на поверхность воды. Каждая из них — настоящая Венера. Здесь царит тот милый обычай, когда мужчины сверху глядят на них, девушки, озорно обращаясь к ним, шутливо просят подать милостыню. На что зрители бросают им монеты, а девушки поднимают возню, кто может поймать монетку на лету или в подол рубахи. Во время этой игры открываются также и скрытые прелести. В обычае также бросать цветы и венки.

Ради услады глаз и освежения духа предлагающиеся многие случаи были так притягательны для меня, что я иногда купался дважды в день, а в промежутке посещал и другие купальни, бросая деньги и венки, как и все остальные.

Вечное пение и музицирование не оставляли мне времени для чтения и размышлений. Впрочем, тот дураком был бы, если бы желал в одиночестве оставаться мудрым. Главным образом, тот человек, кому ничто человеческое не чуждо. И что мне было делать? Покоил свой взор на прекрасном, присоединялся к ним, сопровождал в их играх. Выпадал мне случай и для непосредственного соприкосновения, потому что здесь такая свобода, что за получением конечной милости можно опустить обычные степени ухаживания».

Игры происходили на большом лугу. Опять пение, музыка, потом способствующие непосредственному соприкосновению танцы и имеющие целью освежение духа игры в мяч. «Сад Эдемский не мог быть лучше этого!» — вдохновенно восклицает наш автор, которому «ничто человеческое не чуждо».

«За сто миль стремится сюда всяк, и знатен, и простой. Всяк, желающий жить, веселиться, любить либо жениться. Кто и не болен, делает вид, что болячка у него. Здесь можно видеть толпы прекраснейших женщин, без всякого мужского сопровождения, только с камеристками. Столько золота, серебра, дорогих камней сверкает на них, словно они и не на водах, а на блестящей свадьбе.

Есть здесь и монахини, монахи, аббаты и прочие священнослужители. Живут они так же свободно, как и другие. Духовные вместе купаются с женщинами, бросают им цветы и венки и забывают свои обеты».

Но довольно о письме. Оно дает ощутимо прочувствовать чудные результаты баденского курорта. Несколько недель лечения уже давали себя знать, особенно если женщины держались предписанных правил, а мужчины «опускали обычные степени ухаживания».

Так же было и в других местах. Большой популярностью пользовался и курорт в Висбадене. Именно о нем из многих хочу рассказать, потому что имеем описание ключом бьющей там жизни. Конечно, строгий автор этой немецкой, по своему настрою прямо-таки головомойки, совсем не то, что солнечный, извиняющий и всепрощающий итальянец.

«Под звуки рожков и труб лихо отплясывают, стыдливому взору открывается проклятое игрище. Виднеются обнаженные женские груди и голые мужские седалища. Нет там никакой простоты, только безбожие; нету стыда, только страсти и гонка за наслаждением. В этом публичном доме Венеры чудные вещи увидишь: монах одевается рыцарем, рыцарь в монашеской рясе, монахини ходят одетые, словно девицы легкого поведения, попы в женских тряпках. Женщины, мужчины нагие сидят вместе в купальне, так же и пляшут. О том, что происходит во тьме, лучше молчать, ведь все происходит в открытую. Что скажешь на это? Домой поедут — тело белое, да душа черная; кто в добродетели, в невинности дотоле непорушен был, теперь домой воротятся израненные стрелами Венеры».

Положим, так оно и было в XIV веке. Положим, Поджо описывал увиденное в XV столетии, а с тех пор к белизне тела добавилась и чистота души. В наши дни, наверняка, ситуация именно такова, но еще о положении в 1748 году у нас имеются совсем другие данные. В одной из купален вюртембергского курорта на стене можно было видеть панно, на нем следующий стишок (в моем хромающем переводе):

С женою жил в согласьи муж, Слияньем тел, слияньем душ. Так дни летели и года… Да только вот беда, Что не было детей у них. Тогда в один прекрасный миг Жену лечиться муж послал на воды. А там она, почувствовав свободу, Лечилась вовсе не водой, Но это разговор другой… Леченьем муж доволен был вполне: Ребенка Бог послал его жене. И как еще всем было не дивиться, Что понесла в свой срок соседская девица, А с ними заодно соседская собака. Ведь все «лечились» одинаково. (Пер. Л. Н. Якушина)

Небесное ложе доктора Грехэма

Если уж ни молитва, ни обет, ни курорты не помогли — остаются еще знахари.

На их бессмысленные и неинтересные бормотания жаль тратить слов. Был только один, которым стоит заняться: доктор Грехэм, самый большой шарлатан XVIII века.

В арсенале его лечебных процедур была, к примеру, земля ная ванна. Он лично, вперед всех показывал пример ее применения: по шею велел закапывать себя в землю и в течение целых шести часов оставался так, скорчившись, в присутствии толпы зевак человек этак в 300. Этот интересный вид ванн призван был избавлять от всех болезней, то есть вообще никакой пользы от него не было.

Своей мировой славой доктор, — потому что у него действительно имелся врачебный диплом, — был обязан одному своему фантастическому изобретению — небесной кровати.

Чтобы погромче раззвонить о своем великолепном изобретении, он проводил вечерние сеансы. Публика валом валила на них, потому что речь шла не о чтении скучных лекций, он изливал свои медицинские воззрения на примере живой женской скульптуры. Он представлял ее аудитории, точнее зрителям, как «Вестину, богиню молодости и цветущего здоровья».

Живая скульптура была не кто иная, как Эмма Харт, позднее леди Гамильтон, вошедшая в историю как возлюбленная героя Трафальгарского морского сражения адмирала Нельсона.

Точно неизвестно, какова же все-таки была ее роль и до каких пор ей приходилось раздеваться в интересах юности и цветущего здоровья. Служба ее длилась не так уж и долго, потому что доктор, как только счел, что достаточно вбил в голову лондонцам предварительные сведения, наконец-то представил свое всемирно известное изобретение.

Весть о нем дошла и до Венгрии. Сборник всякой всячины «Mindenes Gyüjtemény» (выпуск за 1789–1790 гг., ч. IV, с. 49) дает подробную информацию, наверняка используя описание И. В. Архенгольца из его книги «England und Italien», вы-шедшей в 1787 году. Вместо того чтобы и мне самому переводить оттуда же, я счел куда более интересным привести сообщение из венгерского журнала, сохраняющего аромат старины.

«Один доктор от медицины по прозванию Грехэм, который на своей родине, в Шотландии, мог бы жить распрекрасно, в 1780 году приехал в Лондон и, хорошо зная обычай лондонцев копаться в газетах, а также блуждать по объявлениям, снял в аренду комнату, убравши ее всякими красивостями, назвал ее “Храмом здоровья”; в боковом помещении устроил кровать, каковая обошлась ему в шестнадцать тысяч стерлингов. Управившись с тем, выпустил таковые печатные правила, которые могли сделать бездетные пары плодовитыми. Рекомендовав им блюсти чистоту, красоту, во время отхождения ко сну не закрывать окна ставнями [173] , совместное распевание веселых песен, каковые размягчают сердца и наполняют сладкой любовью. “Если уж при том при всем от бесплодия себе не могут помочь, на тот случай есть у меня, — говорит Грехэм, — чудодейственное средство, польза которого несомненна. Состоит оно в чудодейственном и небесном супружеском ложе, кое я называю Magnetxco electric, и подобного коему еще никто не представлял. Держу его в большой роскошной комнате. В боковой комнатке есть один цилиндер, посредством коего небесного огня ароматы, а тако же целебной силы и самых дорогих восточных пряностей и трав ароматы в ту спальню доставляю. Само то небесное ложе покоится на шести крепких, но проглядываемых колонках; все покровы, находящиеся в нем, изготовлены из атласа небесного цвета, все матрацы и подушки из бархата, все то пропитывают благовониями, арабскими и прочими восточными эссенциями обкуривают, как то в обычае при персидском дворе для царствующей султанши. Сие брачное ложе есть плод моего неустанного прилежания, не беря в счет тех великих расходов на него, кои сделаны мною. Сие брачное ложе предлагаю всем Благородиям и страждущим от бесплодия за пятьдесят стерлингов на одну ночь. Кто желает спать в нем, объявитесь заранее письменно и получите ключ от спальни прямо в руки, так что никогда никто не узнает, какого роду-племени были там, только заранее пришлите мне пятьдесят банковских цедулек. Кто же идет ко мне из заботы, так я тем показываю боковые помещения, а то, в коем пышное ложе стоит и кое всякой чувствительности до восторга удовлетворяет, то могут лицезреть только те, кто будет спать в нем”.

Едва доктор Грехэм предал гласности это сообщение, как богатые и способные купить за дорого любое удовольствие англичане валом повалили к нему; так что редкая ночь проходила без того, чтобы пара персон не спала бы на том ложе. Владея тьмой сокровищ, англичане, могущие спустить в один вечер сто и более стерлингов, так им пятьдесят стерлингов все одно, что пятьдесят крейцеров. После того как врач Грехэм за три года свои расходы многократно возвернул, это свое изготовление вместе с музыкальными устройствами, кои сами по себе всю ночь музицировали, и дражайшие ароматы вдувающими цилиндерами продал одному богатому аглицкому господину, а сам возвернулся на родину, нагруженный великими деньгами».

Сборник всякой всячины, естественно, не говорит о том, что «Magnetico electric» принимал не столько супружеские пары, сколько разные прочие пары, а с разорительной роскошью оборудованное лечебное заведение было не что иное, как страшно дорогое место свиданий.

Ну а «нагруженность большими деньгами» выглядела не совсем так, хотя Грехэм действительно заработал очень много, но в конце концов и его настиг общий для всех шарлатанов рок: появились другие, более модные, то есть более изобретательные знахари, и вытеснили его с рынка, так что в девяностые годы он, совершенно обнищав, умер где-то в окрестностях Глазго.

Необыкновенные люди

Милон Кротонский

0 самом известном спортсмене в истории атлетики достоверно известно лишь то, что он жил в VI веке до н. э. и шесть раз завоевывал венок Олимпийских игр. Возможно также, правда и то, что он принимал участие в войнах с Сибарисом, одетый на манер Геракла: с львиной шкурой через плечо, с огромной дубиной-палицей в руках шел на врага.

Меньше верится в его номер, который он якобы демонстрировал, перевязывая голову веревкой и задерживая вдох так, что набухавшие при этом вены разрывали веревку.

Если сжимал руку в кулак, отставляя при этом согнутый мизинец, то человеческих сил не хватало, чтобы этот мизинец выпрямить. А если брал в кулак апельсин, то, как бы ни сжимали этот кулак, апельсин в нем оставался целым.

Плиний тоже, упоминая о нем, кратко сообщает, что из положения «стоя» его никто не мог сдвинуть с места. Другие писатели усложнили номер, ставя Милона на диск, смазанный маслом, с которого его тоже невозможно было сдвинуть.

Ни с чем не сообразуется и самый известный трюк великого атлета. Будто бы на каких-то олимпийских играх случилось, что он на стадионе, обхватив рукой четырехлетнего вола, одним ударом кулака прикончил его и в тот же день целиком съел.

Обхватил — это еще куда ни шло, но то, что съел, — этого мы проглотить не в силах.

Вес четырехлетнего вола, по крайней мере, три центнера. Если взять в расчет только мясо для жарки, к которому надо прибавить еще и соответствующее количество хлеба, то получим такую ужасающую гору еды, принять которую понадобился бы желудок кита. А к этому еще надо добавить то количество вина, которым пришлось бы запивать эту мясную тушу.

Вся эта история — достойный внимания пример людского легковерия. Сколько веков пробегала она кругами на стадионе Времени, во скольких кабинетах скольких ученых, переписчиков рукописей осталась нетронутой сказка, и не нашлось никого, кто бы развенчал ее.

Даже самую смерть Милона молва окружила сказочным покровом. Шел-де он по лесу, увидел дуб, ствол которого хотели было расщепить вбитыми в него клиньями. Работу забросили вместе с клиньями, оставшимися в стволе дуба. Милон повыдергивал их и хотел голыми руками расщепить дерево. Но он уже был не тем поедающим волов атлетом, мускулы были уже не те: щель в стволе сомкнулась и так прищемила его руку, что он не смог ее выдернуть. В лесу он был один, понапрасну звал на помощь, только привлек криками диких зверей, они пришли стаями и съели беззащитного человека.

Еще два олимпийских чемпиона

О другом знаменнтом атлете упоминает Павсаний из Малой Азии в своих путевых записках 160–174 гг. н. э. Во время посещения Олимпии он еще видел там колоссальную статую атлета Полидама. О нем ходила молва, что на горе Олимп он голыми руками убил дикого льва, а одного быка он, правда, не убил, но так ухватил его за заднюю ногу, что бык не мог пошевельнуться, словно был замотан в попону. Его он тоже прикончил — так, для пробы сил. Пил раз с друзьями в корчме, когда свод потолка начал трескаться, все убежали, а он остался и хотел руками поддержать рушащийся свод. Но не рассчитал, потолок обвалился, и полетевшие обломки размозжили ему голову.

Тот же Павсаний рассказывает и об атлете Теагене, которым тоже был непобедимым героем арены: он получил 1 200 венков победителя, и еще при жизни ему поставили памятник. После его смерти один его побежденный противник глубокой ночью подобрался к статуе и в бессильной злобе принялся стегать ее кнутом. Статуе наконец надоело это унижение, она повалилось на обидчика и погребла его под собой.

Цезарь и циркач

Жуткая, должно быть, была длань у Гая Юлия Вера Максимина, который из мальчишки-подпаска пробился в императоры Рима. Большой палец руки у него был так толст, что он вместо перстня натягивал на него браслет жены. Если он одним пальцем стукал кого-нибудь, тому казалось, что его ударили палкой. Пальцами растирал камни в порошок, раз был замечен в том, что ударом кулака расшиб лошади нижнюю челюсть.

Мало известно о том, как древнеримские атлеты мерялись силами. Плиний сообщает только о двух профессиональных тяжеловесах (VI, 19). Одного звали Фусий, его показательный номер состоял в том, что он к каждой ноге привязывал гири весом по сто фунтов, столько же поднимал руками, а две гири по двести фунтов клал на плечи. Римские фунты в пересчете на современные меры веса составляют 100 фунтов — примерно 32 килограмма, то есть всего получается около двух с половиной центнеров. Приходится принимать на веру, что с этим грузом он еще и взбирался на лестницу.

Плиния это ничуть не удивляет, — как он говорит, — сам своими глазами видел в театре такого силача: на нем был свинцовый панцирь весом в пятьсот фунтов, столько же весили его свинцовые сапоги, и он с этим грузом, то есть более трех центнеров, еще обошел весь просцениум.

Милон из Померании

И все же нет такого атлета, который смог бы остановить телегу Времени. Она пробежала две тысячи лет, пока не подошла опять к такому богатырю, которого невозможно было сдвинуть с места. Диннис фон Клейст звали его, а жил он при дворе герцога Померанского около 1570 года.

После одной пирушки он засунул мизинец за пояс герцога, и напрасно хозяин пытался оторвать палец от своего пояса, дергал, оттаскивал — палец не отставал, словно его приклепали туда. Богатырь еще и подначивал хозяина, чтобы тот попросил помощи. Вскочил один из гостей, схватил атлета за руку, стали тянуть, но и вдвоем не осилили одного мизинца. Пошли еще и другие, собралось их десятеро, ухватились друг за друга, очень старались, лбами об пол чуть не стукались, а пальца ни на вершок оттянуть не смогли.

Снова пирушка, новое испытание сил. Блестящее общество жаждало доброго вина, а в подвале нашлось пять бочек отличного итальянского вина. Его благородие фон Клейст предложил на спор, что он сразу принесет все пять бочек. Местные знали его силу и не стали ввязываться, а приезжие приняли вызов. В погребе новоявленный Фусий взял по бочке подмышки, по одной взял руками за пробки, а пятую прихватил зубами, правда, с великим стоном, но все же поднялся в обеденную залу. Высокие гости платили и пили. (Согласно немецкому тексту каждая бочка вмещала анкер вина. Если эту старинную меру объема принять за сорок литров, то всего поклажа составила двести литров вина.)

В кухне очищали черешню от косточек. Косточки внесли к гостям на огромном блюде, человек с железными руками погрузил ладони в блюдо, и сколько сумел загрести косточек в горсть своими огромными руками — все оказались раздавленными!

Серебряные талеры ломал, словно вафли, а золотой кубок он сдавил так, что вино прыснуло до потолка. Но он был, видать, смышленый человек, заранее условился, что кубок оставит себе, а обломки талеров положит в карман. Впрочем, ему тоже не удалось умереть своей смертью: зимой под ним треснул лед, и он утонул в реке.

Разламыватели талеров и подков

Обломки талеров и гнутых подков — дело обычное для силачей, о них и рассказывать не стоит. Вот только один анекдот из венгерской жизни.

Имре Мачкаши, дворянин из Трансильвании, слыл могучим силачом. Раз пришлось ему подковать лошадь у местного кузнеца. Но прежде осмотрел подкову.

— Не добре, — сказал он и переломил надвое.

Кузнец подает ему другую.

— То ж не добре, — покачал головою и опять переломил.

На третьей подкове наконец разрешил подковать лошадь.

— Сколько стоит?

— Талер.

Мачкаши отдает талер, кузнец ломает его.

— То не добре.

Получает второй и тоже ломает его.

— От то добре, — говорит он о третьем.

Так подшучивали друг над другом два силача.

Эта маленькая история, даже анекдот — не первой свежести. То же самое рассказывали про Морица Саксонского, маршала Франции, сына курфюрста Саксонского Августа II Сильного (1670–1733), который точно так же гнул железо, как и его отец. Во время ужина — по-видимому, силачи были большими любителями выпить, и тут им приходила охота силушку свою показать, — так вот, за ужином подали отличного вина в бутылках, но во всем доме не нашлось штопора. Тогда маршал Мориц велел принести железный гвоздь и голыми руками (!) скрутил его штопором.

Август Сильный и привидение

Отец его тоже ломал подковы; но самый интересный на эту тему случай рассказан бароном Пельницем в его книге «Галантная Саксония».

В свой наезд в Вену Август завел дружбу с сыном императора Леопольда Иосифом, королем Римским. Определенным кругам пришлось явно не по вкусу, что наследник трона Габсбургов водит дружбу, с князем-протестантом. Как бы из того чего не вышло.

Тогда произошло следующее. Как-то ночью кронпринц Иосиф проснулся от ужасного звона цепей. Возникшая в сенях покоя какая-то призрачная фигура плачущим голосом обратилась к нему:

— Иосиф, король Римский! Я дух, испытывающий муки огня в чистилище. Я пришел к тебе оттуда, посланный Богом, чтобы упредить тебя от дружбы с саксонским князем Августом. Ты стоишь на краю бездны; сели не порвешь с ним, готовься к вечным мукам.

Юный король Римский онемел с испугу. От страха он не мог вымолвить ни слова: словно комок застрял у него в горле. Снова загремели цепи и снова гот же плачущий голос:

— Ты не отвечаешь, Иосиф? Идешь супротив ноли Божьей? Тебе дороже дружба этого человека, чем расположение Верховного Владыки, которому ты всем обязан? Ладно, подумай, завтра приду за ответом. Если сохранишь эту дружбу, то вас обоих ждет погибель.

И дух под громыхание цепей удалился.

На другой день Август навестил своего друга, тот принял его, лежа в кровати, бледный и, стуча зубами, рассказал ему о ночном кошмаре. Август сразу догадался, из какого такого чистилища явился дух, и пообещал Иосифу следующую ночь спать у него в покоях и вместе дожидаться гостя с того света. И тот явился, под громкий звон цепей, но прежде чем ему удалось раскрыть рот, Август подскочил к нему и схватил поперек туловища.

— Коль ты пришел из чистилища, гак убирайся же туда обратно!

Сказал и выпросил духа из окна. Снизу послышался глухой стук упавшего тела, это монах-иезуит сломал себе ноги.

Проделки Миклоша Толди

Э. Хаппель в своем сборнике разных редкостей «Relaniones curiose» с большим воодушевлением повествует об офицере-датчанине по имени Лютцов, который в Тридцатилетнюю войну дослужился до полковника. Свою великую силушку он демонстрировал так: связав в один пучок девять копий и ухватив за один конец всю связку одной рукой, удерживал ее на уровне плеча.

Нечто подобное проделывал и Миклош Толди, указывая дорогу на Буду своим гостям:

…И, вспомнив черным словом братца, За свою оглоблю рассудил он взяться, Мощною рукою в превеликой злости, Словно та оглобля не тяжеле трости, Будто за указку, он за жердь берется: «Ближний путь на Буду? — Гляньте — вон он вьется!» А рука у Толди точно из металла — В ней оглобля даже не затрепетала. (Я. Арань, « Толди »; пер. Л. Мартынова)

Летописец Илошваи, описывая поединок силача Толди с быком, рассказывает, что, попытавшись изловить быка веревками, только порвал их, тогда он изловчился, поймал быка за хвост и привел на бойню:

Бык то был могучий, а веревки тонки… Много перепало Миклошу печенки. (Илошваи, пер. Л. Мартынова)

Арань, очевидно, счел излишним ловить быка за хвост, у него Толди тормозит быка за рога.

Кстати, такой случай отмечен в реальности. Брантом пишет о своем старшем брате, месье Шатиньере, служившем при дворе Франциска I, что тому в младенчестве отец подсыпал в пищу железный порошок и золотые опилки, от этого он так окреп, что, возмужав, был способен остановить на бегу самого свирепого быка, ухватив его за рог.

Тофем, английский силач

Томас Тофем, легендарный английский силач, в 1741 году, 28 мая в городе Дерби поднял с деревянного постамента на высоту человеческого роста три скованные цепями и заполненные водой бочки общим весом 1 836 английских фунта (826,20 кг). При этом он действовал не руками, а, перекинув конец цепи за шею, управлялся с бочками мышцами шеи и плеч.

И. Т. Дезагюлье, эмигрировавший в Лондон французский протестант, ученый-физик, сотрудник Ньютона, хотел воочию убедиться в правдивости слухов, ходивших о Тофеме. Свои впечатления изложил на бумаге; он пишет, что не заметил никакого обмана ни в номере с бочками, ни в двух других силовых номерах.

Тофем зубами поднял двухметровый стол, к противоположному концу которого был подвешен груз весом в 22,5 фунта. Положив на затылок железную балку и ухватив руками оба ее конца, согнул ее.

Тофем был человеком миролюбивым и благодушным. Однажды все же он вышел из себя. Случилось так, что его сосед обидел добряка, несправедливо поступив с ним. Ог возмущения Тофем мог бы переломать ему кости, но сдержался н, схватив с очага вертел, накрутил его на шею соседу, а концы скрутил в узел, чтобы было похоже на галстук.

Миролюбивый характер этого невероятной силы мужчины оказался для него роковым. Жена у него была неуживчивая злюка, каких свет не видел, и так умела отравить ему жизнь, что избавиться от нее он не мог иначе, как покончив самоубийством.

Сильнейший муж планеты

Самым сильным человеком XVIII века, а может и всех времен, прошедших с тех пор, был немец Иоганн Карл фон Экенберг. На его выступлениях люди покачивали головой: это-де ненормальное явление, тут явно не обошлось без сил сверхъестественных.

Сей молодец брал на руки 1300-килограммовый пушечный ствол и нес его по кругу, словно младенца.

Прикусывал зубами дубовую дубину, которую привязывали к упряжи ломовой лошади, и лошадь не могла, трогаясь, вырвать дубину из его железных челюстей, даже сдвинуть его с места была не в состоянии.

На конец доски длиной в пять метров сажал трубача, зубами поднимал доску за другой конец, трубач играл марш, а он в темпе марша обходил сцену.

Широко расставив руки, брал в каждую по полному кубку вина. Затем ему надевали на запястья веревочные петли, и он вызывал из публики шестерых мужчин в помощники. Расставлял их по трое с каждой стороны и велел им взять в руки концы веревки и тянуть, что есть сил, не давая ему поднести кубки ко рту и выпить их. Те, как ни напрягались, все ж не могли помешать этой горе мышц свести руки, поднести кубки ко рту. И он их выпивал до последней капли.

Ложился на спину, на грудь ему ставили тяжеленную наковальню, на нее клали толстый железный стержень. Два молодца-молотобойца кувалдами старательно разбивали стержень на мелкие кусочки. После испытания грудной клетки шло испытание области желудка. Богатырь укладывался меж двух расставленных стульев: пятками ног упираясь на один, головой на другой. Область желудка придавливали громадным камнем, один из помощников тяжеленной деревянной кувалдой разбивал камень на куски.

Он был настоящим артистом и самый впечатляющий номер приберегал к концу представления. Из крепких балок собирали похожее на башню сооружение в несколько метров высотой. Внутрь, до самого пола на цепях спускали дощатый помост. На помост заводили коня с трубачом в седле, и пока тот что есть сил дул в свою трубу, Экенберг с верхушки этой башни одной рукой поднимал лошадь вместе с всадником до самого верха. В другой руке держал кубок с вином, и когда трубач заканчивал, силач опустошал кубок за здравие городского совета, граждан города и высокого дворянства.

Я потому так подробно рассказываю про него, что он удостоился большой чести со стороны ученого мира. Редакторы известного в ту пору научного сборника «Breslauer Sammlungen», желая положить конец слухам о вмешательстве сверхъестественной силы, подвергли научному обследованию выступления силача. Третий том сборника (с, 822) публикует результаты: ни о каком вмешательстве сверхъестественных сил и речи быть не может, секрет достижений Экенберга — исключительно в мастерстве и тренировках.

Я не знаток накачивания мышц, поэтому вынужден полагаться на мнение спортсменов, пусть они решают, что из приведенных выступлений героев-силачей правда и что сказки.

Но я еще не закончил рассказ о мэтре Экенберге. «Breslauer Sammlungen» исследует и другую сторону таланта, чтобы со всей наглядностью показать, что природа, воистину одарив овчинкой, сэкономила на выделке. То есть насколько силен был Экенберг, настолько же ужасающе и беспросветно глуп.

Случилось ему покупать лошадь на ярмарке. Продавец, зная об умственных способностях «второго Самсона», лихо втянул его в такую сделку: внести плату в течение двадцати четырех часов на очень выгодных условиях. За первый час надлежит уплатить всего 1 пфенниг, за второй — 2, за третий — 4, за четвертый — 8 и так далее, то есть за каждый час — удвоенную плату, чем за час предыдущий. Экенберг никогда не слышал старинного анекдота про шахматную доску и с превеликой радостью ударил по рукам. Но пока он своим слабым умишком сосчитал до десятого часа, к примеру, то плата все еще составляла 1 имперский талер, 18 грошей и 10 пфеннигов. Но посчитай-ка он дальше, то ему и в ночном кошмаре не приснилось бы, что за пятнадцатый час сумма платежа уже хитро подскочила бы до 50 талеров, за двадцатый — до 1 820 талеров, а за двадцать четвертый — до 58 254 талеров, 5 грошей и 3 пфеннигов.

«Breslauer Sammlungen» во втором томе за 1717 год дословно приводит текст этого странного обязательства, с которым лошадиный барышник тут же побежал в суд.

Тогдашнее право, следовавшее букве договора, не знало милосердия: суд обязал несчастного силача к платежу, а поскольку он был не в состоянии этого сделать, его упрятали в долговую тюрьму. Потом его выпустили под залог, но тень этого чудовищного судебного разбирательства на долгие годы отравила ему жизнь, пока верховный суд не признал сделку безнравственной и не отказал барышнику в его алчных притязаниях.

15 километров под водой

Два греческих историка, Геродот и Павсаний, описывают удивительную историю об одном подводном пловце по имени Скилий.

Он служил при флоте Ксеркса, но, возненавидев персов за варварство, пожелал переметнуться к грекам. Решился на побег. Случай представился, когда после сильного шторма персидский флот укрылся в заливе перед Афетами. Ночью он прыгнул в море и проплыл под водой до самого Артемизиона, где стояли на якоре греческие корабли. Геродот пишет об этом рекорде подводного плавания: если это правда, то очень даже удивительно.

Он смело мог удивляться, потому что расстояние между этими двумя гаванями составляет 80 стадий. Один олимпийский стадий соответствует 185 метрам, то есть Скилию пришлось проплыть под водой 14 800 метров, почти 15 километров, что не сообразно ни с чем.

(По достоверным данным нового времени 4 минуты 29,5 секунд — наибольшее время, которое выдерживают под водой легкие человека. Его показал в Лондоне 7 апреля 1886 года в стеклянном бассейне профессиональный пловец по имени Дж. Финни при большом стечении публики.)

Геро и Леандр

Ни один древнегреческий историк не сомневался в реальности следующей сентиментальной истории.

На европейском берегу пролива Геллеспонт (совр. Дарданеллы) в Сеете жила Геро, юная, прекрасная жрица Афродиты. На азиатском берегу, в Абидосе, жил Леандр. Они встретились на празднестве в честь Афродиты и полюбили друг друга. В те времена еще не знали мук вертеровской любви, двое влюбленных, разделенные далью, не удовлетворялись стенаниями друг о друге. Поскольку из Азии в Европу можно было попасть, только перебравшись через морской пролив, они договорились, что Леандр каждую ночь будет его переплывать. А Геро с высокой башни светом факела будет указывать ему путь. Некоторое время так и делали, лишь только рассвет прерывал их полночные поцелуи. Но однажды в штормовую погоду ночью ветер погасил факел Геро. Леандр заблудился в темноте — сил не хватило для борьбы с возросшим расстоянием и гребнистыми волнами, море вынесло на берег только его бесчувственное тело. Когда Геро поутру увидела возлюбленного мертвым, она бросилась с высокой башни и разбилась о скалы.

Таким образом, Леандру за ночь приходилось дважды переплывать пролив, ведь надо было возвращаться домой. Между Сестом и Абидосом расстояние 30 стадий, то есть 5 500 метров. Хороший результат, особенно если учесть действо жертвоприношения в честь богини, которое они усердно исполняли вместе со жрицей Афродиты меж двух заплывов.

(Байрон гордился своим мастерством пловца, и, желая последовать примеру Леандра, он 3 мая 1810 года переплыл Геллеспонт. Для этого выбрал наиболее узкое место и преодолел расстояние 1 960 метров за один час.)

Но еще раз о Скилии: о нем писали, что в бурную ночь он помог противникам персов: ныряя, перерезал якорные канаты судов, гак что шторм побросал корабли на скалы.

Пече Кола, человек-рыба

Путешественнику, прибывающему в город Мессина, путеводители предлагают подняться на маяк; оттуда открывается прекрасный вид на пучины Харибды. При этом добавляют, что именно здесь во времена правления императора Фридриха II нашел свою смерть знаменитый Пече Кола.

Должно быть, этот человек был необыкновенных способностей, потому что летописцы и в позднейшее время говорили о нем, даже превратили в героя одной истории. Об этом подробнейшим образом рассказывает Атанас Кирхер в своей книге «Mundus subterrnaus» (Амстердам, 1664).

Жил во времена Фридриха II (1212–1250), — рассказывает Кирхер, — один отменный пловец по имени Пече Кола. Добрую часть своей жизни он провел в воде, иногда по 4–5 дней не выходил из моря. Он собирал на морском дне устриц и кораллы, тем и торговал. Сам он питался сырой рыбой. Поговаривали, что он-де настоящий человек-амфибия: меж пальцев у него растет перепонка, как в плавниках, а легкие столь объемны, что он мог набирать в них воздуху хоть на целый день.

Император Фридрих II, приехав в Мессину, захотел повидать это водоплавающее чудо. Приказав привести его, повелел юноше отправиться в пучину Харибды с тем, чтобы потом рассказать об увиденном там, потому что-де желает слышать непосредственно из уст очевидца о тайнах морского дна. Пече Кола отнекивался, ссылался на смертельную опасность, на что император велел бросить в море золотую чашу с условием, если поднимет ее, она будет его.

«Беднягу золото ослепило», — продолжает рассказ Кирхер. Он бросился в море. Пробыв под водой около трех четвертей часа, вынырнул наконец, держа в руках золотую чашу.

Задыхаясь, поделился ужасными впечатлениями. Рвущиеся снизу вверх течения образуют такой мощный водоворот, что при одном только виде его человек может погибнуть от ужаса. Он обогнул водоворот, но попал меж острых скал, едва живым выбрался. Из-за скал протягивали к нему руки огромные морские чудища, рядом кружили огромные морские хищники с тройными рядами зубов. Чашу он смог найти только потому, что, падая, она не достигла морского дна, а застряла меж скал.

Это интересно, — только и сказал император. Что еще может оказаться там, совсем внизу? Не нырнешь ли еще разок? Водолаз в ужасе запротестовал — ведь это большой риск для жизни. Тогда император велел принести мешочек, набитый золотом, и бросить в глубокий омут.

— Поднимешь, будет твой.

«Жажда денег обуяла человека, — рассказывает дальше Кирхер. — Он снова спустился в глубины, но больше оттуда не вышел».

Император велел писцу отметить этот случай, и Атанас Кирхер почерпнул свой рассказ из этих заметок. По крайней мере, он сам так говорит.

Меня в этой глубоководной драме заинтересовало поведение самого императора. Хроники много столетий переписывали друг у друга эту потрясающую историю, и никто не отметил, какую низкую роль сыграл в ней император. Уже само бросание в море чаши было жестом царственного высокомерия, а потом он послал завороженного блеском золота бедного человека на верную смерть. Предположим, что все это неправда, но то, что авторы хроник вполне предполагали от императора такую низость, это точно.

Единственным человеком, который подметил это, был Фридрих Шиллер. Немецкие литературоведы совершенно согласны в том, что для своей баллады «Ныряльщик» Шиллер воспользовался рассказом Атанаса Кирхера, только одного не могли установить, сам лично прочитал этот рассказ поэт, либо Гете привлек его внимание к рассказу? Но не это важно, важен способ, которым император — в поэме король — избегает отвратительного впечатления от своей роли. У Шиллера ныряльщик — благородный юноша, которому король обещает руку своей дочери за вторичное ныряние. Это тоже заслуживает порицания, но, по крайней мере, не так возмущает читателя тем, что он, отец нации, злоупотребляет бедностью человека.

Ишток Хань

В «Воскресной газете» («Vasárnari Újság»,№ 9,1855) появилась статья капуварского приходского священника Антала Зерпака «История Иштока Ханя».

В газете «Родина и зарубежье» («Hazánk és a Külföld», № 28, 1806) об этом же пишет Ласло Магашши, статья озаглавлена «Иштван Хань, явление на редкость известное в нашей стране».

Мор Йокаи тоже выводит эту таинственную фигуру в своей «Безымянной крепости».

Если с Иштока снять одежку легенды, то перед нами предстанет в своем реальном обличье и во всей наготе мальчик 8-10 лет, которого в марте 1749 года рыбаки выловили из болота в Ферте. Первым делом его окрестили. В капуварской книге регистраций за 1749 год имеется на сей счет латинская запись, по-венгерски она звучит так:

«Марта 17-го дня условно крещен найденыш, безумный мальчик, Иштван, примерно 8 лет. Его крестные родители Хохшингер Михай и Мезерне Анна Мария».

Выражение «условно» при крещении обычно употреблялось в тех случаях, когда какая-нибудь несчастная мать производила на свет монстра, и трудно было сразу понять, действительно ли это человек. Тогда применялась формула: Si homo est. Поскольку ты человек.

Мальчика взяли в замок Эстерхази и отдали на попечение кастеляна Пала Розенштингля. Из заметок кастеляна и прочих бумаг о жизни Иштока в замке до нас доходит следующее.

Говорить он не умел, и научить его не представлялось возможным, он издавал какие-то животные звуки. Ел травы, рыбу, лягушек; одежды на своем теле не терпел; в воде плавал, как рыба; меж пальцев у него росли перепонки. Из него пытались сделать человека, но безуспешно; использовать его можно было только как водоноса или для поворачивания вертела. Местные жители, народ грубый и неотесанный, жестоко обращались с маленьким чудовищем; он много раз пытался бежать, за ним по следу пускали собак и возвращали обратно.

Одна только и была защитница у бедолаги, дочь кастеляна Юлишка. Она ласково обращалась с ним, много раз спасала от мужицких кулаков. Но через год Юлишка вышла замуж. На свадьбе бедный Ишток тоже хотел сделать приятное своей покровительнице. Он притащил целое блюдо лягушек и высыпал их на свадебный стол.

Наверное, его опять отдубасили, но уж в самый последний раз. Когда Юлишку увезли из дому, он убежал, вернулся в свою изначальную стихию человека-рыбы. Через многие годы рыбаки вновь видели его на болотах, но он быстро юркнул в воду и больше не появлялся.

Объяснение этому «на редкость известному явлению» дает единственное слово из записи в книге регистраций: demens, то есть безумец. Несчастный ребенок, должно быть, от роду был идиотом, которого старинная педагогика пыталась своим испытанным средством — побоями — превратить в человека, на 438 что он убежал из дому и вел звериный образ жизни в болотах. А перепонки меж пальцев, как у водоплавающих, перекочевали к Иштоку Ханю скорее всего из легенды о Пече Кола. Эпизод с Юлишкой — тоже явная выдумка, откуда было знать безумному дикому мальчику, что такое свадьба? Но самое невероятное в этой истории, каким образом совершенно нагой ребенок мог выжить зимой в мороз, в скованных льдом водах?

Расхождения между молвой и реальностью теперь уже вряд ли можно восполнить.

Юные дикари

Много воды утекло в Рабе и в Рабице, пока вновь в литературе не появился дикий ребенок: Маугли, герой рассказов Киплинга о жизни джунглей.

Взращенное волком дитя дровосека сделало вполне актуальным вопрос: что в самом деле возможно, чтобы человеческие существа могли жить вне человеческого общества, в лесу, в джунглях, среди зверей, как животные?

Случаи, приводимые в мифологии, не стоит принимать всерьез. Просто надо оставить, как оно есть: что Рема и Ромула вынянчила волчица, как и Зороастра тоже, Асклепия вскормила косуля, Семирамиде в младенчестве молоко приносили в клюве голуби, ради нее даже крали сыр у пастухов.

Что касается вестей о таких случаях нового времени, даже принимая во внимание все преувеличения и приукрашивания, я все же не осмелился бы назвать их иначе, как только слухами.

Начну с одной газетной заметки. «Haburgischer Correspondent» (№ 2 за 1726 год) заявила, что в окрестностях города Гамельна в лесу поймали дикого мальчика, на вид лет пятнадцати от роду. Бегал он на четвереньках, взбирался на деревья и перепрыгивал с ветки на ветку, словно белка. Выстелил дупло дерева мхом, там и жил. С большим трудом удалось его приучить к одежде на своем теле и есть вареную пищу. В лесу он питался травами и мхами. Так и не удалось выяснить, откуда он и как попал сюда. Воспитание не пошло ему впрок, говорить он так и не научился, хотя времени для этого было достаточно: он дожил до семидесяти пяти лет. В Гамельне не знали, что с ним делать, и принесли его в дар герцогине Уэльской как необыкновенного зверя. Она увезла его с собой в Англию, там, должно быть, его судьба складывалась благополучно, раз жизнь оказалась такой долгой. Научить его удалось всего двум словам — Питер, гак его назвали, а второе, что в феодальном государстве следовало ожидать даже от дикаря, — имя короля, Георг.

В Шалон-на-Марне с вершины дерева в 1731 году сняли дикую девушку лет восемнадцати, она бегала так же быстро, как заяц, а по деревьям лазила, точно кошка. Ее пищу составляли древесные листья и живые лягушки. Как она попала в лес, так и не выяснилось. О дальнейшей ее судьбе сведений нет.

Происхождение дикарки, пойманной в Голландии в 1718 году, все же удалось выяснить. В лесах возле Цволле навстречу крестьянам попалась необычная, лет шестнадцати девушка, одетая всего-навсего в плетеный из соломы фартук; когда ее хотели поймать, она убежала так быстро, что и след простыл. Тогда крестьяне стали расставлять силки в местах, где она побывала. Однажды девушка все же попалась, отвезли ее в Цволле и передали городскому магистрату. Дикарка оказалась тихой, спокойно отнеслась к одежде, даже пыталась что-то говорить, только очень невнятно. В лесу она питалась травами, листьями, корешками. Магистрат оповестил об этом всю страну, и вот объявилась одна женщина из Антверпена, у которой пропала 14-летняя дочь. Она нашла на теле девушки ей одной известные приметы, и по ним, а также по некоторым другим признакам, выяснили, что это ее дитя. А тут еще заговорило материнской сердце — она взяла девушку к себе и стала показывать дочь на ярмарках за деньги.

Весьма отрывочными сведениями располагаю об одной венгерской дикарке. Я читал о ней, что в семидесятые годы XVIII века охотники, ходившие на медведя, в области Хонт вблизи селения Бат наткнулись на нее в медвежьей берлоге. По моде всех дикарок она была совершенно нагая, крупная и очень сильная, ее поймали с большим трудом. Больше о ней мне ничего неизвестно.

Сейчас сошлюсь на того самого доктора Тулышуса, которого все мы знаем по полотну Рембрандта «Лекция по анатомии». Он лично обследовал одного 16-летнего дикого мальчика, которого привезли из Ирландии, наверняка, с целью показа голландцам. Он жил среди свободно пасущегося овечьего стада, ходил на четвереньках, ел траву. Говорить не умел. Только блеял, как овца.

Кто обходился без пищи

У Петрарки есть малоизвестное произведение в прозе, в нем он запечатлел разного рода чудесные события.

Удивительно, но вероятно, — пишет он, — что один венецианец способен голодать подряд 40 дней.

Последующие эпохи подтвердили это сообщение Петрарки. Подобного рекорда на глазах у всего света добился один постник новых времен.

Доктор Таннер из Нью-Йорка 28 июня 1880 года начал сорокадневный пост на пари, в течение этого срока он не съел ни кусочка пищи, только пил воду в больших количествах. Участники пари строго следили за ним, так что об обмане речи быть не может. Он сильно похудел, но другой какой беды с ним не приключилось, пари он выиграл с блеском. Его профессия, видимо, не приносила ему особых доходов, потому что в девяностых годах он опять постился, но уже не на пари, а в силу сложившихся обстоятельств. В мае 1903 года покончил с собой. Оставленное им письмо говорит о том, что у него не было денег даже на хлеб.

Другой постник новейшего времени Г. Суччи демонстрировал себя миланской публике в 1886 году. Под врачебным надзором голодал 30 дней. Врачи публиковали ежедневно бюллетень о его состоянии, тем самым сделав его героем дня. Любопытные валом валили к нему, за входную плату в 2 лиры можно было вдосталь поглазеть на такое чудо. Редкий случай, когда голодовкой человек зарабатывал себе на хлеб.

Сейчас меня занимает не то, сколько дней физиологически можно пробурчать пустым животом. С точки зрения истории культуры куда интереснее, каким образом склонное к преувеличениям усердие в вере привело желудочный аскетизм в круг легенд религиозного мистицизма.

Например, Роза из Лимы (Перу), начиная от праздника Воздвиженья Креста Господнего (11 сентября катол.) до Пасхи следующего года, в день съедала лишь немного хлеба, запивая его стаканом воды. Во время Великого поста отказывалась даже от хлеба и жила исключительно на апельсиновых зернышках. Но и в них ограничивала себя, особенно по пятницам, когда позволяла себе лишь пять зернышек. Свои говенья она разнообразила тем, что, скажем, на 50 дней растягивала краюху хлеба и бутылку вина, в другой раз 50 дней вообще ничего не пила. Воду обычно пила теплую, чтобы, не дай Бог, греховно не освежаться ею, а чтобы сухой хлеб не считался греховным наслаждением, она посыпала его растертым в порошок горьким лопухом. От такого самоистязания порой настолько слабела, что не могла даже ходить, но если ей помогали дойти до церкви, то, причастившись, получала новый запас сил и, освеженная, мелкими шажками возвращалась домой. Не для того, чтобы помочь своей семье по хозяйству или в другой полезной работе, а чтобы, закрывшись в своей каморке, молиться, простаивая на коленях по 40 часов подряд.

До епископа Линкольнского У го докатилась весть, что в Лейстере живет одна монахиня, которая уже семь лет ничего не ест, лишь по воскресеньям съест просвирку, запьет вином и ей этого довольно на все семь дней недели. Епископ командировал пятнадцать священников для проверки. Они пятнадцать дней наблюдали за ней, потом доложили: все правда. Строгий пост не наносил монахине вреда, свой протокол священники заключили такой поэтической картиной: «лицо ее румяно, как роза, и бело, словно лилия». Дело это давнее, происходило оно в 1225 году.

Желудок Марии Нивелльской (ок. 1177–1213; католическая святая. — Прим. ред.) тоже не принимал иной пищи, кроме причастной. Однажды ее духовный отец попробовал ввести ее в искушение не освященным хлебом, но только она вкусила от него, как тут же выплюнула, на нее напал родимчик, она плакала, кричала, так что пришлось долго приводить ее в чувство.

В житиях святых дев отыщется с десяток, если не более, сходных примеров такого бессмысленного голодания. А если все же попытаемся отыскать этот самый смысл, то он окажется совсем не похвальным: эти духовно заблудшие девы руководствовались собственным эгоизмом, пытаясь обеспечить себе место в раю. Но какое же человеческое тщеславие предполагали они в Том, Кому молились по 48 часов подряд, будто бы Он может находить радость в таком уродливом искажении им же самим созданных законов природы!

Успокаивает, однако, что в этих историях нет и стольких зернышек правды, сколько апельсиновых зерен по пятничным дням склевывала Роза из Лимы.

Швейцарский монах Николаус

О живших в монастырском уединении либо в замкнутом семейном кругу девах летописцы могли писать, что им хотелось; они были уверены, никто проверять не станет, что эти девы ели и чего они там не ели.

Так, они заставили говеть целых двадцать лет одну историческую личность.

В церкви швейцарской деревеньки Саксельн под алтарем похоронен упокоившийся в 1487 году и в 1669 году объявленный святым монах Николаус. Его историческое выступление датируют 1481 годом. На соборе в Стансе меж союзниками вспыхнул жестокий спор, дело чуть было не дошло до раскола, когда брат Николаус своей мудрой речью утихомирил бушевавшие страсти и водворил мир. (Шиллер тоже упоминает об этом событии в своей драме «Вильгельм Телль», акт 2-й, действие 2-е, но всего несколькими незначительными фразами.)

Брат Николаус в миру крестьянствовал, женился, стал отцом пятерых детей. Неизвестно, какой надлом произошел в его душе, но в 50 лет он оставил семью и ушел в горы отшельником. Построил хижину на краю отвесной скалы и тянул в ней свою жизнь до самой смерти. (Fluh, на швейцарском диалекте Flüe — лысая скала. Отсюда его полное имя — Nicolaus von der Flüe.)

В народе чтили этого нетребовательного, живущего аскетом человека; люди ходили к нему за советом, утешением; слава о нем облетела страну; его роль в замирении на соборе в Стансе показывает, насколько велик был его авторитет.

Как жаль, что борцы за национальную независимость Швейцарии сделали из этой достойной глубокого уважения личности просто говеющего святого! Да еще на каком основании! А на том, видите ли, что он двадцать лет прожил на Господней вечере (т. е. на вине и хлебе), кроме того, не принимал ни куска иной пищи, ни глотка иного питья.

Местным жителям не верилось, и они поначалу пытались его проверять. Закрывали все пути, ведущие к хижине, по 30 дней не пропускали к нему никого — и находили его таким же свежим, полным сил и здоровья, как до того.

Епископ Констанца тоже хотел его испытать. Он послал к нему своего заместителя, и тот тщательным образом осмотрел хижину, затем обратился к отшельнику с вопросом:

— Какую из добродетелей ты считаешь наиболее важной?

— Послушание.

— Вот ломоть хлеба, съешь его.

Нынешний читатель, наверняка, уже догадывается, каков был результат: отшельник откусил кусочек, но его стало тошнить, он не смог проглотить ни крошки. Напротив, — доложил он, — когда вкушаешь просвиру, то ощущаешь невыразимую сладость и наполняешься жизненной силой.

В календарях брата Николауса прославляют 22 марта. Его жизнеописание составил монах-иезуит Уго Люцернский, он увенчивает двадцатилетнее говение святого еще одним чудом:

«Как он рассказывал сам, еще во чреве матери ему представилось, как раскрылись небеса, открыв все звезды; одна из них сияла особым светом, ярче других; она осветила весь земной шар, и т. д.»

Этим бесподобным примером свойств человеческой памяти завершаю историю брата Николауса.

Парящие и летающие люди

На этот раз мне не придется собирать факты по разрозненным источникам. На столе передо мной знаменитая книга Иосифа Герреса «Die christliche Mystik» (Ренесбург, 1836–1842). Известный ученый и публицист собрал в отдельной главе случаи парения и полетов святой жизни мужчин и женщин. И это не то чтобы молва или слухи, а реальные факты, которым он попытался дать научное, хотя и малопонятное, объяснение.

Геррес преподавал историю в Мюнхенском университете. После его смерти его почитатели основали «Общество Герреса» для распространения схожих учений.

Итак, приступаю.

Мария Агредская порой впадала в состояние особой религиозной экзальтации, в этот момент ее тело приподнималось над землей на несколько дюймов. Тело ее становилось невесомым, так что его можно было сдуть, как пушинку или древесный лист. Это парение наступало после причастия. «Точно так же, как у венгерской святой Маргит», — добавляет автор.

Святой Доминик в парении поднимался гораздо выше. Однажды его пригласили на обед монахи в Кастрес, все уже сидели за столом, а его все не было. «Молится, наверное, перед обедом в часовне», — подумали они и послали за ним одного из братьев. Тот нашел его и доложил, что святой «в молитве парил между небом и землей».

Геррес приводит еще двадцать два подобных случая; все они наступали в экстатическом состоянии во время глубокого погружения в молитву, и тогда человек более или менее продолжительное время парил над землей. Среди прочих он упоминает и короля Венгрии святого Иштвана.

(Понятие «экстаз» невозможно выразить по-венгерски одним-единственным словом. Слово это греческого происхождения, оно означает — быть вне себя, но, чтобы приблизительно передать все оттенки смысла, сложившиеся в процессе его употребления, призовем на помощь следующие слова: восторженность, упоение, одухотворенность, транс.)

Ради простоты остановлюсь на слове «транс», хотя, чтобы передать понятие «религиозный экстаз», не хватит всех приведенных слов. По мнению Мантегацци, с этим состоянием граничат «сомнамбулизм, каталепсия и делириум», то есть склонность к гипнотическому сну, сопровождаемому окостенением всех членов и обманом чувств, кратковременное помутнение рассудка. Аскетический образ жизни, посты, бессонные ночи, самоистязания, волевое подавление нормальных физиологических потребностей имеют результатом развитие сверхчувствительности, которая предполагает возникновение приведенных выше симптомов. Верующий человек полагает, что видит чудо, а наука видит во всем этом расстройство нервной системы.

Более подробные сведения имеются о воспарениях Педро Алкантарского. Иногда посреди молитвы его охватывал такой внутренний порыв, что он поднимался на высоту до 15 аршин (1 аршин — 0,60-0,78 м), почти под самый купол церкви. Как-то раз он гостил в одном графском замке, там, в парке, его поселили в отшельнической хижине. Его часто видели парящим с распростертыми руками, взором, обращенным к небу, — норой он оставался в этом положении до самого утра. Мало того — он еще и летал. Однажды он летел над высоченными соснами, в другой раз так погрузился в созерцание креста, установленного на вершине холма, что впал в транс и полетел с распростертыми руками к кресту.

Прочие факты поскромнее.

Сестра Адельгейд во время молитвы в церкви воспарила и, словно подхваченная вихрем, несколько раз облетела вокруг алтаря.

Эсперанца Брене галльская также воспаряла и целых полдня перелетала с алтаря на алтарь.

Агнесса Чешская в монастырском парке неожиданно поднялась ввысь и на глазах сопровождающих исчезла за облаками. Пребывала там с добрый час, потом возвратилась. На расспросы сопровождающих, что она там видела, отвечала: «Тайны Господни видела, но рассказывать о них нельзя».

Святая Колета взлетела в ясную, безоблачную погоду, взлетела, так сказать, до самого неба. По ее собственным словам, у нее было такое чувство, что стоило ей протянуть руку, как она дотронулась бы до самого свода небесного.

Некий брат Далмацио взлетел из долины до самой верхушки сосны, высившейся на вершине холма, и так, паря в воздухе, творил молитву.

Святой Доминик, — Геррес не говорит, тот ли это самый Доменик, о котором уже шла речь, — впав в транс, поднимался к потолку своей кельи и так парил целый день. В Венеции как-то раз во время службы он по своему обычаю стал подниматься вверх, один недоверчивый из верующих, ухватив святого за ноги, хотел было потянуть его вниз, да поплатился. Святой с такой силой потянул его вверх, что тот с испугу выпустил его ноги, упал и в наказание сильно разбился.

Иоганна Родригес после болезни так ослабла, что у нее не было сил ходить, на улице ее поддерживали две сестры. Только вдруг до ее слуха донеслись звуки пения — то невдалеке совершали таинство евхаристии. Потрясение, взлет — обе сестры хотели было удержать ее, но она увлекла и их за собой на высоту подброшенного камня.

Кристина Мирабилис

Житие канонизированной святой Кристины Мирабилис (т. е. Чудесной) написал монах-бенедиктинец Томас де Кантенпре из Лувена.

Он принялся за работу через восемь лет после смерти девы, когда еще были живы свидетели чудес Кристины. Как он писал в предисловии, «только таким свидетелям он оказывал доверие, которые скорее головы дали на отсеченне, чем уклонились бы от истины».

Тогда еще были такие.

Кристина родилась примерно в 1150 году, в подростковом возрасте тяжело заболела и умерла было, по крайней мере, ее посчитали умершей, но это была мнимая смерть. Уже на одре смерти она вдруг открыла глаза, зашевелилась и села в гробу. И не просто села, а взлетела, под самый свод церкви, как птица. Побежали за священником, с его помощью удалось выманить ее из-под свода вниз. Это свойство она сохранила на всю свою новую жизнь: вспархивала на верхушки высоких деревьев, на колокольни церквей.

Вся округа считала, что такое может происходить только с помощью злого духа. Чтобы она больше не смела летать, ее заковали в цепи по рукам и ногам. И вот как-то ночью, говорится в житии, с «Божьей помощью» она стряхнула цепи, улетела в лес и стала жить, подобно птицам, на деревьях. Но через какое-то время ее стали томить голод и жажда. Она воззвала к Господу, и вот — у нее вдруг стали набухать груди и наполняться молоком. Девять недель она так и питалась.

Сестры ее искали и нашли на дереве, привели домой. Но из дому она продолжала свои воздушные прогулки, порхая по вершинам деревьев и колоколен. Случалось, взлетала на высокий кол и, стоя на его верхушке, распевала псалмы. Сестры ее, опасаясь жителей округи, закрыли девушку в погребе, привязав цепями к каменному столбу, чтобы она не сбежала и не стала порхать, как птица. В полночь, однако, она опять впала в транс, цепи упали, схватив камень, она легко пробила им дыру в стене и опять, словно птица, вылетела на волю.

Сестры ее неверующие снова поймали ее, но уж теперь, чтобы она всегда была на глазах, положили ее навзничь на деревянную скамью и так приковали, держали на сухарях да воде. Теперь уж небесная рука помощи, «чтобы чудотворная сила Господня проявилась в полной мере», оставила ее мучиться на деревянной скамье, пока вся спина ее, от плеч до седалища, не покрылась пролежнями, которые уже стали загнивать. От болей она так ослабла, что не могла есть даже сухарей.

Наконец-то помощь пришла, притом в неслыханном виде: из грудей у нее брызнуло чистейшее масло. Этим маслом стала она смазывать свои язвы и капать на хлеб. Сестры, глядя на такое диво, сдались, они освободили Кристину из цепей, попросив у нее прощения, и опять относились к ней с прежней любовью.

Так сказывали очевидцы, которые скорее бы дали отсечь себе голову, чем сказали бы неправду.

Самый знаменитый человек-птица

Иосиф Копертинский прожил с 1603 по 1633 год. После его кончины церковь начала процесс канонизации; он продлился до 1753 года, когда папа Бенедикт XIV причислил его к лику святых. Его подробнейшее жизнеописание составил ассизский монах Роберто Нути, в течение 15 лет собиравший материалы.

В церкви, когда его охватывал экстаз, он взлетал то на кафедру проповедника, то на алтарь и оставался там, пока ему не приказывали спуститься старшие по чину. Стоя либо преклонив колена, кружил вкруг алтаря. Однажды на холме против монастыря устанавливали кресты, призванные символизировать Голгофу. Два крайних креста уже стояли на месте, а средний не могли внести на холм даже с десяток человек. Иосиф из монастырских ворот наблюдал их мучения, вдруг впал в транс, приподнялся над землей, подлетел к кресту, находившемуся от него на расстоянии восьмидесяти шагов, поднял его как соломинку, вознес на вершину холма и установил в заранее приготовленную яму. Потом долго парил на высоте креста, не желая спускаться, тогда принесли лестницу и сняли его.

В другой раз он взлетел на масличное дерево, встал на колени на тоненькой веточке. Она не сломалась под ним, только слегка колыхалась, словно на ней сидела птичка.

В Копертино в женской обители св. Клариссы шел обряд пострижения в монахини. Во время ритуала переодевания Иосиф, стоя на коленях в углу, молился, вдруг вскочил, подбежал к исповеднику новой монахини и, схватив его под руку, вознесся с ним ввысь. Какова была причина и цель этого показательного выступления — неизвестно.

И последний случай из многих.

Одного безумного из знати привели к нему, чтобы он попробовал своей добротой, которая лучами исходила от него, навести порядок в голове несчастного. Иосиф заставил дурня приклонить колена, ухватил рукой его за волосы и так поднял в воздух. В этом деликатном состоянии подержал некоторое время, а потом спустился с ним вниз. И что же? — больной рассудок поправился.

К этим историям о полетах и парении в воздухе не хочу привязывать грузило толкований и разъяснений. Я обидел бы моих читателей, если не доверял бы их рассудительности.

Всего только повторю, что профессор Геррес преподавал историю в Мюнхенском университете.

Наука и вымысел

Вечный светильник

Наш ученый, герой этого сюжета, слепил глаза при свече или масляной лампе, упрямо цепляясь за поверье, что будто бы древние знали секрет вечного светильника.

Ссылались на древнеримские захоронения: ибо, когда некоторые из них вскрывали, внутри гробниц светильник все еще горел и гас только с притоком свежего воздуха. Такой чудесный светильник был обнаружен во времена правления папы Павла III в захоронении дочери Цицерона Туллии, — таким образом, зажженный в память об усопшей светильник горел на протяжении что-то вроде тысячи пятисот лет!

Сказку о чудо-светильниках с апостольским рвением распространял Фортунио Личети, который в начале XVII века преподавал медицинские науки в Падуанском университете. Во всяком случае, желая проникнуть в секрет плошки, за неимением лучшего придумал такое объяснение: дым в ней при горении снова сгущался в масло, постоянно подпитывая фитиль. Наверное, в этом процессе не обошлось без какого-то древнего изобретения, ныне утраченного.

Ну а фитиль? Он же сгорал, или нет?

И опять в ответ очередное «наверное»: наверное, этому препятствовало какое-то тоже неизвестное нам устройство.

У Яноша Араня есть такая строка: Мудрое слово родится из уст мудреца.

Однако тогдашний ученый мир вполне удовлетворился этим объяснением и загасил фитилек своего любопытства. А вот если бы ученые призадумались, то не уставали бы дивиться тому, где же был разум у древних римлян, когда с помощью такого замечательного изобретения они освещали — подумать только — усыпальницы, ведь покойникам никакой надобности в том не было? А ведь подобными фонарями можно было залить светом ночной Рим, да и из жилищ тоже навеки изгнать тьму.

От чего же затеплилась сама эта научная фантазия?

Когда вскрывали гробницы, то видели проблеск пламени, однако это был свет угасающий, а не возникающий. Под сводами гробницы собирались газообразные продукты гниения, а когда к ним поступал свежий воздух снаружи, то получался проблеск возгорания вроде блуждающих огоньков на болоте или свечения древесных гнилушек.

Ложный свет сманивал на ложный путь светлые ученые головы.

Воспламеняющие зеркала Архимеда

Образ Архимеда, подобно вечному светильнику, сияет нам сквозь мглу тысячелетий.

Кто познакомится с творчеством Архимеда-ученого, тот снимет шляпу даже просто как перед великим человеком. Он был близким родственником сиракузского царя Гиерона, но питал глубокое отвращение к придворной жизни, ему не требовалось ни чинов, ни денег, он шел своим путем, куда влекла его жажда знаний.

К этому пламенного ума ученому репьем пристала легенда, что-де, когда римляне осадили город Сиракузы, то он фокусирующими лучи солнца зеркалами поджег римские галеры.

Никому и в голову не пришло приступить к разбору этого вопроса с другого конца: если у Архимеда в самом деле были такие зеркала, то они вызывали бы возгорание исключительно в точке схождения лучей. Достаточно было легкого дуновения ветерка, слегка покачнувшего галеру, как зеркалам пришлось бы начинать работу снова. У римских корабельщиков, однако, хватило бы ума, заметив злонамеренную игру зеркал с берега, не ждать, сложа руки, пока луч-убийца не упрется в борта их кораблей.

* * *

Но позднейшая научная мысль споткнулась уже с самого начала. Обсуждалось, какого размера должны были быть эти зеркала, и на каком расстоянии должны были стоять от них на якоре галеры, чтобы покорно дать себя поджечь.

Бюффону надоели эти бесплодные головоломки, и он встал на путь опыта и практики.

Он исходил из того, что Архимед ни в коем случае не мог оперировать одним-единственным зеркалом. Такой гигантский отшлифованный металлический лист (стекла, покрытого амальгамой, тогда еще не знали!) вряд ли по тем временам можно было изготовить. Поэтому в своем эксперименте, проведенном в 1747 году, Бюффон использовал 168 штук малых зеркал размером 25x20 сантиметров, он нацелил их на дощатый забор, отстоявший на расстояние 90 метров. И нацеленные в одну точку тепловые лучи, в самом деле, подожгли сухие доски!

Из этого он сделал вывод, что если количество зеркал удесятерить, а при необходимости увеличить раз в сто, то можно поджечь еще более толстые доски и на гораздо большем расстоянии.

Практический опыт, однако же, снова перешел в теоретические подсчеты: как много малых зеркал мог собрать ученый и как направлял их, — потому что римляне при первом же прикосновении лучей к галерам отошли бы дальше.

Хотя, конечно, вполне возможно, что Архимед сконструировал метательные машины, с помощью которых забросал корабли зажигательными материалами. Должно быть, отсюда и пошел вымысел о тепловых лучах, это могло больше прийтись по нраву романтической науке.

Сказка оказалась долгой жизни, и когда город Сиракузы в 1905 году возвел мраморный памятник Архимеду, то среди прочих сюжетов, изображенных на нем и символизировавших его изобретения, было и вогнутое зеркало, собирающее лучи…

Гроб Мухаммеда

«Меж небом и землей парит, словно гроб Мухаммеда».

Откуда взялось это крылатое выражение?

Очень затертое выражение, употребляя его, человек даже не дает себе отчета, откуда оно взялось.

Следы его первоисточника просматриваются в античном мире.

Птолемей II Филадельф, царь Египта, взял в жены собственную (сводную. — Прим. ред.) сестру Арсиною. Но я буду говорить не об этой ускользнувшей любви. Ей настал конец — супруга умерла. Супруг-вдовец повелел выстроить храм в ее память. О храме ходили слухи, что архитектор замуровал в потолочный свод огромный магнитный камень, а другой, такой же, замуровали в пол точно под ним, а между ними разместили металлическую статую Арсинои. Статуя безо всякой опоры как бы свободно парила в воздухе.

Сходные слухи носились и о храме Сераписа (египетского бога подземного царства) — в этом храме магнитные камни удерживали в воздухе железную колесницу. Однако не только колесница, но еще и одна лошадь была удостоена такой же чести: Пегас, крылатый конь Беллерофона прожил свою мифическую жизнь, паря меж двух магнитных камней.

Но гут мой источник пересох и вновь забил только через тысячу лет, но уже в другой части света. Теперь речь шла о том, что в Медине пророка Мухаммеда не захоронили в землю, а его металлический гроб два мощных магнитных камня удерживают в состоянии парения.

Ученым нового времени снова было о чем пораскинуть мозгами: существуют ли вообще такие мощные магнитные камни? Возможно ли определить точку их взаимного притяжения, не притянет ли гроб один из них? И вообще, почему пророка не захоронили в его родную землю, и что за чудо держать его меж небом и землей?

Жаль было тратить столько сил на подобные упражнения для ума: пророка похоронили по всем правилам в могиле, и гроб его нигде не висит.

Симпатический миропорядок

Сейчас я застаю нашего ученого друга, когда он не предается размышлениям о прошедшем, а косит глазом в собственные небеса, им же самим и нарисованные.

Философия учит о воображении: да, оно обладает творческой созидательной силой, но разум, даже вырвавшись на свободу, может оперировать только реально существующими элементами.

А в так называемой симпатической теории даже напасть на след некоего реально существующего элемента не удается. Она зародилась, распространилась и, словно чернила, брызгающие из-под гусиного пера, наставила клякс на целом ряде отраслей науки.

Суть ее состояла в том, что одним из основных элементов миропорядка является симпатия. Человек, животное, растение находятся в симпатической связи друг с другом. На этой основе следует искать взаимозависимость причин и следствий, и результат не заставит себя ждать.

И не заставил… Например, полным попаданием в точку показала себя так называемая оружейная мазь. Я сам уже много раз писал о ней, сейчас достаточно будет сказать, что в случае ранения мазь накладывали не на рану, а на оружие, вернее, на оставшееся на нем кровавое пятно. К ране вообще не притрагивались — накладывали мазь, перевязывали, выхаживали исключительно оружие, а больной при наличии симпатической связи между кровавым пятном и собственной кровью в его жилах чудесным образом выздоравливал. (То есть врач оставлял его в покое, не досаждал бессмысленными кровопусканиями, не травил до смерти разными снадобьями. Больной выздоравливал сам по себе.)

В старинной хирургии теорию симпатической связи вещей наиболее доходно применял Кенельм Дигби, придворный врач английского короля Карла I. После казни короля он бежал во Францию, и там, предположительно, целым рядом чудесных излечений завоевал большой авторитет и сколотил состояние.

Было у него и одно средство собственного изобретения. Он называл его симпатическим порошком, секрета его так и не выдал, позже, однако, выяснилось, что это была какая-то смесь на купоросном масле. Другими словами, придворный врач оказался тривиальным знахарем. Несмотря на это, медицинский факультет университета в Монпелье позволил ему прочитать лекцию. А это было великое дело. Факультет конкурировал с парижским, его преподаватели получали титул шевалье (кавалера).

Сэр Кенельм Дигби, уже имевший титул рыцаря в Англии, в своей лекции излагал подробности лечения одного английского дворянина. Тот, бывши секундантом в рыцарском поединке, получил ранение в руку и, за отсутствием врача, сам в спешке перевязал себе руку чулочной подвязкой.

Через несколько дней у него начались пульсирующие боли. Он пошел к Дигби.

— Я вылечу вас, — сказал целитель, — притом, что не притронусь к вашей ране, даже не взгляну на нее. Но вы должны мне верить.

Английский дворянин поверил.

Дигби всего только попросил его снять и отдать ему чулочную повязку, пропитанную кровью, потом усадил больного в противоположный угол комнаты. Достал наполненный водой таз, посыпал в него щепотку симпатического порошка, а когда порошок растворился, бросил в раствор повязку. При этом он все время посматривал на больного. А тот вдруг весь вздрогнул, словно с ним творилось что-то необычное.

— Что с вами? — спросил врач.

— Не знаю, — отвечал больной, — но я уже не ощущаю боли, где только что жгло, гам теперь появилось ощущение приятной свежести, словно влажным компрессом сняли жжение в ране.

Дело было утром. После полудня Дигби вынул повязку из раствора и просушил у камина. Едва она просохла, как, запыхавшись, вбежал лакей английского дворянина с известием, что хозяин испытывает нестерпимую боль в руке, словно на нее положили… тлеющие угли.

— Ступай, скажи своему хозяину, что меня это не удивляет, я это знал заранее. Я сейчас же помогу ему, к твоему возвращению у хозяина уже не будет никаких жалоб.

С теми словами он бросил подвязку в раствор; и в самом деле, когда лакей вернулся домой, боли у раненого утихли. По прошествии пяти дней рана полностью затянулась, больной совершенно выздоровел.

«А ведь я совсем не притрагивался к ране», — сказал сэр Кенельм Дигби.

В этой мудрой сдержанности и таился секрет успеха.

Симпатические носы

Еще один, самый изобретательный из видов хирургических вмешательств, ринопластику, тоже впрягали в телегу симпатической теории. Впервые его применил сицилиец Бранка в 1450 году. Великая нужда была в таких операциях, потому что очень многие оставались без носа: по тамошней моде из ревности или по праву кровной мести существовал обычай начисто откусывать носы. В других странах безносые тоже не были редкостью: бедняцкий нос по варварскому закону отрубал палач, нос богача «съедал» сифилис.

Метод Бранки состоял в том, что он срезал рубец на месте былого носа и поднимал кожу требуемой площади на предплечье, затем складывал вместе обе раневые поверхности, подвязав руку к голове пациента. Эту повязку следовало носить в течение сорока дней, пока живое мясо не срасталось. Тогда следовала на редкость хитроумная и искусная пластическая часть операции: врач из сросшегося воедино куска мяса вырезал и формовал нос.

Позднее этот метод был усовершенствован, его признанным мастером стал Тальякоцци, ассистент Болонского университета. (Его научная диссертация вышла в 1597 году.) Скульптурный портрет, установленный в анатомическом театре университета в Болонье, изображает его держащим в правой руке отрезанный нос. Его ученики говаривали, что он мог даже Абеляру вернуть его былые возможности.

Симпатическое поветрие не оставляло в покое даже этого прекрасного человека, связывая с его именем всевозможные сказки.

Один брюссельский аристократ где-то оставил свой нос и поехал в Болонью к Тальякоцци. Богат был, не хотелось ему жертвовать собственной кожей. Подговорил одного бедного работягу за хорошие деньги одолжить ему свою руку. Операция прошла успешно, меценат-бельгиец довольный поехал домой с новеньким носом.

Нос работал безупречно, сопел, точно трубка, никаких неприятностей с ним не было целый год. А потом потихоньку стал сдавать. Начал простужаться, часто выглядел каким-то бескровным, а потом стал отмирать и в один прекрасный день, окончательно порвав о своим новым хозяином, вовсе отвалился.

Весть об этом пришла в Болонью с нарочным, профессор проверил, в чем же тут загвоздка, и выяснилось, что в тот самый час, когда нос отвалился в Брюсселе, в Болонье умер тот самый работяга, что предоставил для операции свою руку.

Бельгийский аристократ опять лишился носа, зато наука праздновала победу: симпатическая связь между двумя кусками мяса послужила причиной того, что нос был вынужден разделить судьбу всей руки.

Кровяная лампа и кровяной телеграф

Нам стоило бы оплакивать не только утрату полезных изобретений древних. Изобретение одного польского врача XVII века тоже погрузилось во мрак забвения, к великому сожалению человечества.

Речь идет о его оригинальном светильнике: в нем сгорало не масло, а особым способом разбавленная кровь человека. Благодаря явлению симпатии светильник сохранял связь с донором, предоставившим свою кровь; все перемены в состоянии его здоровья и настроения можно было читать по характеру горения самого светильника. В случае его заболевания пламя то слабело, то усиливалось, смотря по тому, ухудшалось или улучшалось состояние донора. Если он был в добром настроении, язычок пламени весело колыхался, если хандрил или отчаивался, фитилек соответственно этому поникал. А если приходило неизбежное, то и лампа, следуя за ним, угасала.

Жаль такое умное изобретение. Врачи могли бы извлечь из него большую пользу. Без него могли бы возникать сомнения, больной на самом деле умер или только притворяется.

Но шутки в сторону. Симпатическая теория сделала первый практический шаг к беспроводному телеграфу.

Скажем так, два близких друга вынуждены на долгое время расстаться. Письма идут долго, но, оказывается, есть способ для непосредственного общения, буквально одномоментного.

Способ этот заключается в обмене кровью.

Каждый из них делает себе надрез на руке и струящуюся кровь переливает в рану друга. Вот и все. Меж зарубцевавшимися ранами, вследствие обмена кровью, возникает симпатическая связь. Так что если одного из них уколоть иглой, другой в тот же момент это тоже почувствует, даже если их разделяют сотни миль. Значит, им больше не потребуется ничего иного, как условиться о системе знаков, и они смогут с разных концов земли передавать друг другу сообщения.

Это изобретение не утеряно, любой может попробовать.

Улиточный телеграф

Симпатическую теорию развивающаяся наука, правда, отвергла, но в середине XIX века та опять заявила о себе. Да еще получила самое широкое освещение, на страницах парижской «La Presse».

Эта газета первой осуществила идею при низкой подписной цене резко увеличить тираж выпуска и снизила обычную плату — 80 франков — наполовину. Количество подписчиков значительно увеличилось, и если уж изобретателю улиточного телеграфа поручили вести рубрику «Редакционный портфель», то это означало, что об изобретении раззвонили на всю Францию.

Словом, в № 25 и 26 «La Presse» за 1850 год появилась пространная статья известного деятеля Жюля Алликса. Этот Алликс был одним из парижских отцов города, пожизненным депутатом, политиком, заодно воинственным борцом в защиту религии, — личностью общепризнанной.

Содержание статьи, как и карьера самого автора, так же смутно. Попробую выделить ее суть.

Два изобретателя, француз Бенуа д'Эро и американец Биат-Кретьен, с помощью автора статьи раскрывают широкой публике новый способ передачи мыслей.

Он основан на явлении симпатии.

Известно, что это одна из движущих сил вселенной. Человек есть существо симпатическое, доказательством тому — свободная от чувственности чистая любовь, которая влечет друг к другу оба пола. Изобретатели исходили из того, что точно такая же симпатия господствует и среди улиток, с той только разницей, что улитка может иметь симпатическую связь одновременно со многими другими улитками.

Эта связь сохраняется, даже если соответствующих улиток развести на большие расстояния. Как если бы их связывала бесконечно длинная паутина, проходящая под землей, эта паутинка, однако, невидима, потому что сущность ее составляют электрические, гальванические, магнитные флюиды. То, что ощущает улитка в Париже, то же самое и в то же самое время ощутит улитка и за океаном.

Иными словами, налицо основное условие, теперь дело за малым: остается сконструировать такой прибор, который преобразует взаимное притяжение улиток для передачи мыслей на расстояние.

И такой прибор изобретен. В статье описано его устройство, но оно так сложно, что за недостатком моих познаний в технике, я так и не смог в нем разобраться. Речь идет о некоем вращающемся диске, о двадцати четырех специально для этой цели отобранных симпатических улитках, а также о двадцати четырех буквах французского алфавита. Улитки и буквы каким-то хитроумным способом приведены в некую систему соответствия, изо всего этого я только уловил, что если, например, повенчанную с буквой «а» улитку затронуть в Париже, то соответствующая американская улитка, закрепленная на таком же приборе, тотчас выпустит рожки. То есть буквы и слова можно, так сказать, «проиграть» на улитках, как на клавишах.

Оба изобретателя таким способом общаются через океан.

Чушь была сногсшибательная, но авторитет «La Presse» и широко известное имя Алликса заставили склониться даже наиболее здравомыслящие головы. Люди поверили было в улиточный телеграф, как в создание пламенного французского ума. Владелец гимнастической школы «Триат» предложил Бенуа полный пансион, если тот соберет для него второй такой же прибор и вместо трудно контролируемого нью-йоркского эксперимента сможет заставить местных парижских улиток выполнять их новые обязанности.

Бенуа перебрался в школу гимнастики, строгал, сверлил, ел, пил целый год, собрал наконец два прибора, похожих на шкапики, где-то раздобыл подходящих улиток, вот только разговора на расстоянии у него все-таки не получилось, потому что улитки не желали знать друг друга.

Месье Триату тоже надоела эта волынка, а еще более беззаботная жизнь дрессировщика улиток:

— Послушайте-ка, месье Бенуа! Содержать вас я больше не буду. Но, если вам удастся заставить ваших улиток разговаривать хотя бы через запертую дверь между соседними комнатами, я готов платить вам тысячу франков в день, пока ваши моллюски живы.

Эмиль Жирарден, владелец «La Presse», со своей стороны присоединил к этому еще тысячу франков в день.

Отличное было предложение, его американскому напарнику тоже следовало бы ухватиться за него обеими руками. Но он этого не сделал. И не мог сделать, потому что его вовсе не существовало. Биат-Кретьен был всего лишь выдумкой Бенуа и с крахом изобретения пропал со сцены.

Исчез и сам Бенуа. Как выяснилось, множество всякого рода алхимических соблазнов помутили его разум; но вместе с тем, что и говорить, это был ловкий мошенник; ведь ему удалось обвести вокруг пальца одного из отцов города, да и посмеяться над всем городом тоже.

«Натуральная магия»

К концу XVI века распространение получила новая наука — «натуральная магия» (magia naturalis). Это был своеобразный переход от старых магий к современным естественным наукам. Она учила, что определенные чудесные явления обязаны своим возникновением не волшебству, а тайным силам природы. Наука не должна блуждать в мире сверхъестественного, а исследовать эти тайные силы и использовать их.

Самым известным пестователем новорожденной науки был Джамбаттиста делла Порта, ученый из Неаполя.

Он вошел в науку вундеркиндом — уже в десятилетнем возрасте писал рефераты на латыни и на древнегреческом языке, потом изучил все, что можно было тогда изучить, чему учили в ту пору в университетах, сам основал по итальянскому обычаю того времени академию, сам читал в ней лекции, словом, считался одним из авторитетнейших ученых своей эпохи.

Новая наука, действительно, говорила о силах природы, открытых экспериментальным путем, но все еще находилась в плену старого, алхимического подхода, и очи ее все еще не вполне прояснились. Порта сам проводил интересные опыты со светом, даже сделал известные открытия; так, ему приписывают авторство изначальной идеи устройства подзорной трубы, однако, его знаменитая книга, выдержавшая 30 различных переизданий, «Magia naturalis», так и пестрит советами, достойными разве что старых книг по магии.

Его полезным и остроумным наставлениям вполне могут следовать разные умельцы со своими поделками и фокусами; но за вполне научными утверждениями следуют симпатические глупости, которыми он пополнил-таки познания читателей.

Листаю часть II, главу 22-ю его книги. И вот: каким образом можно выведать, сохранила ли девица невинность, не осквернена ли объятиями мужчины?

Это еще что. Воистину неприличные вещи читаем в книге. Листаем дальше: каким образом можно принудить женщину против ее воли во сне рассказать правду о себе?

Надо дождаться подходящего случая, когда она погрузится в глубокий сон, тогда положить ей на сердце язык дикой утки или лягушки, — как известно, эти животные поют по ночам. Затем подождать некоторое время, пока он подействует, потом можно задавать вопросы. Если ответ тотчас же не последует, вопросы следует повторить, наконец, женщина уступит и заговорит, выдавая все свои секреты.

Гораздо сложнее этого простого, но дающего ценный результат, опыта другой: что надо сделать, чтобы все собрание предстало с лошадиными либо ослиными головами?

Положи в горшок отрезанную голову лошади или осла, залей доверху маслом, залепи горшок землей с жиром, поставь на медленный огонь и вари три дня, пока мясо не отойдет от костей и не разварится в масле. Кости раздроби в порошок и смешай с маслом. Потом частью масляного отвара намажь головы присутствующим, остатком пропитай фитиль, зажги его и увидишь чудовищные фигуры.

Конечно, все по принципу симпатической связи между елеем и им же пропитанным фитилем!

Уж не знаю, попробовал ли кто-нибудь этот опыт на долготерпение и удалось ли наградить собратьев ослиными головами. Мне достаточно того, что даже в натуральной магии подняла свою ослиную голову симпатическая теория.

Курьезы ботаники

Если наш ученый отправлялся в кругосветное путешествие, чтобы воочию увидеть природу чужеземных стран, то в качестве научного снаряжения вооружался всего лишь гусиным пером. Им он делал выписки из заметок действительно объездивших свет путешественников, выписывая из того, что ему особенно понравилось, и, если этих выписок накапливалось достаточно, стряпал из них книжку.

В существовании овцеподобного растения борамез уверяют нас сразу трос маститых ученых: иезуит Каспар Шотт, римлянин Атанас Кирхер и амстердамец Ян Сваммердам, два последних известны как собиратели редкостей. Это растение, якобы произрастающее в Татарстане, достигает трех футов в высоту и внешне очень походит на маленькую овечку. Оно покрыто кудрявой мягкой шерсткой, имеет плод — сладковатую мякоть, вкусом напоминающую раков; на срезе выпускает красный сок. Да пусть бы оно походило на любое покрытое шерстью животное, но есть у него одно вредное свойство: оно объедает вокруг себя траву. Если травы больше не остается, жизнь из него тоже уходит.

Путешественники новейших времен, побывавшие на Востоке в самом деле видели такое растение из семейства папоротников, которое издалека при очень большом желании можно считать похожим на овцу, — просто по логике старинных ученых, раз уж оно овца, так пусть и пасется.

А малаккское дерево-близнецы? У него два самостоятельно питающих ствол корня, каждый работает отдельно, на свой страх и риск. Ветви и листья дерева, растущие на запад, смертельно ядовиты, а растущие на восток, дают противоядие к ним.

Но уж если нам захочется повидать поистине чудесное растение, то вовсе не надо стремиться в далекие страны Востока. Здесь, в старушке Европе, а именно в Норвегии, ученые обнаружили такую траву, наевшись которой, скотина начинает хромать, причем настолько, что не может стоять на ногах. Более того, если животное переест этой травки, то кости у него настолько размягчаются, что ногу можно накрутить на палку, точно колбасу.

Тут с легкостью можно посоветовать: не надо, мол, скотину пускать на такой выпас, где произрастает трава-злодейка. А если уж такое случилось, так на это тоже есть лекарство. Правда, за ним придется посылать в ту же Малакку. Там разводят такую траву, которая укрепляет кости. Если кто намажет ее соком зубы то они станут, как сталь, — можно грызть даже камешки, размеливая их в пюре.

В увесистых старинных сборниках ученой премудрости на каждом шагу натыкаемся на сообщения о подобных чудесных растениях, и если хотя бы половина из них правда, то и это в основном преувеличение.

Помешательство на тюльпанах

Среди всех растений я считаю самым удивительным тюльпан. Известно, что так называемые растения-камнеломки способны расщеплять даже скалы, но это что в сравнении с тюльпаном! Он способен так набивать мешки деньгами, что они начинают трещать.

Дидро писал об одном голландском крестьянском набобе, который засыпал золото в бочонки, — золото тяжелое, бочонок катить приходится, не таскать, — так он своих гостей усаживал вкруг стола на эти бочонки. Пыль в глаза пускал по-мужицки — даже при княжеских дворах не сиживали на таких драгоценных сидениях.

Когда по всей Европе прокатилась настоящая эпидемия помешательства на тюльпанах, бочонки в Голландии едва успевали принимать этот золотой поток.

Тюльпан пришел с Востока. В 1554 году его завез в Европу ученый-ботаник Бусбек.

Долгое время с тюльпанами не происходило ничего особенного; ими любовались, разводили гак же, как и другие красивые цветы, пока в начале тридцатых годов XVII века не разразилось, совершенно нежданно, настоящее тюльпановое помешательство. Неожиданная мода вспыхнула без особых к тому причин; просто не признающий никаких правил и трезвого взгляда каприз моды пал на тюльпаны. Как-то сразу начали приобретать прекрасные сорта, выведенные голландскими садоводами, спрос был необыкновенный; все государи и богачи Европы — от турецкого султана до немецкого князька — пожелали иметь тюльпаны в своих садах.

На волне моды резко поднялись цены на редкие сорта. Фунт луковиц сорта «Admiral Lietken» обходился в 4 400 голландских флоринов, фунт луковиц сорта «Viceroy» стоил 300 флоринов, за фунт луковиц «Admiral van der Eyk» платили 1 600 флоринов. И это был, так сказать, массовый товар. Отдельные редкие сорта покупались поштучно по неслыханно высокой цене. Дороже всего запрашивали за луковицы сорта «Semper Augustus» («Неувядающий Август»), за одну его луковицу не жалели 2 000 голландских флоринов! В архиве города Алкмаара хранится протокол аукциона, он свидетельствует о том, что в 1637 году 120 тюльпановых луковиц пошли с молотка в пользу сиротского дома; обезумевшие в аукционной лихорадке покупатели вздули их общую цену до 90 000 флоринов.

Следствием этого неожиданного случая подзаработать явилось то, что в Голландии все набросились на этот вид промысла. И не только профессиональные цветоводы, но и разные ремесленники, торговцы, земледельцы, частные лица — все стали спекулировать на тюльпанах. Домовладелец продавал свой дом, ткач — свой станок, крестьянин — свою землицу и покупали на вырученные деньги луковицы тюльпанов. Заключались и обменные сделки, беспредел при этом перехлестывал все рамки здравого смыла. Был случай, когда за одну-единствен-ную луковицу тюльпана мельник отдал свою мельницу; за другую луковицу отдал целую пивоварню со всем оборудованием один совершенно одуревший пивовар. Но самая вопиющая сделка была заключена при продаже партии луковиц сорта «Viceroy»: 60 центнеров пшеницы, 120 центнеров ржи, 4 волов, 2 откормленных свиней, 12 овец, 5 аков вина, 4 бочки пива, 1000 фунтов сыра, 1 резную кровать с постельным бельем, 1 комплект одежды и 1 серебряный кубок принес в жертву обобравший сам себя спекулянт, только бы заполучить вожделенные луковицы.

Сумасшедшая спекуляция луковицами породила тюльпановые биржи. Они обосновались в специально обозначенных трактирах крупных голландских городов. Сюда валом валили дворяне и крестьяне, судовладельцы и матросы, банкиры и торговцы, трубочисты, старьевщики и прислуга. Сложились и правила заключения сделок, под рукой постоянно находились писарь и нотариус. Сделки фиксировались на бумаге, а затем их по традиции «спрыскивали».

Но спекуляция позабыла об одном из важнейших звеньев отлаженной цепи. Она не озаботилась капризами моды. А мода подумала-подумала и отбросила тюльпаны.

Ртутный столбик жара модной лихорадки стал стремительно падать. Спрос начал падать и сошел на нет. Предложение выбросило массу товара на рынок, цены с головокружительной быстротой стали падать, тюльпановая биржа потерпела сокрушительный крах. Толпы утративших состояние людей бегали за помощью незнамо к кому, вынудив правительство в конце концов вмешаться. Прежде всего, оно объявило мораторий на долги тюльпановым биржам, затем строжайшим указом закрыло их.

Так был положен конец одной из самых дурацких эпидемий человеческой глупости, которая одну цветочную луковицу оценивала раз в десять-двадцать дороже, чем бессмертные гравюры Рембрандта.

Чудодейственные источники

Природа позаботилась дать в пару малаккскому дереву-близнецам источник близнецы, чтобы обеспечить возможность гусиным перьям измарать побольше бумаги.

Dicitur, то есть «поговаривают», что в Ирландии есть такой источник: если из него попьет седовласый, то его волосы почернеют, как воронье крыло. Но в непосредственном соседстве от него бьет ключ-близнец с водой, тоже окрашивающей волосы. Но вот из пего пить не стоит, потому что самые черные кудри от этого тотчас побелеют.

Очень надо быть осторожным к водолечению из таких, живущих похожей жизнью источил ков-близнецов. Например, один целебный источник в Греции обладает свойством обострять умственные способности человека, а бьющий по соседству его собрат отнимает память. (Определенно, в этом слышится отзвук мифа о Лето.)

Есть сведения о поразительных свойствах воды в двух ручьях в Фессалии. Пастухи точно знали эффект, производимый водой каждого ручья, и поили своих овец в зависимости от того, какой цвет шерсти хотели получить. Если овца пьет из одного ручья, шерсть будет черная, будет лакать из другого, то отрастит белую шерсть. Читатель на этом уже готов был успокоиться, но ему понадобилась крепкая вера в одного старого ученого, чтобы принять за действительный факт якобы ловкий прием пастухов: овца даст пестрый окрас шерсти, если ее поить попеременно из обоих ручьев.

Греция — родина еще одной необычной пары источников-близнецов. В Македонии, — сообщают путешественники, — по соседству журчат два ручья. Вода одного лечит, а другого смертельно ядовита. Но это еще было бы туда-сюда. И то, что через какое-то время они сливаются и текут дальше в общем русле тоже. Беда в том, что воды их не смешиваются, а вода каждого из потоков сохраняет свои свойства, самостоятельно протекая в общем русле, один поток подле другого.

В те времена опровергать подобные научные враки было делом опасным особенно если вести прибывали из дальних стран, например, из Сан-Доминго, где якобы находился один колодец, в котором вода на поверхности была пресная, питьевая, в середине становилась соленой, а ближе ко дну — горькой. Это сообщение переплюнула китайская газета «Szingantus», потому что там, видите ли, бьет такой источник, в котором вода на поверхности ледяная, так что тело купальщика мгновенно коченеет, по уж если ему удастся нырнуть поглубже, то он попадает в таком горячий слой, что можно обварить кожу.

Когда фантастические вести о целебных свойствах источников били фонтаном, путешественники открыли такие воды, в которых обнаружилась душа (живая вода!); а в некоторых даже нашла выражение истинная любовь к человеку.

Будто бы в Южной Италии нашелся один такой разумный источник. Вода в нем была соленая, но большой целебной силы. Только лечение ею требовало строгой дисциплины. Приближаться к источнику следовало очень тихо, даже бесшумно, — только тогда он давал очень чистую питьевую воду. Если же кто, приближаясь, громко разговаривал, то вода серчала, нехорошо мутнела, и пить ее было невозможно.

Один чувствительный к звукам, но с противоположными привычками источник нашелся в Китае. В обычных условиях его вообще не было видно. Но местные-то знали, как выманить его из-под земли: стоило заиграть музыкальным инструментам, как тут же, свежо булькая, начинала бить вода с паром, обладавшая отличными целебными свойствами.

Человеколюбивый источник описал во фламандской хронике XVI века историк Якоб Мейер.

Его вода, обладавшая великой целебной силой, вернула здоровье бесчисленному количеству больных. Хозяин источника, человек жадный до денег, скряга, в один прекрасный день объявил, что даровому лечению пришел конец, за воду надо платить, кто хочет лечиться. Бедняки возмутились, пришли в отчаянье, но делать нечего, стали собирать деньги на оплату. Тут случился неожиданный поворот: источник ушел под землю и больше не появлялся. Жадный до денег хозяин следил, следил за водой, но она не появлялась. Тогда его осенило, что денег-то за воду брать не следовало, и то, что вода пропала, наверняка как-то связано с его скупердяйством. Ладно, объявил скряга, можете пить воду бесплатно, если, конечно, она появится. И вода появилась. Источник забил снова, даже еще щедрее, с большей силой, чем до того.

Полную противоположность ему составлял португальский источник Фервенция, славившийся своей сатанинской злобой. Он вообще не терпел, чтобы из него пили. Он противился водозабору тем, что все предметы или живые существа, приближавшиеся к нему, затягивал внутрь, так что они больше не появлялись на поверхности. Сам король Португалии однажды прибыл посмотреть на этот источник. Сначала в воду кидали ветки деревьев, потом большие сучья, и вода все затягивала на дно. Король заметил на лугу пасущихся коров и велел загнать их в воду на водопои. Едва коровы зашли в воду, злобный источник вдруг стал засасывать их всех, придворным лакеям едва удалось за хвосты оттащить животных.

Окаменевший город

Вслед за чудесными источниками хочу рассказать об одном чудесном источнике информации. Вряд ли отыщется пример поучительнее.

Одно время в Лондоне много говорили, что где-то в Африке будто бы существует какой-то мертвый город, превращенный в одну ночь какой-то таинственной силой вместе с людьми, животными, со всем на свете в камень.

Переводчик арабского посольства в Лондоне обратился за разъяснением к послу в Триполи. Полученный ответ, весьма подробный, был опубликован в английских газетах, из них его перепечатала немецкая «Hamburgischer Correspondent» (№ 204, 1728), а уже отсюда он перекочевал в немецкие научные журналы.

Письмо так проясняло ходившие слухи:

«Слава единому истинному Богу! По просьбе одного из моих друзей сообщаю все то, что мне удалось узнать о городе, обращенном в камень, от различных людей, главным образом, от одного человека, чьему слову можно верить. Искомый город находится в 17 диях пути от Триполи к юго-востоку. Он (т. е. человек, слову которого можно верить. — Авт.) собственными глазами видел, что все его жители обращены в камень. Он увидел их в той самой позе, в которой они в тот роковой момент занимались своими делами: у одного в руках было белье, у другого хлеб, и все это застыло в камне. Которая женщина обратилась в камень, кормя грудью, другие именно в тот час, когда находились в объятиях мужчин. Видел лежащего в кровати мужчину, тоже окаменевшего; стражи у ворот, как стояли, так и окаменели. Под конец он сказал, что в этом удивительном городе обратились в камень не только оливковые деревья и пальмы, но и все животные тоже: верблюды, коровы, лошади, ослы, овцы и птицы».

Так в письме. Человек, «слову которого можно верить», привез бы с собой ради достоверности хотя бы блоху, застывшую в прыжке, если уж ему пришлось оставить в покое любовников, в самый интересный момент застывших в камне.

Впрочем, в доказательствах никто и не нуждался, просто поверили репортажу с места событий, подкрепленному авторитетом посла в Триполи.

Случилось даже, что Август II Сильный, курфюрст Саксонский и король Польский, хотел запечатлеть этот необыкновенный город в картинах для музея естественной истории в Дрездене и послал научную экспедицию из четырех ученых и одного живописца на место события с заданием: изучить сие произведение каприза природы и запечатлеть его на картинах.

Вот уж точно, место события! Да где оно? Экспедиция добралась до Триполи, там, однако же, никого, чьему слову можно было бы доверять или же не доверять, не нашли, кто бы побывал в окаменевшем городе либо в его окрестностях. Отправиться в 17-дневный поход с караваном не посмели; опасаясь быть самим похороненными в песках, боясь нападения разбойников, грабящих караваны, ну и прочих опасностей пустыни, — эти страхи, впрочем, были совершенно напрасны, потому что у них просто не было денег, чтобы снарядить караван.

Пришлось им возвращаться домой с пустыми карманами и с пустыми руками; вернувшись, доложили: в сообщениях об окаменевшем городе нет ни единого слова правды. Просто арабские купцы морочили головы слоняющимся по Триполи чужеземцам одной из сказок Шехерезады из «Тысячи и одной ночи».

Таков конец легенды о мертвом городе в Африке.

А ведь у нее было и начало, об этом я еще не рассказал.

Не может быть, чтобы курфюрст Август Сильный вверг себя в расходы только на основании письма посла из Триполи. Легенда о мертвом городе уже за несколько веков до этого свила себе гнездо в немецкой научной литературе. Самым первым Авентин включил ее в «Баварские хроники» (1554) из них легенду заимствовала целая гвардия бородатых шехерезад. Атанас Кирхер не хотел подписываться под кочующими слухами своим именем, а поскольку один из его предшественников назвал в качестве источника Мальтийский рыцарский орден, то он расспросил непосредственно вице-канцлера ордена.

Это было самое подходящее место, куда он мог обратиться. Вице-канцлер не только высказал свое мнение о людях, «слову которых можно верить», но даже назвал человека, от которого услышал свою информацию.

Четверо свидетельствовали об этом, но они не видели сами, а только слышали: от одной десятилетней девочки-негритянки, которую мальтийские рыцари освободили из плена триполийских пиратов и окрестили именем Виктория. Но и она не сама слышала звуки катастрофы, а ей рассказывала об этом ее родная тетка, которая жила в трех часах ходу от города. Девочке тогда еще не было и десяти, а всего лишь пять лет, — но это ничего, в южных странах женщины развиваются быстрее, чем на севере.

Видеть тетушка тоже не видела, только слышала про то, как в одну летнюю ночь над городом разразилась ужасная небесная битва, страшно сверкало и грохотало, в несколько мгновений город обратился в камень. Человек и скот окаменел в том положении, в каком находились, когда на город обрушилась эта катастрофа.

Так рассказывали вице-канцлер с ученым иезуитом А. Кир-хером, который полученное таким образом сообщение опубликовал в своей знаменитой книге «Mundus subterraneus».

Подводя итог сказанному, выстроим в ряд всех разносчиков этой легенды; в начале и середине ряда будут красоваться дипломат, орденский канцлер и целая армия ученых мужей, ну а в конце посмеивается в черный кулачок девочка-сарацинка.

* * *

Я связал сноп бесплодных колосьев старинной науки. Из них можно было бы сложить целую скирду. Но в мои цели не входило вызвать только улыбку современного читателя. Я хотел ему напомнить, в какой густой чаще суеверий блуждала наука в старину и как заступали путь прогрессу дремучие заросли слухов, сказок и легенд.

Именитый зверинец

В Италии встречаются христианские храмы, возведенные из камня разрушенных языческих святилищ и на их же руинах.

Эти храмы я сравнил бы со средневековым естествознанием, которое по большей части строилось на наследии античных писателей.

И если бы это были только труды Аристотеля! Но средневековье с особым удовольствием черпало и из Плиния, гигантское наследие которого просто напичкано сказками и небылицами, и сказки эти отлично вписывались в мир средневековых представлений, в котором было место всему чудесному.

Наследие Плиния

Его обширное произведение «Естественная история» — воистину не просто очерк естествознания, а настоящая энциклопедия всей античной науки. Целью Плиния было не только изложить свое учение, он хотел при этом еще и быть занимательным. Это объясняет, почему он приправлял сухое изложение научного материала пряным соусом бесчисленных сказок и небылиц.

Поэтому здесь я привожу примеры бытовавшего в средние века поверья, что даже в диком звере могут таиться человеческие черты.

Слон, лев: с них начинается знаменитая VIII книга его труда, посвященная животным.

Древний Рим наблюдал беспримерную по масштабам травлю диких зверей. Помпей однажды приказал вывести на арену цирка сразу двадцать слонов, в другой раз шестьсот львов, еще как-то четыреста двадцать пантер, выставляя против них специально обученных для боя с дикими зверями гладиаторов, вооруженных одними только дротиками.

Как происходило это массовое побоище? Плиний употребляет слово simul, то есть схватка происходила одновременно, — за отсутствием иных разъяснений это трудно себе представить.

Только об одном номере программы читаем подробности, а это как раз и был устроенный Помпеем бой со слонами.

Слоны один за другим получали тяжелые ранения, одному дротик попал прямо в глаз, и слон свалился замертво. И тогда произошло что-то невообразимое, прямо чудо из чудес. Слоны сообразили, что всех их ждет неминуемая смерть, они сбились в кучу и своими движениями и жестами, а также жалобными звуками, казалось, молили о пощаде. Зрителей так растрогала эта сцена, что они с рыданиями вскочили с мест и проклинали Помпея, который, собственно, ради их же развлечения и устроил жестокое побоище.

И все же я скорее готов поверить в жалобные стенания слонов, чем в возмущение зрителей, потому что после падения Помпея та же самая публика без всяких слез и сожалений до конца смаковала зрелище кровавого побоища, в котором по повелению Юлия Цезаря также против двадцати слонов участвовали пятьсот копьеметалыциков, и точно так же для их, зрителей, развлечения.

Выступали слоны в цирке и с мирными аттракционами. Ходили по канату, пританцовывали, хоботами выводили на песке греческие и латинские буквы и т. д. В историю об одном таком слоне-артисте нам волей-неволей приходится поверить. То был слон-тугодум. Дрессировщик без всякой пользы ругал его, проклинал — ничего не мог от него добиться, не то что с другими. Как-то ночью заглянул дрессировщик в зверинец — загон слона-тугодума был пуст. Дрессировщик стал искать пропажу и обнаружил во дворе зверинца. А слон, убежав из стоила, под покровом ночи разучивал свой номер.

Совестливость — мудрость, превосходящая все добродетели, а также чувства справедливости и достоинства характерны для слонов. «Эти качества, — пишет Плиний, — редко встретишь и у людей».

В этом что-то есть. Только нужно некоторое благорасположение, чтобы принять примеры, приводимые Плинием, в качестве достоверных случаев.

У сирийского царя Антиоха было два боевых слона: Аякс и Патрокл. Аякс был вожаком. В таковом качестве ему однажды выпало перевести все слоновье стадо вброд. А он вдруг заупрямился, попятился и не захотел даже войти в воду. Тогда погонщики громко объявили, что вожаком станет тот, кто не испугается течения в реке. Патрокл это понял, вошел в воду и перевел все стадо. Судьба Аякса была решена — его отстранили от «должности», новым вожаком стал Патрокл со всеми сопутствующими привилегиями и знаком отличия — большущей серебряной цепью на шее. Аякс так опечалился своей неудачей, что совсем отказался от пищи и погиб голодной смертью.

И еще одна черта. Слониха подпускает к себе самца только раз в два года, да и то лишь на пять дней. На пять дней они удаляются в лес, потом, искупавшись, возвращаются в стадо. Толстокожие не знают ни разводов, ни соперничества за обладание самкой.

А вот для льва, царя зверей, весьма характерна одна поистине царская добродетель — великодушие. (Так говорит Плиний.) Одна беглая рабыня пробиралась по лесу, вдруг, к величайшему ее испугу, очутилась нос к носу с несколькими львами, готовыми к прыжку. В ужасе женщина взмолилась, чтобы они не трогали ее, причитая, что она всего лишь слабая женщина, да и то беглая рабыня. И что же? Львы не тронули ее, дав ей дорогу; как пишет автор: «К славе царя зверей, ему не подобала такая добыча».

Другая черта характера льва, и уж совсем не царская, — благодарность. (Это уже я говорю, а не Плиний.)

Некто Эльфис из города Самос плыл на корабле вдоль берегов Африки, в одном месте он пристал к берегу и пошел осмотреться вокруг. Шел он себе шел, как вдруг наткнулся на ужасного льва с разинутой пастью. В страхе вскарабкался он на дерево и взмолился богу Бахусу, прося о помощи, наобещав разного, что в таких случаях обещают. Лев, однако, вовсе не стремился достать его, он мирно разлегся под деревом и все поворачивал к нему свою разинутую пасть, как будто бы просил о чем-то. И тогда человек заметил, что в пасти у него: в самое небо вонзилась острая кость. И он решился помочь, слез с дерева, сунул руки в пасть зверю и вытащил кость. А лев не только не тронул его, а сопровождал до самой стоянки корабля и, пока корабль стоял, принес к нему всю свою добычу. Элфис же, верный своему обету, в Самосе построил храм богу Бахусу. Этот храм греки с почтением называли храмом Диониса с разверстой пастью.

Благодарный лев с открытой пастью появляется также и в других памятниках древней науки, притом в разных вариантах. Самый известный из них — история беглого раба Андрокла. Тот в своих скитаниях набрел на львиное логово, но лев, вместо того чтобы напасть, вилял хвостом, показывая поднятую лапу, только на этот раз не осколок кости торчал из пасти, а в лапе застряла колючка. Человек вынимает колючку, лев в благодарность делит с ним свое жилище и приносит добычу; человек вялит куски мяса на солнце и тем питается. Со временем, однако, ему надоедает такое полуживотное существование, и он сбегает от этого льва. Однако, как говорится, попадает прямо из огня да в полымя: его ловят и возвращают прежнему хозяину, приговор того краток и жесток: «Ad bestias!» — бросить на съедение диким зверям в цирке.

Здесь рассказ полнится новым волнующим эпизодом. В цирке на раба выпустили огромного льва; от одного вида и ужаснейшего рыка такого страшилища человек застыл ни жив, ни мертв, очнулся лишь тогда, когда лев, вместо того чтобы разорвать жертву, улегся перед ним и стал дружелюбно лизать ему ноги. Только что не мурлыкал. Так вот. Это был тот самый лев, который делил с ним логово в пустыне! Его тоже поймали. Он признал своего спасителя, а тот его тоже; последовала душещипательная сцена; народ шумел и требовал пощады; раба помиловали и подарили ему его льва.

Эту историю, которая так и просится на киноэкран, якобы поведал один очевидец — Апион, философ из Александрии. Из его записок ее взял на заметку Авл Геллий и обеспечил ей дальнейшую жизнь в своей книге «Аттические ночи». Позднее, во мраке средневековья, она не затерялась и счастливо добралась до того самого монастыря, где приблизительно в XII веке родился знаменитейший сборник «Gesta Romanorum». Неизвестный автор, несколько изменив текст, внес историю Анд-рокла в свой сборник, сохранив ее до наших дней. До Венгрии она дошла в 1695 году: тогда «Gesta Romanorum» вышла на венгерском языке в переводе Яноша Халлера.

В эпоху Просвещения зта история вместе с другими похожими рассказами о чудесах была подзабыта. Но вот новое чудо: в XX веке она вновь воскресла!

Некий Джон Селби Ватсон, англиканский пастор, написал книгу об умственных способностях животных.

По его мнению, случай с Андроклом вполне возможен.

Почему?

Да потому, что ее записал сам очевидец, присутствовавший при этой сцене в цирке.

Хотя об этом самом очевидце нам известно очень мало. Он возглавлял делегацию, принесшую жалобу цезарю на евреев Александрии и вступил в спор с Иосифом Флавием, выступившим в качестве защитника еврейской общины.

Этого его преподобию пастору Ватсону было достаточно, чтобы счесть Апиона вполне заслуживающим доверия авторитетом.

Таков путь бытования этой легенды.

Бестиарий

Христианский мир, пришедший на смену миру языческому, породил свой, очень своеобразный литературный жанр. Он назывался бестиарий (у французов Bestiaire), произведения этого жанра посвящались описанию животных, но отнюдь не с научной целью. С их точки зрения не животное было важно само по себе, а то религиозно-нравственное поучение, которое можно было вывести из характерных черт того или иного зверя и приспособить его к человеку. Они вообще не стремились к распространению научных знаний, просто предлагались в помощь проповедникам как дополнительные пособия. Из них священники черпали примеры для своих проповедей, а в них была настоятельная потребность, чтобы «подстегнуть внимание сонливой части аудитории», — как с наивной искренностью признавался один из авторов этого жанра — Жак де Витри.

У всех у них был один общий предок, появившийся во II веке н. э., - «Физиолог».

Имя автора осталось неизвестным, но литературный жанр, получивший имя по названию книги (а оно означает — «знаток природы»), получил широкое распространение. История этого небольшого произведения очень напоминала судьбу одного из описываемых в нем существ — птицы Феникса: много веков это произведение, всеми забытое, пылилось на библиотечных полках, потом, словно восстав из небытия, стало одним из излюбленных чтений средневековья, передававшимся из рук в руки. Греческий оригинал был переведен на арабский, армянский, сирийский, эфиопский, латинский, староанглийский, старофранцузский, старонемецкий, исландский и прочие языки; к этим книгам писали продолжения, делали вставки, им подражали — словом, это произведение стало бы бестселлером, если бы тогда существовало книгопечатание.

Феникс

Я упомянул птицу Феникс. А что говорит «Физиолог» об этой чудо-птице?

«Есть в Индии птица. Феникс имя ее. Достигнув пятисотлетнего возраста, летит она в Ливан, там наполняет крылья свои благовониями и летит дальше в египетский Гелиополис. (Именно там находится храм бога Солнца.) Жрецы уже знают, что настало время обновления птицы, и кладут на алтарь кучу сухих ветвей. Прилетает птица, полная ароматов, усаживается на алтарное кострище, испускает огонь и сгорает в нем. Утром другого дня жрецы обнаруживают в пепелище личинку жука. На другой день личинка покрывается перьями, превращается в птицу. На третий день она становится точно такой, какова была прежде, приветствует жрецов и улетает обратно в Индию.

Если этой птице дано сжечь себя и вновь восстать к жизни, то как же могли глумиться неверные над словами Христа: “В моей власти отпустить мою душу и снова воспринять ее”. Потому Феникс есть его символ: он слетает с небес на крылах, полнящихся благовониями, то есть духом небесным, а мы, простирая вслед руки, сами исполняемся этих ароматов».

В этом примере совершенно четко просматриваются цель и метод автора: он приводит пример не обычного, обыденного животного. Они неинтересны, они не подходят для того, чтобы вывести из дремоты сонных верующих. Надо приводить примеры сказочных животных, со сказочными свойствами, заслышав о которых, задремавший было прихожанин проснется и будет внимать. (Кстати, вслед ароматам невозможно простирать руки.)

Ласка

Говоря о ласке, «Физиолог» учит:

«Этот зверь зачинает через пасть, а рожает через ухо.

Есть люди, которые в храме грызут хлеб Слова Божьего, но как выйдут из храма, вынимают из уха Слово и тем самым уподобляются змею-аспиду, что затыкает уши свои».

Знаток природы здесь ошибся. Старинная наука учит, что ласка — зверек своеобразный, его практика продолжения рода отличается от обычной тем, что зачинает он через ухо, а потомство производит на свет через пасть.

Ну да все равно, сравнение вполне подходящее.

Намек на змея аспида станет понятен, если прочтем псалом 57-й, который говорит о нем так: «Глухой аспид, который затыкает уши свои и не слышит голоса заклинателя». То есть религия — как заклинатель змей с его способностью завораживать, зачаровывать. Аспид избегает колдовства тем, что одним ухом прижимается к земле, другое затыкает хвостом.

О нем также надо знать, что он относится к виду гадюк, на этом основании в народе сварливых женщин так и называют, да еще «змеей подколодной». А может быть потому, что не слышат они доброго слова, «уши у них заткнуты»? Может и так.

Орел-ягнятник

Эта птица, — говорит «Физиолог», — гнездится на высоких вершинах. Когда приходит время ему «рожать», он летит в Индию и приносит оттуда некий «родильный камень». Камень размером с орех, если его потрясти, в нем что-то гремит, потому что внутри у него есть другой камушек. Птица садится на камень и безо всяких затруднений, легко откладывает яйца.

Из этого родильного камня «Физиолог» сам породил такое сравнение, что-де «как один камень содержит внутри другой, так и в теле Христа живет божество». Сравнение натужное, не стоило ради него гонять орла в Индию.

Родильный камень упоминается и у Плиния, он называет его aeties. Это не что иное, как имеющая слоистую структуру, более или менее округлую форму окаменелость глинистого железистого сланца, внутри она содержит зерно, указывающее на наличие внутреннего слоя. Если окаменелость потрясти, она гремит. Старинная теория симпатии сделала камень амулетом, облегчающим роды, поскольку зерно внутри камня напоминает плод внутри материнского чрева. И не надо ради него забираться в орлиное гнездо, такой камушек найдется в любой железорудной шахте.

В средние века, даже в XVI и XVII веках, наука упорно верила в него, о нем написан целый ряд диссертаций.

Петер Этвеш из Кечкемета тоже упоминает о нем в своей «Книге Этвеша». Он пишет:

«Если роды затруднены, роженица мучается, то кладут ей камень на поясницу, он тотчас вытягивает дитя, но тот час же его надо снять, потому что от него возникает немочь, от каковой может помереть».

Иными словами, этот камушек с начинкой обладает такой притягивающей силой, что если вовремя его не снять, то он вытянет и то, чему надлежит оставаться внутри.

Бобр

Этому зверю химическая промышленность обязана одним ценным материалом — бобровым мускусом. Его содержат две железы, а поскольку эти железы расположены у самого основания мужского органа зверя, образуя две шишки, то древние полагали, что они являются непосредственной принадлежностью самого органа. На этом основании «Физиолог» говорит о них так:

«Есть один зверь, бобром называется, тихий и спокойный. Его шишковатости, однако, необходимы для ухода за человеческим телом. Если охотник гонится за ним, а он чувствует, что ему не уйти, то откусывает их и мечет в охотника. Охотник подбирает их, а зверя оставляет в покое.

Так и ты, человек, отдай охотнику, что ему нужно. Охотник дьявол; отсеки свою похоть и отдай ему; тем сможешь спастись от него».

Таким образом, согласно поверью, бобр «лишает себя мужественности», если его преследуют. Поэты и проповедники охотно привлекали образ этого «Абеляра от животного мира» для своих сравнений и примеров.

XII сатира Ювенала на прибытие Катулла. В ней он описывает ужасную бурю на море, пережитую нм в пути:

Участь такая постигла и нашего друга Катулла: Так как средину судна уже всю заливало волнами, Коих удары и тот и другой борта расшатали, Так что и кормчий седой своим опытом им не принес бы Пользы. — Кагулл, уступая ветрам, стал выбрасывать вещи За борт, бобру подражая, который себя превращает В евнуха, чтоб избежать погибели из-за тестикул: Так понимает зверек, что струи лишь бобровой нам надо. «Все, что мое, — бросай!» — говорил Катулл… (пер. Д. Недовича и Ф. Петровского)

И, только он побросал в воду свое самое дорогое, буря тотчас утихла, — говорит поэт.

Как историю об откусываемой дражайшей плоти использовать с церковной кафедры, примером тому может служить изданная в печати «крестьянская проповедь», то есть проповедь для народа. Она называется «Des wohlehrwürdigen und seeleifrigen Predigers zu Sangersdorf Straf und Sittenpredigt an seine Bauern, nach dem Beispiel des berühmten Predigers Bruder Gerundio von Campazas» (Leipzig, 1775).

То есть: почтеннейшего и ревностнейшего духовного пастора в Сангерсдорфе карающая и нравственная проповедь, обращенная к крестьянам, по примеру знаменитого отца Херундио из Кампасаса.

Кто же был этот отец Херундио? Его след отыскать было легко. В 1775 году вышел в свет один роман испанского автора под названием «Отец Херундио». Автор — некий монах-иезуит по имени Исла.

Роман — явное подражание «Дон Кихоту»: сатира на бродячих рыцарей, дополненная сатирой на бродячих проповедников. В образе отца Херундио он клеймит позором бродивших от деревни к деревне, несущих всякий вздор, примитивных и по-мужицки грубых проповедников. Сатира удалась на славу, даже слишком; читатели, не замечая дидактических намерений автора, во всю развлекались зарисовками поповской морали. В ответ на это инквизиция книгу запретила, а позднее Святой престол внес ее в «Индекс запрещенных книг».

Иными словами, образ отца Херундио, определенно, вдохновлял немецкого автора этой явно придуманной проповеди. В ту пору Германия была наводнена бродячими попами, путавшими народность с мужицкой грубостью; избранные цветочки из их проповедей и послужили материалом для целого букета для развлечения читающей публики.

Из этой странной религиозной риторики и выяснилось, что бобровое поверье даже к концу XVIII века активно использовалось в поповских иносказаниях в качестве назидательного примера.

Но дадим слово самому ревностному духовному пастырю сангерсдорфцев, имя которого напрасно искать в энциклопедических словарях. Свои благочестивые поучения он адресовал местным парням:

«Ученые пишут про бобра, что зверь сей богомерзкий — спереди, что свинья, сзади — рыба. На многих из вас походит, потому что вы тоже на разное зверье походите. Спереди вроде на свинью, потому что речи ваши, да и дела, гнусны, больше свиньям приличны. Неумытые в церковь ходите, нечесаные, ногтей месяцами не стрижете, в исповедальне слышно, как от вас табаком разит, ну точно свиньи. Item, сзади у бобра растет здоровый толстый хвост, который он обречен таскать за собой, точно как вы тащите за собой длинный шлейф грехов ваших да скверных привычек — с той лишь разницей, что бобровый хвост есть прекрасный деликатес, подаваемый к столу высоких особ для угощения гостей ихних; а вы, о вы, разнесчастные бобриные хвосты, жариться вам на длинных вертелах вечности, над адским пламенем, только никогда не попасть вам на стол пира небесного. Вы, точно бобриное отродье, повсюду, на суше и на воде, только вред приносите — тот деревья подгрызает, рыбу пожирает;.а вы, сколько средь вас таких, кто лес крадет, да на водах браконьерствует; и в водах грешите, как нагишом в воде купаетесь да с другим полом разные безобразия учиняете; и в лесах грешите, по кустам греховные свидания устраиваете.

Далее, прекрасный ученый, природовед Плиний говорит, что бобр, как преследует его охотник, собственными зубами выгрызает известные части свои и так кастрата делает из самого себя.

О небо! Сколькой злобе, скольким грехам смертным можно бы положить конец, если бы и с вами то сделать! Вот это было б истинным наказанием вам, блудливым щенкам в жениховской поре. Что вам битье? Что штрафы? Теми ж остаетесь, охальниками да козлами, что и раньше. Но вот, если бы на вас кузнеца с раскаленными щипцами да резцом, что плохого стало бы? Меньше стало бы подлецов, зато девицам больше девичества осталось, а нам, попам, не надо было бы столько смертных грехов глотать в исповедальне.

О святой рецепт! О вот если бы все власти прописали бы то на вас! Все отцы и матери сказали бы спасибо, что наконец-то удалось усмирить их безудержных щенков.

Погодите, бездельники! Настанет время, придет Смерть, придворный мясник Небес перережет вам глотку, точно свиньям. Потом будете отвечать перед Судом Небесным. А там все святые соберутся. Придет Михаил с огненным мечом: “Ты, мужик, пес проклятый, сейчас рассеку тебя на тысячу кусков!” Придет Павел с саблей: “Это благодарность за то, что я дал такое прекрасное учение вашей церкви? Нет, недостойны вы, чтобы я своей саблей-мученицей посек ваши головы, пусть сам дьявол вырвет вам языки и бросит вам под ноги”. Увидите потом Великого Христофора, как пробивается он со своим цепом сквозь толпу святых, да услышите, как он во все горло на вас орет: “Вы, наглые, поганая куча по вас плачет, вы, короли свинства, вот я вам сейчас ребра-то переломаю, все члены ваши перебью, затопчу ногами вас, жуков навозных, в землю!"

И, наконец, все святые будут пинать вас в заднюю часть тела, и все оттолкнут вас, и прийдут черти огненные, и потащат вас в геенну огненную. А там ваши поганые языки вам придется вечно употреблять на то, чтобы мерзким тварям адовым… (тут следует то самое выражение, которым Гетц фон Берлихинген угостил капитана. — Авт.).

Надеюсь, вы все поняли, и никто не посмеет мне возражать. И если кто из вас посмеет погаными словами язык свой марать, пусть тотчас подавится ими. Аминь!»

«Сад дичи»

Я прощаюсь с «Физиологом». Но если я и покончил с ним, то естествознание продолжало топать за его наследием. Вплоть до позднего средневековья, и намного долее, снова и снова выходили приодетые в более современные платья бестиарии — псевдонаучные произведения по зоологии, создававшиеся с одной мыслью, что единственное предназначение животного мира — нравственное воспитание человечества.

Немецкий автор Вольфганг Франциус истово «налицемерил» таким образом целую книжку.

На венгерский ее перевел Гашпар Мишкольци. Любопытно прочесть длиннющий, в стиле модного тогда барокко, заголовок книги 1769 года издания.

«ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЙ САД ДИЧИ, или же тварей неразумных, как-то: 1. Четвероногих, 2. Птиц, 3. Рыб, 4. Пресмыкающихся, 5. Насекомых. Полная история, заключенная в пять книг, которая впервые ученым и знаменитым толкователем Священного писания Доктором Франциусом Вольфгангом на классической латыни писана и многажды печатана. После чего блаженной памяти Мишкольци Гашпар, многих великих приходов, как в Венгрии, так и в Трансильвании, благотворный учитель переложил на венгерский язык, а нынче, ради Венгерской нации, как таковой плодотворный труд для публичной пользы в свет выпустил».

Для ознакомления с методом немецкого «Физиолога» среди множества примеров выберу орлиный камень. Он имеет еще одно свойство, о котором я пока не говорил. Итак, говорит доктор Франциус словами Гашпара Мишкольци:

«Свое гнездо орел содержит чисто от всякой отравы и скверны. Для чего держит в гнезде дорогой перл, называемый aetites, каковой всякой отравы силу убивает, и таким способом бережет своих цыплят от смерти. Сверх того часто метет свое гнездо травкой, называемой трехцветная фиалка, каковая упреждает волосы человека от выпадения, делает мужчине хохол красивым, оборчатым. Что может служить образцом усердия, необходимого в приходе, каковому приличествует оборонять сынов своих ото всякой ядовитой науки, и церкви надобно часто прокруживать, то есть верных членов Прихода сладким молоком чистой науки ежедневно удовлетворять, а если ереси или что другое непорядочное попадет туда, то метлою Слова Божьего надо вычищать».

По одному этому примеру можно судить, скольких усилий стоило почтенному доктору, толкователю Священного писания, чтобы из каждого зверя, заключенного в пяти книгах, извлекать желаемое нравственное поучение.

А вот еще, листаю главу пятой книги, которая называется: «О Вше, Блохе и Домовом Вонючем Жучке, то есть Клопе».

В самом деле, какое назидание может ученый автор вывести из описания жизни этих домашних кровососов?

Не извольте сомневаться. Вот:

«Как бы там ни было с ними со всеми, хватит того, что и богословы и мирские философы признают: Господь в этих мелких и представляемых ничтожными тварях, ежели посмотреть на многие разные вещи, являет нам бóль-unie свои чудеса, чем в иных великих, и что мы сами на них, как на каждый день видимых предметах учимся, что мудрость и волю Божию не в великости чего-либо, а в малых вещах проявляемой силы нам следует понимать».

Поучение, что и говорить, прекрасное, только для этой цели более бы подходили другие, не каждый день наблюдаемые и более симпатичные жуки.

Но, конечно, доктор, толковавший Священное писание, в этих вещах разбирался лучше, и он знал, зачем избрал эпиграфом к книге цитату из псалма 104: «Да будет Господу слава во веки; да веселится Господь о сотворенной им живности».

Ученые сказки про животных

Другие ученые не снисходили до вымученных сравнений и, без всякого выжимания нравственных назиданий, стремились дать хоть какое-то описание жизни животных.

Правда, из своих рабочих кабинетов сдвинуться они не удосуживались, довольствовались тем, что из десятка написанных ранее книг стряпали одиннадцатую. В нее также попадали разные сказки, которые под защитой авторитета предшественников кочевали из одной книги в другую.

Невероятно громоздкие фолианты сообщают о вечной птице Фениксе, о легендарном единороге, о грифе, поднимающем в небо слома, об ужасном мифическом звере, способном заживо проглотить целого слона, известном в античном мире под названием «клыкастый тиран» (odontotyrannus).

Долее всего жили своей апокрифической жизнью чудовищный змей и василиск.

Венгерские драконы

Огнедышащие змеи о семи головах из народных сказок вне моего рассмотрения, не занимаюсь я также змеем из германской мифологии, которого в опере рыцарь Зигфрид всякий раз доблестно побивает. О змеях, безобразничающих в легендах о святых, скажем только, что они производили великие опустошения среди людей и животных, утихомирить их можно было только принося в жертву невинных девушек или юношей. Однако были и освободители: святой Георгий проткнул копьем одного, святая Марта связала другого, иные святые тоже ловко расправлялись с ними.

Я призываю только тех змеев, которые нашли отражение в анналах науки.

Описываемые наукой типы змеев в деталях отличаются друг от друга, но вообще змея можно представить как огромного летающего крокодила: тело его покрыто шипами, крылья, как у летучей мыши, лапы заканчиваются медвежьими когтями. Об их существовании миру было известно только то, что ученые передавали из уст в уста, вернее переписывали из книги в книгу. Поистине ощутимые, подвергаемые научному анализу доказательства появились только в семидесятые годы XVII столетия.

И появились они именно в Венгрии.

Патерсон-Хайн, известный врач из Кешмарка, написал письмо еще более известному зарубежному коллеге, врачу Левен-гейму из Бреславля. Письмо сопровождало посылку — кости животного: гигантские бедренные кости, огромные позвонки и зубы, вызывающие ужас когти.

Это кости змея, — писал он, — они обнаружены в пещере на берегу Дунайца, которую в народе называют логовом змея. Там полно подобных останков; мужики за хорошую плату лазят за ними в самую глубину пещеры и вытаскивают на поверхность.

В другом своем письме врач из Кешмарка ссылается на одного «благородного дворянина», который извещал его, что в области Унг (Ужгород) много раз видели живых змеев. Стало быть, в существовании змеев сомневаться не приходится.

#img17CA.png

Врач из Бреславля оба эти письма переслал в журнал немецкого общества естественных наук и медицины «Miscellanea curiosa etc.» (сокращенно: «Ephemerides»). Письма были опубликованы в сопровождении рисунков в подборке журнала за 1673 год.

Теперь уже весть о венгерских змеях обошла весь ученый мир. Она обсуждалась, о ней спорили, наконец, поверили. Путешественники приезжали к этой пещере, увозили на память кое-какие останки этого чудовищного животного. Понемногу все кости из этой пещеры были разобраны, вместе с тем потихоньку проходила научная мода на змеев.

В результате основательных исследований тайна пещеры прояснилась: оказалось, что это было не кладбище змеев, это была берлога одного вымершего древнего животного, огромного пещерного медведя (Ursus spelaeus).

А летающие змеи «благородного дворянина» из области Унг оказались уткой.

История родосского дракона

У Фридриха Шиллера есть одна довольно длинная поэма («Der Kampf mit dem Drachen»), в которой говорится о том, каким хитроумным способом рыцарь Гозон покончил со змеем, лютовавшем на острове Родос.

В свободном полете творческой фантазии поэт может писать о чем угодно, даже о грифонах. И все же, романтическая поэма Шиллера имеет под собой историческую основу, если эго определение подходит к произведению аббата Верто по истории родосских рыцарей, вышедшему в 1726 году («Histoire des Chevaliers de Rhode ets.»). Шиллер написал предисловие к нему, из него же и почерпнул это известное приключение со змеем.

Прежде всего, кем был этот аббат Верто?

Даламбер на заседании французской Академии 19 января 1761 года заявил о нем следующее:

«Сей историк углубился в описание осады крепости. (Верто в своей хронике подробно описал осаду и взятие крепости Родос турками. — Авт.) Данные, которые он запрашивал для этой цели, опоздали; так что он написал половину работы на основе полученных фактов, а недостающие восполнил собственной фантазией. А недостававшую часть реальных фактов он получил позже, на что заметил: “Искренне сожалею, но я свою осаду уже завершил”. Вот так пишется история !»

На совести аббата Верто не только фантастическое описание осады, но и годное разве что для рыцарского романа, а не для исторического труда, приключение со змеем. А его, ко всему прочему, он нарисовал не по своей фантазии, а вырезал ножницами из книги историка рыцарского ордена Джакомо Бозио, написанной несколько ранее, в 1594 году.

Таким образом, даже не один, а целых два историка, один через голову другого, подтверждают истинность иронии великого энциклопедиста: вот так пишется история!

Ну а теперь обратимся к самому приключению.

«В лето 1345, когда папой был Клементий VI, а великим магистром рыцарского ордена Элио де Вилланова, произошел случай, вызвавший изумление всего света. На острове Родос, у подножия высокой скалы в пещере поселился чудовищный змей. С невероятной жестокостью он рвал на части человека и скотину, вызывая ужасные бедствия. Дыхание его было столь ядовито, что отравляло всю округу, и играл с жизнью тот, кто вдыхал эти ядовитые пары. Тогда великий магистр запретил даже приближаться кому бы то ни было к этой округе, названной Мал Пассо, даже членам самого ордена. В этом случае нарушителя ожидали тюрьма и утрата рыцарского звания.

Очень опечалило это французского рыцаря Деодата де Гозона, уж очень его смущало, что столько добрых витязей не могут управиться с чудовищем. И решился он сам покончить с ним. Много долгих ночей не смыкал он глаз, пока до мельчайших подробностей не разработал свой план.

Прежде всего в одиночку прокрался он к самому лежбищу змея, разглядел чудовище, хорошо запомнил его форму и окраску. Покрытое шипами тело его было размером с вола, длинная шея заканчивалась змеиной головой с ужасной пастью, зубы — точно лес копий. Уши острые, словно у лошака; четыре когтистые лапы, как у медведя; а хвост прямо крокодилий. Было у него два огромных крыла, как у летучей мыши, цветом красные и желтые, все тело тоже переливалось красным и желтым.

После чего собрался рыцарь Гозон, испросил отпуск у магистра и поехал в свое имение во Францию. Там он из папье-маше сделал точную копию змея и по форме, и по цвету, выложив изнутри ее паклей. Посадил двоих слуг внутрь картонного чудища, они с помощью искусных механизмов приводили в движение голову и другие члены чудовища, разевали ему пасть, махали крыльями. Сам он на добром ратном коне, в сопровождении двух огромных кровожадных английских псов, каждый день приступал к картонному змею, приступал, объезжал. Все это продолжалось до того времени, пока конь и оба пса не побороли ужас перед страшным чудовищем, теперь уж псов едва можно было отогнать, чтобы не разорвали.

Готовился он так с полгода, потом поехал опять на Родос и сразу же отправился на решающую битву. Обоих слуг послал стоять на страже на вершину соседней скалы, откуда они могли наблюдать за битвой. Снабдил их сильным противоядием на тот случай, если он победит, но будет отравлен змеиным ядом: «Если паду, не подходите, спасайтесь сами», — сказал и поскакал к пещере, стал на ровной площадке, которую высмотрел заранее для битвы, и зычным голосом стал выкликать грозного противника.

Тут вскоре скрежет и шум крыльев показали, что змей заметил рыцаря. Возник в отверстой дыре входа в пещеру и с разбегу, и с налету, бросился на рыцаря, коего посчитал за приносимую жертву. Только конь, привыкший уже к виду чудовища, не стал дожидаться, а в пылу битвы помчался прямо на него. Рыцарь бесстрашный, собрав все силы, метнул копье, со свистом оно ударилось о спину зверя, только без пользы: сломавшись, отскочило от железных шипов. Тут и настал бы конец рыцарю Гозону, если б его рыцарские доблести не соединялись бы с предусмотрительностью, так и растоптал бы его змей до смерти вместе с конем. Только оба дышавшие злобой пса помчались впереди коня и уже прыгали под брюхом у змея, вгрызаясь в живую плоть, рвали железными зубами. От боли великой встала мерзкая гадина на дыбы, кинулась было на псов, только рыцарь тогда, с седла соскочив и щитом прикрываясь, напал на него с обнаженным мечом. Поднялся змей на задние лапы, чтобы обрушить передние на смельчака, да только тот, приметив у него на шее свободное от шипов, уязвимое место, вонзил свой меч. Из раны у змея ручьями потекла кровь, и чем яростнее пытался он сопротивляться, тем больше ширилась его рана, под конец, совсем ослабев, свалился змей, и дух из него вон.

Одержал рыцарь победу, только от растекавшихся ядовитых паров сам упал полумертвым. Увидели то слуги, побежали ему на помощь, водой холодной брызгали, противоядиями поливали, привели его в чувство. Тогда поскакал витязь Гозон в город Родос, объявил о своем подвиге великому магистру.

Но, о стыд! О позор! Что же учинил великий магистр Вилланова?! Собрав рыцарей, крепким словом поносил рыцаря Гозона, что нарушил запрет, лишив его рыцарского звания, бросил в тюрьму.

Великая печаль охватила остров, что вот, дескать, Великого Освободителя, смельчака из смельчаков, цвет рыцарства, чью славу весть разнесла на крыльях по всему свету, упорство великого магистра лишило звания. Возмутились все, наконец, великому магистру пришлось уступить. Выпустил он рыцаря Гозона на свободу и вернул ему рыцарское звание. Великий почет окружил его, так что через четыре года, когда Вилланова приказал долго жить, со товарищи избрали Гозона великим магистром ордена».

Такова героическая история, рассказанная в прозе с претензией на достоверность.

Я дополню ее только одним фактом.

Захватив остров Родос, турки обнаружили и как реликвию хранили голову змея. Чтя традиции побежденных, череп не выбросили, а с подобающими почестями хранили далее. Даже в конце XVII века он еще был цел, его видел французский путешественник Тевено.

Позднее любопытные ученые постарались разглядеть его получше, и тогда славе головы змея пришел конец: это, оказалось, — череп бегемота…

Кто и как совершил этот обман, о том знать не дано, как и о том, что за зернышко гремело в том родильном камне, с помощью которого ученый Бозио высидел свою легенду.

Василиск

В поэме Шиллера в одном месте конь пятится от змея под его «взглядом — взглядом василиска».

Так что же это за чудо-юдо василиск?

Наука различала два их вида: василиск-змей и василиск-петух. Первый из них желто-черного цвета змеевидный зверек двух-трех пядей в длину (пядь = 17,78 см), на голове у него красуется коронка из трех выростов. Второй похож на петуха без перьев, имеет зачатки крылышек, хвостик, как у ящерицы, ту же коронку и большие выпученные глаза.

Ядовитость их невероятна. У них не только глаза источают этакий свет Медузы, который тотчас завораживает жертву до смерти, но все их существо источает яд. Вокруг гнезда василиска сохнет трава, гибнут деревья, замертво падают птицы, случись им пролететь над гнездом. Дыхание его губительно и для человека, и для животного, оно превращает в порошок даже скалы, которые под ним просто разваливаются на куски. Один очевидец рассказывал Элиану, что видел человека, который бежал от василиска на дерево. Этот страшный зверь, однако, подполз и так дохнул на человека своей отравой, что тот замертво свалился с дерева. Плиний повествует об одном всаднике, который своим копьем пронзил показавшегося на дороге василиска, но яд через копье моментально впитался в руку конника, и тот в ту же минуту замертво свалился с седла.

Откуда же берутся эти василиски? Ученые соглашались в том, что они вылупляются из яиц, снесенных петухом.

Некоторые из них считали достаточным, если петух отложил яйцо в мусор, от тепла в мусорной куче яйцо созревает; по мнению других, необходимо, чтобы это петушиное яйцо высидела жаба. Бытовал и такой взгляд: из змеиного яйца тоже может получиться василиск, если яйцо высиживала жаба; в этом объяснение тому, что зверек может иметь два обличья, в зависимости от того, кто был его родимой мамашей: змея или петух.

Поскольку наука не так легко поддается на всякие провокационные сообщения, то необходимо было сперва уточнить вопрос, что же, петух и в самом деле способен откладывать яйца? На основании практического опыта и многочисленных фактов… наука решила вопрос положительно.

Вот один из примеров: письмо маркграфа Гессенского гейдельбергскому богослову, профессору Викторину Штригелию.

«Landgravius Wilhelmus ad Victorinum Strigelium.

Сентября 19, 1578 года.

Высокоученый возлюбленный наш подданный! До сих пор мы почитали за сказку, что говорят о Василиске, будто он вылупляется из яйца, снесенного петухом. Теперь же всемилостивейше сообщаем твоей милости, что вчера наш капитан Симон нижайше докладывал, что ему недавно подарили петуха, большого, да старого, который уже не имел сил взлететь на насест к курам. Пришел садовник с докладом, что в тот же день петух шесть часов кряду просидел на гнезде, кудахтая, точно курица. Когда он слетел с гнезда, садовник поднял найденное им в гнезде яйцо и еще теплым передал его капитану. Яйцо было округлым, розового цвета и такое гладкое, будто его отшлифовали. При этом капитан раздавил яйцо, петуха велел разорвать на две части и бросить сторожевым псам. Один пес даже не притронулся, а другой сожрал полпетуха и через час сдох. Поскольку нам известна искренность нашего капитана и знаем, что он всегда докладывает нам правду, всемилостивейше желаем, чтобы твоя милость сообщил нам твой judiciumat в отношении того, мог ли из того яйца вылупиться Basilicus или же нет? Очень мы досадовали на то, что Симон так поспешно велел прирезать петуха. С нашим благорасположением к твоей милости

Wilgelm. Land. Hess.»

К сожалению, нам неизвестно, что нижайше ответил профессор Штригелий на столь деликатный вопрос маркграфа. Не мог он ответить другого, чем то, что позиция науки такова, что петух, действительно, может нести яйца.

Ну а жаба?

Да сыщется ли такая глупая жаба, которая уселась бы на какое-то там яйцо? Что общего у нее с ним, к чему эта бессмысленная игра в наседки-матери?

А почему бы и нет? Пути природы неисповедимы, — полагала наука. Например, курица может отложить такое яйцо, из которого выведется маленькая змейка.

Этому тоже нашелся пример в практической жизни. Свидетель тому был, правда, не такого высокого чина, как капитан гессенского маркграфа, но не менее достойный — слуга нашего старого знакомца Фортунио Личети, профессора Падуанского университета.

Профессор рассказал об этом случае в своей книге «De monstrorum natura etc.», и рассказал достоверно, как ему докладывал его слуга. Внимание слуги привлекло странное поведение одной курицы. Он проследил за нею и был совершенно озадачен тем, что эта безнравственная птица по утрам прокрадывается к подножию дуба и кудахчет там до тех пор, пока из щели не выползает змея. Затем эта змея проделывает с курицей то, что обычно в семейной жизни кур на птичьем дворе проделывает петух. И когда эта курица с порочными наклонностями откладывает яйца, то из них на свет появляются маленькие змейки…

О встречах с василиском существует огромное количество преданий. Они нашли отражение даже в летописях как доказательство правдивости летописца.

Таким случаем приправил свое произведение Вольфганг Лазиус, придворный историограф императора Фердинанда I. Он вплел историю с венским «домом василиска» в свою книгу «Vienna Austriae» (Basel, 1546).

Этот дом и по сей день есть в Вене по адресу: Schönlaterngasse, 7. Свое прозвище дом получил именно из-за этого тревожного случая, о котором Лазиус рассказывает так:

«26 июня 1212 года шум донесся из дома одного пекаря: перед домом столпился народ, верхом прибыл и городской судья. Ему доложили, что случилось. Слуга пекаря (опять слуга! — Авт .) хотел набрать воды из колодца во дворе, но с громким визгом и пустым кувшином примчался назад. Громко охая, рассказал, что из колодца пошла ужасная вонь, от которой он чуть было не упал без памяти, а в глубине колодца ему виделись какие-то чудные свет и мерцание, — с испугу чуть не умер. Один пекарь, кто похрабрее, взялся проверить, в чем тут дело. С горящим факелом в руках, обвязавшись веревкой, спустился в колодец, но тут же стал звать на помощь, а когда его вытащили, был полумертв. С большим трудом удалось привести его в чувство, и тогда, ужасаясь и дрожа, он пролепетал, что увидел в колодце страшного зверя, ужас охватил его даже при одном взгляде на него: с виду будто бы петух, жаба и змея одновременно, на голове у него корона, глаза страшно сверкают. Ему показалось, будто от его ужасного взгляда в жилах стынет кровь, что от чудовищной вони он задохнется, если его сейчас же не вытянут наверх.

Все замерли, заслышав такую странную весть, но охотников попытаться еще не нашлось. Тогда вперед выступил Поллитцер Генрих, доктор философии, прекрасный врач, имеющий познания в естественных науках. Он объяснил людям, что ужасный зверь есть так называемый василиск; он вылупляется из такого яйца, которое снес петух, а высидела жаба. О нем писал знаменитый древний ученый Плиний, что от его яда гибнут все человеческие существа. Истребить его можно одним-единственным способом: подержать перед ним отшлифованный металлический лист, он, увидев в нем собственное отражение, лопнет от такого ужасного зрелища».

(Вернее, яд отраженного взгляда убьет его самого.)

Но до этого фокуса дело не дошло. Колодец забросали камнями и засыпали землей, и василиск нашел страшную смерть под этим обрушившимся на него камнепадом.

Беседующие соловьи

Опять перелистываю книгу Гашпара Мишкольци и на странице 449 читаю следующее замечание, свидетельствующее о трезвости суждения:

«Чтобы соловьи научаемы к запоминанию услышанного от человека и произнесению оного, многие из заслуживающих доверия Историков и Естествоиспытателей готовы свидетельствовать о том. Среди коих не последний, кого автор Франциус поминает в своем латинском труде, так это Конрадус Геснерус, что можно прочесть в том самом месте. Я упустил описать, частью по причине краткости, а частью оттого, что многим покажется невероятным, что пишет Геснерусу один его друг про в Ратишбоне в одной гостинице в клетке содержимых обученных прекрасных Соловьях».

Интересно, что же умели эти прекрасные ученые соловьи; и я нашел-таки это самое письмо. В нем друг Геснера сообщает, что он по случаю Регенсбургского собора (1546) жил в гостинице, называвшейся «Золотая корона». У хозяина было несколько соловьев, которых он содержал раздельно в затемненных клетках.

«Как-то ночью, — пишет гость, которого, наверняка, разместили в общем помещении, — к полуночи, до моего уха донеслись голоса. К моему великому удивлению, это соловьи разговаривали друг с другом. Говорили по-немецки, бегло, то говорил один, то другой, не перебивая друг друга. Совершенно человеческими голосами говорили то, что днем слышали в этой комнате.

Страдая бессонницей, я имел возможность несколько ночей внимать им. Одной ночью они повторили сцену, происходившую между официантом и его женой. Как я понял из разговора, речь шла о том, что официант в надежде хорошей добычи хотел пойти в солдаты и желал, чтобы супруга последовала за ним в лагерь. А женщина хотела остаться в Регенсбурге, и об этом они между собою нехорошо препирались. В пылу ссоры слышалась грубая брань; соловьи точно повторяли ее, хотя смысла и не понимали. Но им, определенно, очень уж нравилась вся эта сцена, потому что в последующие ночи они снова и снова без каких-либо изменений представляли ее».

Автор письма еще добавил, что днем соловьи никогда не разговаривали. Они молча сидели в своих клетках, словно углубившись в свои мысли. Только в ночной тиши у них развязывались языки, и они еще много о чем болтали, но если описывать все подробно, то письмо получилось бы уж очень длинным.

Свечи не за тем зажигают, чтобы прятать их под корыто, — должно быть, подумал Геснер и включил письмо в свою книгу, в главу, посвященную птицам. Отсюда ее и позаимствовал «автор Франциус».

Современный читатель может поразмыслить над способностями соловьев к общению и редкой даже для человека памятью, а заодно и над такой нередкой вообще у людей доверчивостью ученых авторов.

Странствующий лист

Один старинный ученый причислил к миру животных и один листок дерева.

Янош Чере Апацаи писал о нем: «На острове Цинибубон листья одного дерева, как опадут — ходят».

Венгерский ученый просто не мог сомневаться по поводу сообщения такого авторитета, как Пигафетта, товарищ самого Магеллана в его кругосветном путешествии. Он сам видел и даже трогал листья такого дерева. Эти листья, — писал он, — через какое-то время, как опадут, не высыхают, а на своих стебельках, будто на ножках, идут дальше и ходят туда-сюда.

Современная наука опровергла выдумки про такой неправильный лист. Это не жукообразный лист, а всего лишь жук-лиственник. Его научное название Рhyllum, он имеет несколько разновидностей, обитает в Индии, Австралии и Южной Америке. Этот необычный жук принимает цвет и форму древесного листа, к которому прилипает и пьет его соки. Если он почему-либо соскочит с листа, то, конечно же, случайному наблюдателю покажется, что это сам лист прохаживается туда-сюда.

Чудеса превращений

Если уж древесный лист может превратиться в жука, то почему бы цветам не превращаться в птиц? Это чудо происходит в Китае. Есть там одно дерево, а на нем цветы, из чашечки такого цветка получается очаровательная, с красным клювом и прелестными перышками птичка, она так красива, что похожа на порхающий цветок. Но жизнь ее длится столько, сколько жив материнский цветок; как только он увядает, и ее жизни приходит конец.

Путешественники привозили с Востока подобных вестей хоть отбавляй. Кто не берется пройти по их следу и проверить на месте, тому придется поверить им на слово. Что, к примеру, в Бразилии из некоторых коконов вылетает не бабочка, а птичка; а вот в Китае водится такая птица, которая летом в лесу порхает с ветки на ветку, а зимой улетает к морю, бросается в воду и превращается в рыбу.

И вот опять мне приходится защищать Яноша Чере Апацаи, за то, что он пишет об одном необыкновенном существе, которое одновременно выступает как животное и растение.

«Baccharas, — пишет он, — корень-животное. Пышно произрастает в стране евреев, а если кто захочет его выдернуть, то бежит от покусителя; поймать его невозможно, если не припорошить известным средством».

Венгерский ученый, определенно, полагал, что на классическом древнегреческом языке можно было писать только правду, и свято уверовал в то, что Иосиф Флавий в своей книге об Иудейской войне рассказал об этом корешке-звере.

«В долине Ваагаз, — пишет Флавий, — есть корень с таким же названием. Огненно-красного цвета, ночью испускает светящиеся лучи. Трогать его и выдергивать невозможно, потому что одно прикосновение к нему означает верную смерть. Единственный способ его безопасно добыть — это осторожно обкопать его, на обнажившийся корень набросить петлю, к концу которой привязывают собаку. Собака по команде устремляется к хозяину, выдергивает корешок из земли, но сама тут же погибает. Теперь уже корня опасаться нечего. Несмотря на опасность, связанную с его добычей, спрос на него велик, потому что он изгоняет демонов, прячущихся в теле человека и убивающих его» (книга VII, глава 6).

Скорее всего, сам Иосиф Флавий, доверившись авторитету какого-то другого писателя-классика, легендарную мандрагору поселил в долине Баарас.

Несгораемая саламандра и гиппопотам, рвущий себе жилы

Если полистать еще старинные фолианты с застежками, то поневоле покачаешь головой по поводу некоторых «научных» сплетен.

На пожелтевших страницах резвится в огне не горящая саламандра. Огонь не приносит ей никакого вреда, она без опаски ходит сквозь пламя; она так холодна, что порой гасит его, как если бы в огонь бросили кусок льда. Один путешественник-лапландец заверял научную общественность, что в глубине тамошних огнедышащих вулканов водятся саламандры; огонь для них точно такая же родная стихия, как вода для рыб.

А вот навстречу читателю, тяжело ступая, тащится бегемот; о нем не постеснялись распространить сплетню, что якобы когда он слишком толстеет, то начинает тереться об острые обломки сухого тростника и раздирает себе вены. Крови выпускает столько, сколько считает нужным, чтобы его толщина спала до желаемых размеров, тогда начинает валяться в иле, чтобы залепить кровоточащие раны. Впрочем, это достаточно хитроумное животное: чтобы обмануть охотника, он заходит в воду, пятясь задом. Следы и в самом деле вводят охотника в заблуждение, он думает, что бегемот ушел, и перестает его выслеживать.

Читатель также узнает, что у короля зверей, льва, тоже есть одна слабость: он боится петуха, заслышав петушиное пение, трусливо уходит.

Такое недостойное поведение царственного зверя пробовали объяснить с помощью астрологии. Астрология учит, что оба эти представителя животного мира подчинены знаку Солнца. В отношении петуха космическое влияние сильнее, это он и сам чувствует, поэтому на рассвете приветствует громким криком своего покровителя. Стало быть, лев побаивается не мелкого жителя скотного двора, а отступает перед любимчиком самого Солнца.

#imgA79A.png

Эту славную теорию однажды опроверг один лев-разбойник: вырвавшись из своей клетки, он вломился на птичий двор и, наплевав на астрологию, сожрал без всякой пользы раскукарекавшихся петухов.

Впрочем, кривотолки попали даже в геральдику. Францию в ее гербе когда-то символизировал петух. Такой чести он удостоился, предположительно, благодаря латинскому слову gallus. Оно равным образом обозначает петуха и представителя галльского племени. На старинных изображениях часто видим враждебных львов, убегающими от французского петуха. Однако же герцог Мальборо после своих победоносных походов велел на воротах лондонского дворца вырезать в камне британского льва, разрывающего галльского петуха.

Лунная женщина-курица

Немилосердно толстые старинные книги по естественной истории украшают красочные иллюстрации. Воображение художников-рисовалыциков вызвало к жизни даже несуществующих зверей и птиц: в реалистическом изображении появляются змей, василиск, единорог, змея о семи головах и прочие чудеса животного мира.

Самое несусветное творение разыгравшейся фантазии рисовальщика — женщина селенитида. Это была такая несусветная чушь, что даже Бейль почел нужным заняться ею (в своем «Dictionnaire» под вокабулой «Helena»). Он разыскал оригинальный источник этой выдумки и обнаружил, что эта легенда была порождена буквенной опиской. Кто-то из переписчиков в мифе про Геракла вместо Hèrodoms'а по ошибке сделал автором этой легенды Геродота (Hérodotos). Первый занимался кругом легенд о Геракле и аргонавтах, то есть собирал мифы. Если бы миф о селенитиде вышел за его подписью, то все бы так и поняли, что речь идет о сказке. Но если уж это подписано Hérodotos,то есть самим отцом истории, то места сомнениям быть не может.

Сказка, выдаваемая за действительность, на самом деле очень коротенькая:

«Живут где-то в сфере Луны женщины, абсолютно похожие на земных, только в одном разнятся с ними: рожают они не как их земные подруги, а кладут яйца. Дети селентид вылупляются из этих яиц. Они такие же, как и на Земле, только в пятнадцать раз крупнее».

Больше нам о женщинах-курицах и об их яичных детях ничего неизвестно. Но этого было вполне достаточно Ликос-фену, чтобы порадовать читателей их «достоверным» изображением.

Морские легенды

«Летучий голландец»

История кораблекрушений началась одновременно с историей мореплавания.

Читали мы гомеровское описание кораблекрушения, которое потерпел Одиссей, известны нам и сообщения историков о гибели целой армады кораблей Ксеркса, а также о двух великих катастрофах, случившихся с древнеримскими флотами: в 255 году до н. э. у берегов Сицилии погибло 220 римских кораблей, а шесть лет спустя еще 120 военных судов.

И все это происходило на внутреннем Средиземном море. Позднее, когда отчаянные мореплаватели устремились в океаны, там их ожидали еще большие опасности: вздымаемые сильнейшими штормами водяные горы с их разрушительной силой, вблизи берегов — скрытые скалистые мели. С обреченного судна экипаж по возможности бежал, а корабль либо тонул, либо оставался наплаву, становясь игрушкой ветров.

Такое блуждающее судно то там, то тут возникало в поле зрения других моряков. Порой туман размывал его очертания, а то бледный свет луны колдовски припорашивал картину, наполняя ее мистическим ужасом, и тогда суеверный моряк вскрикивал: корабль-призрак!

Была у моря и такая игра: Фата Моргана, или водный мираж. Где-то на горизонте вдруг возникал корабль, не разрушенный, абсолютно целый, с надутыми ветром парусами, на палубе суетятся матросы, капитан на своем мостике, но — видение вдруг расплывается, тает и опять ничего. Корабль-призрак!

(В 1821 году Оуэн, капитан английского корабля, рассказал один необыкновенный случай. Он был у мыса Доброй Надежды и уже собирался зайти в гавань, когда перед ним возник один знакомый английский фрегат, который, судя по всему, держал курс туда же. Капитан отвел свое судно в гавань и стал ждать, что вот-вот подойдет и военный корабль. Но его все не было. Проходили часы, шли дни, прошла целая неделя; наконец фрегат вошел в бухту и стал на якорь. Выяснилось, когда капитан Оуэн видел корабль, тот находился от них в трехстах морских милях! Это был обман зрения, Фата Моргана.)

Поскольку моряки, избороздившие океаны, клялись в существовании корабля-призрака, понадобилась подходящая к такому случаю легенда. Сама собой напрашивалась параллель с легендой про Вечного Жида, эдакого морского Агасфера, осужденного вечно плавать по волнам, и даже самый жестокий шторм не мог повредить ему, и так до самого дня Страшного Суда.

И такая легенда родилась, причем в нескольких вариантах. Оставалось только перекроить ее под конкретную личность.

Одна из легенд такова. Примерно в XVII веке жил один голландский капитан, страшный безбожник, по прозванию Ван Страатен. Чтобы лишний раз продемонстрировать свое безбожие, он на Страстную пятницу, вместо того чтобы пойти в церковь, вышел в плавание. И больше не возвратился. Бродить ему по морям до самого Судного дня и пугать моряков — ведь по морскому поверью, того, кто встретит его в пути, ждут опасности.

По другой легенде этому капитану, а может и другому, надо было обогнуть опасный мыс Доброй Надежды, но ему мешал сильнейший шторм, и встречный ветер всякий раз отбрасывал его корабль назад. Потеряв всякое терпение, капитан страшно выругался и поклялся, что не свернет с пути, даже если придется сражаться с ветром до самого Судного дня.

Всевышняя власть поймала богохульника на слове, с тех пор бродит он по морям и океанам, возвращаясь к мысу Доброй Надежды, вместе со своим ни в чем не повинным экипажем.

(Да не введет читателя в заблуждение название мыса. Изначально он назывался мысом Штормов, по-испански Cabo tormentoso, и только позднее, когда плавание вокруг мыса стало более безопасным, он получил название мыса Доброй Надежды: Cabo de buona esperanza.)

Рихард Вагнер этого скорого на язык капитана вывел на сцену, присочинив от себя сюжет о женской верности.

С историей про морского Агасфера мы обходимся так же, как и вообще с большинством легенд: не поверим, пока вместо россказней не получим достоверного подтверждения.

Достоверное подтверждение было получено. На этот раз корабль-призрак возник у южной оконечности Американского 500 континента, у мыса Горн. Здесь с ним встретился английский принц, наследник престола, внук королевы Виктории, позднее король Георг V.

Молодого принца в бытность его кадетом мореходного училища вместе с двумя братьями отправили в морской поход на учебном судне «Bacchante». Об этом походе была издана книга, в ней есть описание произошедшего, датированное И июля 1881 года:

«В четыре часа утра мимо нас прошел Летучий голландец. Мы увидели своеобразный красный свет, он призрачно осветил корабль. Ясно виднелись мачты находившегося метрах в 200 от нас брига, его парусные фалы и сами паруса, настолько ясно, что впередсмотрящий на нашей передней мачте громко закричал: “Вижу корабль!". Видел его и дежурный офицер, а также несколько кадет и матросов, всего тринадцать человек. Матрос, первым увидевший “летучего голландца”, через пару часов упал с мачты и разбился насмерть» [211] .

Больше подробностей об этом интересном приключении мне узнать не удалось.

Острова Святого Брандана

Кто возьмется изучать средневековые географические карты, то на большинстве из них, включая знаменитый глобус Мартина Бехайма, обнаружит также острова Святого Брандана где-то в западной части Атлантического океана.

Но найти их можно только на картах, по-другому нет. Никогда и ничья нога не ступала на них, даже их контуры никогда и никто не видел в подзорную трубу.

Между тем слухи говорили о весьма изобильных природных и прочих богатствах этих островов, так что еще в XVIII веке снова и снова делались попытки отыскать их. В последний раз в 1721 году губернатор Канарских островов посылал корабль на поиски этих легендарных земель. Искали, искали и не нашли. Как и Лесли из Глазго, частное лицо, получившее патент на поиски островов от самого английского короля Карла I. Все его состояние уплыло, а острова так и остались обозначенными только на картах.

Что же это за богатства и прочие чудеса, которые так распаляли воображение мореплавателей?

Но сначала посмотрим, кем был сам Брандан. Историческое лицо, жившее примерно в VI веке в Ирландии, там он основал монастыри, заселил их несколькими тысячами монахов и за эти заслуги получил место в небесном пантеоне святых.

О его полном приключений путешествии несколько столетий не заходило и речи, только в XI веке о нем возвестила одна латинская рукопись. Затем последовали одно стихотворное описание и одно в прозе на французском языке, которое распространилось по Европе как популярное чтение. Братья-переписчики расширяли его своими вставками, украшали плодами собственной фантазии, в этом-то дополненном виде оно дожило до эры книгопечатания.

За основу моего пересказа я взял сборник легенд о жизни святых. Он вышел в 1471 году в Аугсбурге; на немецком языке выдержал пятьдесят, на разных других языках — двадцать изданий.

История путешествия начинается с того, что Брандан прочитал какую-то книгу про разные чудеса моря, но не поверил ни слову из нее. «Сплошные небылицы», — сказал он и бросил книгу в огонь.

Тут в его келье явился ангел и сказал ему:

«Брандан! Ты зачем бросил истину в огонь? Господь может творить и большие чудеса, чем те, о которых ты читал. В покаяние за твое неверие сядешь на корабль и девять лет будешь бороздить моря, чтобы собственными глазами увидеть то, о чем ты читал в книге».

Священник Брандан нанял матросов, снарядил корабль, взял с собою двенадцать святой жизни монахов и отправился в девятилетнее плавание.

Что касается его приключений, то они удивительно напоминают злоключения Синдбада из арабских сказок «Тысячи и одной ночи», а также приключения гомеровского Одиссея, окутанные в пелену христианского мистицизма.

Не стану сопровождать священника Брандана все время его длительного путешествия, остановлюсь только на наиболее поучительных эпизодах.

…Уже четыре с половиною месяца не видели они ничего, кроме воды, и — никаких чудес. Наконец перед ними возник остров, красиво зеленеющий лесом древесных стволов. Матросы подгребли к нему, чтобы набрать дров на растопку. Но только ударили топором по первому дереву — вдруг ни леса, ни острова, повсюду только море, едва сумели вернуться на корабль. Не остров был это, а спина гигантской рыбы. И тогда сказал Брандан: «Вот, обрел я первую истину: об этой рыбе говорилось в книге. Сколько же лет ей может быть, что на спине у нее вырос целый лес!»

Потом их напугало небольшое морское чудище: наполовину человек, наполовину рыба. Чудище хотело было перевернуть корабль, но святой молитвами отвел эту угрозу: поворотил чудище в морскую пучину.

Потом на одном из островов явилась им сирена, эта прелестная девушка с рыбьим хвостом своим чарующим пением стала зазывать их к огненной горе. Здесь поджидал их сам дьявол и душераздирающим голосом завопил: «Подите-ка, подите-ка сюда, теперь-то вы заплатите мне за те многие души, что вы отмолили у меня!» Святой не стал ему отвечать, а направился к кораблю. Тогда на берег сбежалась целая стая чертей и стали они огненными стрелами стрелять по кораблю. Страху путешественники натерпелись великого, только святому очень уж хотелось показать, что не боится он порождений адовых, и приказал кормчему поворачивать назад, потому дескать, что он позабыл на берегу свою шляпу. Братья тут совсем перепугались, один из них предложил, когда вернутся домой, отдать две новенькие шляпы за одну истрепанную, только не надо больше злить и без того злобное стадо чертей. А святой, однако, запел псалом, начинавшийся словами «Deus miserator nostri», на что шатия адова бросилась бежать, а шляпа вдруг нашлась.

Но самая большая опасность стала грозить им тогда, когда навстречу выплыло ужасное морское чудище. Разверстая пасть у него была такова, что в ней мог бы поместиться целый корабль. Путешественники ловким маневром едва избежали опасности быть проглоченными и на всех парусах пошли дальше, но прошло целых четыре недели, пока они от головы чудища доплыли до хвоста. Однако опасность, как оказалось, не миновала: чудищу-рыбе пришло вдруг в голову засунуть хвост в пасть. Таким образом, вокруг путешественников замкнулось гигантское живое кольцо, вырваться из которого не было никакой возможности. Четырнадцать дней они крутились в этом кошмарном кольце, пока наконец рыба не бросила это свое странное занятие и не отпустила их на свободу.

Читатель в недоумении воскликнет: так эти-то опасности и делали столь желанными эти легендарные острова?

Нет. Это были просто доказательства того, что Бог по своему желанию может создавать вот такие удивительные существа.

Затем, после того как им удалось обогнуть магнитную гору, которая, как известно, имеет такую мощную силу притяжения, что вырывает железные гвозди из корпуса корабля, и все это деревянное сооружение рассыпается, подошли они к острову драгоценных камней. Здесь все побережье сплошь состояло из чистого золотого песка, на котором валялись, словно булыжники, разные драгоценные камни: рубины, сапфиры, изумруды, алмазы и прочие. В глубине острова обнаружили они великолепием своим превосходящий всякое человеческое воображение дворец. Стены его были из огненно-красного рубина, крыша из горного хрусталя; все здание искрилось и переливалось в лучах солнца. Перед дворцом било четыре ключа: из одного текло вино, из другого молоко, из третьего масло, из четвертого мед. Во дворце увидели они пятьсот кресел, обитых мехами и шелками, кроме того, там было все, что только пожелаешь.

Один из братьев-монахов не смог устоять перед соблазном и присвоил драгоценную уздечку. Зачем понадобилась ему именно уздечка, неизвестно, как и то, кого же поджидали меховые и шелковые объятия пятисот кресел. Впрочем, монах-воришка скоро раскаялся: его схватил дьявол, рвал, терзал, изрыгал на него горячую смолу. Святому Брандану едва удалось отмолить бедолагу от ада.

Еще чудеснее был остров Bona Terra. Здесь царило вечное лето, все зеленело, источая пьянящие благоухания. Здесь можно было жить, не трудясь совсем, потому что земля давала все, а животные были такие смирные, что сами себя предлагали на мясо. Даже рыбы сами выбрасывались на берег, чтобы их легче было ловить.

В глубине острова возвышался великолепный замок, но он парил в воздухе, гак что добраться до него можно было только но висячей дороге. Ворота стерегли ужасные змеи, но по приказу Брандана они присмирели и пропустили путников. Стены замка были из хрусталя, выложенного драгоценными каменьями; внутри им открылись целые анфилады зал, мебель в них была из редких пород дерева, отделанная золотом, серебром, шелками и бархатом. Даже в парке на огромном кедре вместо плодов висели золотые кубки. Обилие золота и драгоценных камней слепило им глаза, так что святой вынужден был предупредить путников: не красть ничего, не то дьявол утащит их самих.

Однажды им встретился остров-скала с монастырем на вершине. Святой поднялся туда, на этот раз в одиночку. В монастыре он обнаружил семерых монахов, они с утра до вечера и с вечера до утра только и делали, что молились и служили церковные службы. Об их пропитании Господь заботился с помощью ворон по примеру пророка Илии. Их ежедневный рацион состоял из трех с половиной хлебцев, то есть на каждого из братьев приходилось всего по полхлебца в день.

Однако же был еще и восьмой брат, этот не довольствовался даже такой скудной пищей. Он удалился на одинокую плавающую скалу и просидел на ней сто девять лет. Святой Бран-дан спросил его, чем он живет, чем питается, на что упрямый отшельник отвечал: «Никакой пищи не принимаю, душа прежде тела. На этой скале намереваюсь принять смерть; теперь не беспокой боле, ступай по делу своему».

Святой любезно уступил просьбе не задерживаться и пошел дальше.

Претерпев разные превратности на пути, познакомился он со свиноголовыми. Поначалу по отношению к путникам они повели себя враждебно и даже приготовились расстрелять их из луков, но когда святой именем Бога призвал их к миру, опустили луки, и один из них сказал так:

«Не рассказывай нам о Боге, мы его лучше знаем, чем ты, ведь когда-то мы были с ним лицом к лицу. Ведь мы были ангелами, но, уступив искушению Люцифера, заключили с ним союз против Бога. А когда Господь низверг восставшего Люцифера в бездну ада, и нас ожидала бы та же судьба, да Господь по милосердию своему не в ад сослал нас, а сюда на вечные времена и лишил нас ангельской красоты. Свиные рыла носить нам вечно, потому что мы и были точно свиньи, которые лучше будут в грязи валяться, чем купаться в чистых водах истины».

После этого у Брандана не осталось и капли сомнения, что сожженная им книга содержала чистейшую истину.

Но самое удивительное приключение еще ожидало путников впереди, а это самое удивительное свидетельство истины.

Буря забросила их в холодные, ледяные воды, там они увидели на одиноко высящейся скале сидящего нагого человека. Тело его от мороза совсем посинело, закоченевшие члены стегало градом. На вопрос святого Брандана он, стуча зубами и дрожа, отвечал так:

«Я Иуда Искариот, это я за 30 серебреников предал Господа Иисуса. За что был приговорен вечно гореть в адском пламени и там должен по шею сидеть в кипящей, скворчащей смоле. Но по бесконечному милосердию Божию кара моя была смягчена: каждую субботу вечером я могу посидеть здесь, на этой скале и немного прохладиться. Но в воскресенье утром уже придут за мной черти и отнесут обратно в ад».

Святой проникся участием к этому великому грешнику, и по его молитве Господь Бог позволил Иуде в воскресенье немного подольше прохлаждаться на скале. Черти на это ужасно разозлились, по наступлении условленного срока накинулись на Иуду, вонзили свои раскаленные когти в его тело, пыхнули ему в лицо серой и дымом и потащили горько рыдающего человека с великими воплями обратно в ад.

Далее не могу сопровождать святого Брандана, потому что он между делом прибыл на самый что ни на есть конец света и был вынужден повернуть назад.

* * *

После того как Христофор Колумб открыл Америку, следовало уточнить право собственности на новую часть света.

Папа римский Александр VI в своей булле от 4 мая 1493 года провел воображаемую линию от Северного полюса до Южного, и все, что лежит к западу от этой линии, уже открытые или еще только ожидающие своего открытия земли и острова объявил собственностью короля Испании.

Среди ожидающих своего открытия земель папская булла назвала и острова Святого Брандана…

Рыба крак

Огромная рыбина, на спине которой священник Брандан видел зеленеющий лес, долгое время обитала только в морских сказках северных народов; в научных трудах едва вспоминали о ней.

Томас Бартолин, крупнейший ученый своей эпохи в своей книге по истории анатомии освежает в памяти лишь один из эпизодов легенды о Брандане. Когда святой жизни муж, — пишет он, — увидел спину этой рыбины, казавшуюся неким островом, он решил, что этот новый участок суши он посвятит Господу. Он соорудил алтарь и начал службу. Зверь почуял, что что-то щекочет ему спину, но дождался окончания службы и погрузился в морскую пучину только тогда, когда Брандан вскарабкался на корабль.

Бартолин пишет, что с древнейших времен существовало всего две таких гигантских рыбины и те мудрым устроением Создателя не могли размножаться, потому что иначе они своей массой заполонили бы все море-океан, вытеснив всю воду.

Впервые занялся этой темой со всеми учеными подробностями Эрик Понтоппидан, бергенский епископ, в своем сочинении о природе Норвегии (1754). Рыбаки обычно забрасывали сети в нескольких милях от берега. Им было известно, что море в тех местах имеет глубину около 80-100 саженей (сажень =1,9 м). Но бывало, что их грузило показывало глубину всего в 30, 20, а то и меньше саженей. Что же за чужеродное тело могло попасть между морским дном и поверхностью воды, что глубина сокращалась настолько?

Это был крак!

На мелководье количество рыбы увеличивается, добыча обещает быть богатой, но надо постоянно промерять глубину, потому что если она будет и далее уменьшаться, то это беда: крак хочет подняться на поверхность. И тогда скорей оттуда, потому что через несколько минут покажется водное чудище невероятных размеров. Его длину оценивали примерно в четверть мили, притом что видели только выступающую из-под воды часть спины, а не все тело, скрываемое водой, которое во всей его ужасающей величине еще никто не видел.

Из его тела торчат длиною с мачту толстенные выросты, с их помощью чудище способно зацепить и утащить за собой в глубины самые большие корабли.

Следом за сообщениями Понтоппидана в научных водах забурлила большая дискуссия. То, что сообщает бергенский епископ, ему было известно только по слухам. Так пусть выступит тот, кто собственными глазами видел этого крака, кто может по существу подтвердить это сообщение! И он выступил!

Лондонская «St. James Chronicle» в 1775 году опубликовала протокол сообщения очевидца. Это официальный документ; за пропуском длиннот в нем сообщается следующее:

«Представший передо мною, Джоном Блейном, комиссаром островов Бьют, 22 апреля 1775 года состоящий в славе честного человека Роберт Джеймсон сообщил следующее, принеся в подтверждение своих слов клятву: 10 августа предыдущего года он вышел в море на своем рыболовецком барке “Janet” из гавани Глазго. Вдруг один из его людей предупредил, что примерно в трех милях виден остров, которого ранее тут не было. Действительно, четко виднелся остров около полутора миль длиной. Ширину острова оценить не удалось, так как через пять-шесть минут остров снова медленно погрузился в воду. Затем он снова показался из воды и снова ушел под воду. Это повторялось дважды, пока он не исчез из поля зрения совсем. Это явление продолжалось почти 24 минуты. Кроме самого очевидца, его наблюдали еще девять членов экипажа.

Будучи спрошенным, слышал ли он когда-либо о морском животном по имени крак, отвечал, что услышал только сейчас, а тогда еще ничего про него не знал.

Роберт Джеймсон, Джон Блейн, старший комиссар, Джон Брюс, служащий. Вышеуказанное прозвучало передо мной, в моем присутствии.

Джеймс Мак'Нилл, мировой судья графства Бьют».

«Oekonomische Enzyklopedie» Крюнитца подробно занимается вопросом о краке и по поводу виденного Джеймсоном сообщает, что объяснение тому простое. Под действием различной силы и направления ветров во время отлива вода отступает дальше обычного, и из мелководья появляются скрытые до того скалистые отмели. Когда наступает прилив, то волны снова захлестывают его, и издалека создается видимость того, будто бы из воды выступает огромная туша, а потом снова уходит под воду.

Причиной обмана зрения могут быть также плавающие острова. Кораблям порой могут встречаться в открытом море довольно протяженные массивы, о которых суеверные моряки говорят, что это крак. На самом деле это не что иное, как оторвавшийся от суши кусок берега, штормы и морские течения некоторое время гоняют его туда и сюда, потом он тонет, и больше о нем ничего не слышно.

А выросты размером с мачту — это, собственно говоря, щупальца гигантских полипов, которые могут отрастать до 10–15 метров.

Прилив фантазии намывал уже и плавающие острова, и то возникающие, то пропадающие каменистые отмели, и гигантских полипов, и еще более грандиозных китов, и легенды о святых, и моряцкие суеверия, и вот наконец представил ученому миру еще и крака.

Морской змей

Морская фантазия ублажала свою страсть к преувеличениям не только на рыбе крак. Представьте себе бесконечно долгие зимние ночи на северных берегах Норвегии, где по нескольку недель солнце вообще не встает, — моряк при тусклом свете горящих свеч повествует о своих летних приключениях, притом рассказ должен быть непременно захватывающе интересным, иначе его никто не будет слушать и читать. Объектом таких сказок как раз и был крак да еще и другое чудище — морской змей.

Впервые сказки о морском змее в научном обрамлении запустил в свет Олаф Магнус, шведский историк и титулярный архиепископ Упсалы, в своей работе «Historia de Gentibus Septentrional ibus» (Рим, 1554). Он пишет о нем, что длина его 200 футов, толщина 20 футов (мера длины — стопа, старым фут — 28,8 см). Водится он в пещерах скалистых фьордов возле Бергена, летними ночами выходит для пропитания, пожирая все на своем пути не только в море, но и на суше, будь то овца, свинья, корова. Нападает и на корабли, высоко поднимаясь из воды и хватая с палубы зазевавшихся моряков. Такая напасть заодно рассматривалась и как дурное предзнаменование, знак надвигающейся беды: начнется война или будут перемены на троне вследствие смерти государя или смуты.

Оставим в стороне несчастья из-за перемен на троне, лучше перепрыгнем через два столетия и вновь вернемся к епископу Понтоппидану.

Он осторожнее, чем архиепископ Упсалы, и не верит, что морской змей будто бы охотится на людей. Напротив, — по словам надежных моряков, — он проделывает такое: обвивает своим непомерно длинным телом корабль и тянет его целиком в морскую пучину. Когда моряки замечают приближение морского чудовища, то защищаются тем, что бросают ему какой-нибудь большой предмет, например, весло, тогда обманутый змей хватает его и уходит под воду.

Ученый священник отвечает и на вопрос, почему морской змей появляется только в скандинавских водах?

«Ответ мой, — пишет он, — таков: Создатель своим мудрым устроением обозначил место обитания всякому существу, но причины того нам неведомы. Почему северный олень живет только на Севере? Что делают киты в полярных водах? Почему крокодилы водятся в Египте? Только потому, что Создатель так посчитал нужным».

В новые времена первое сообщение, имеющее видимость достоверности, пришло с палубы одного английского военного корабля. Капитан «Дедала» Питер Мак-Кьюе отправил его 11 октября 1848 года с официальным докладом адмиралу У. Х. Гейджу:

«На обратном пути из Ост-Индии 6 августа в пять часов пополудни юнга Сарторис заметил что-то необычное и тотчас доложил об этом дежурному лейтенанту Эдгару Драммонду, а также мне. Я и лоцман Вильям Барретт находились на корме. Экипаж ужинал.

Предупрежденные юнгой мы увидели гигантскую змею. Голова и шея ее возвышались над водой на 4 фута, тело ее по нашей оценке 60 футов длиной à fleur d'eau (видимая часть па поверхности воды). Установить, с помощью какого органа она плывет, было невозможно. Двигалась она скоро и была уже от нас на таком расстоянии, что можно было бы рассмотреть лицо человека невооруженным глазом. Приближаясь к нам и проходя мимо, она ни на йоту не отклонилась от курса на юго-запад. Скорость ее достигала 12–15 морских миль в час, словно она стремилась к некой определенной цели. Шея ее была толщиной 15–16 дюймов, голова имела форму змеиной. Минут двадцать мы следили за ней в подзорные грубы, и она ни разу не ушла под воду. Цветом она была темно-коричневая, вокруг шеи желтоватая. Шипов на ней не было, со спины свисали волосы, похожие на лошадиную гриву либо морские водоросли.

Наблюдение вели квартирмейстер, унтер-офицер, рулевой и я лично вместе с вышеназванными офицерами. Подпись».

Итак, существование морского змея стало удостовереным. Более того, морской змей вошел в моду. Посыпались новости, что-де его видели то тут, тот там. Из английских газет более всего внимания этой теме уделяла «Illustrated London News». В номере от 20 ноября 1875 года она пощекотала нервы своих читателей настоящей морской драмой. От имени всего экипажа английского торгового судна «Паулина» капитан Джордж Древор, поклявшись, рассказал об одном чрезвычайном событии. Штормом пригнало их корабль в южную часть Атлантического океана, и там они подошли совсем близко к стаду зубастых китов-кашалотов (Physeter macrocephalus), нежившихся на поверхности океана.

«Вдруг гигантская змея показалась из воды и, точно боа констриктор, дважды обвила самого большого кита. (Замечу, что такой кашалот вырастает до 20–30 м длиной!)

Смертельная схватка продолжалась около 15 минут, море вспенилось, по нему пошли гребнистые волны, бившиеся вокруг корабля, наконец задняя часть кита поднялась из воды, И он головой вперед нырнул в глубины, где змея, наверняка, покончила с ним. Холодная дрожь пробежала по нашим телам при виде роковой схватки кита, он так бился, бедный, в двойном кольце обвивавшего его чудовища, словно пташка в когтях у сокола. С учетом двойного кольца, змея, должно быть, имела длину 160–170 футов и 7–8 футов в толщину».

Эта чувствительная история, наверное, растрогала читателей «Illustrated London News», но тут вмешались специалисты и дали драме другой поворот.

Не змея атаковала кита, а кит змею, которая, впрочем, вовсе и не была змеей, а гигантским мягкотелым полипом, что есть любимое лакомство кашалотов. Не кит бился в смертельных объятиях змеи, наоборот, это он сам вцепился в голову полипа, а в конце схватки он потянул полипа в глубины, где и закусил им. Mai росы говорили правду, но только они никогда не видели гигантских полипов и приняли его длиннющие щупальца за тело змеи.

Наука не уличает во лжи и офицеров с «Дедала», указывая на некоторые природные явления, которые могли стать причиной их заблуждения.

Возможно, они видели стадо дельфинов, имеющих обычай плавать косяком, один за другим, этот вытянутый косяк легко можно принять за единое длиннющее тело.

Но вполне может быть, что это 10-12-метровые акулы (Selache maxima) вызвали у моряков обман зрения. Они плывут парами точно так же, одна за другой, а согласованное скользящее движение двух огромных тел создает иллюзию единого целого — 20-метровой змеи.

Иногда моряков поражало даже и не живое существо. Был случай, когда китобои попали гарпуном в громадного кита, плававшего на поверхности, и только когда приблизились к нему, выяснилось, что это не кит, а огромная масса сросшихся морских водорослей.

И все же современный ученый не станет относить все непривычное к выдумкам или сказкам.

А если тайны моря все еще не вполне исследованы? А вдруг в морских глубинах все еще ныряет какой-нибудь поздний отпрыск древнейших гигантских пресмыкающихся? А вдруг наука когда-нибудь придет к тому, что море раскроет перед ней свои глубины, словно неизмеримо большой аквариум, и тогда из какой-нибудь коралловой пещеры выберется какой-нибудь чудовищный ящер древности?

Ведь мы все-таки еще в XX веке.

Заживо погребенные

Если есть лишь малая толика правды в том, что рассказывают об очнувшихся в гробу мнимых покойниках, от одной мысли об ужасных могильных драмах у человека стынет кровь и замирает сердце. Нет такой писательской фантазии, которая смогла бы передать весь ужас этих мгновений, когда воскресший осознает, что он зарыт в гробу на глубине шести футов под землей…

О византийском императоре Зеноне (ум. 491 году) известно, что когда вскрыли его временное захоронение, то обнаружили, что рука его была искусана — наверняка, очнувшись, в отчаянной борьбе со смертью он принялся грызть собственную плоть.

Хамадани, величайший арабский поэт своей эпохи, первый автор в жанре макамы (жанр плутовской новеллы в классических литературах Востока), умер в 1007 году. Когда его хоронили, провожающим послышался приглушенный крик; быстро разрыли могилу, несчастный был еще жив. Но ужас, пережитый им, сделал свое дело, немного погодя он снова потерял сознание и умер, теперь уже окончательно.

Дунс Скот, крупный английский философ-схоласт (ум. 1308 году), тоже очнулся в могиле, потому что позднее — неизвестно по какой причине — тело его эксгумировали и обнаружили его лежащим в гробу на животе. На его могиле выбили следующую надпись: «Здесь покоится Скот, однажды похороненный и дважды умерший».

По времени ближе к нам случилась трагедия аббата Прево, автора знаменитого романа «Манон Леско». 23 ноября 1763 года в лесу Шантильм он упал без чувств. Проходившие мимо крестьяне подобрали его как мертвого и отвезли в Шантильи. Дело выглядело подозрительным, власти подозревали насильственную смерть и назначили вскрытие. Когда хирург вонзил в тело нож, раздался ужасный вскрик мнимого покойника, но когда хирурги пришли в себя от испуга, бедный аббат Прево уже замолчал, теперь уже навечно. Его в буквальном смысле слова убил врач.

#imgA9CC.png

Массу подобных рассказов можно прочесть о менее известных людях и совсем неизвестных; достоверность их по большей части проверить невозможно. Самым убедительным доказательством могла бы послужить статистика.

В 1740 году французский врач Ж.-Ж. Брюие д’Абленкур опубликовал диссертацию о неопределенности признаков смерти. В работе приведена и статистика. Если бы факты в ней выдержали испытание временем, то это был бы ценный документ, свидетельствующий о том, сколь частое явление эта мнимая смерть. Брюие собрал и описал 181 случай мнимой смерти, из них в 72 случаях факт смерти был установлен врачами, но покойные приходили в себя еще до того, как их клали в гроб; 53 человека очнулись, когда гроб был уже накрыт крышкой; 52 несчастных так и похоронили заживо; четырех мнимых покойников подвергли вскрытию, и только на столе патологоанатома выяснилось, что в них еще теплилась жизнь.

Более достоверной представляется статистика веймарского профессора Л. Ф. Фрорипа.

Он сообщает, что в то время (1829) в Нью-Йорке особым указом регулировался порядок похорон. Покойников разрешали хоронить только по прошествии полных 8 дней, все это время тело надо было держать в закрытом гробу. Было предписано в верхней части гроба проделывать отверстие, через которое внутрь продергивался шнурок, которым обвязывали руки и ноги покойного. Другой конец шнурка привязывали к колокольчику, так что если покойник паче чаяния пришел бы в себя, то при малейшем его движении колокольчик своим звоном подал бы знак. Получилось, что нз 1 200 случаев колокольчик звонил шесть раз. Эта статистика пугает, потому что если бы, согласно ей, объявленных мертвыми действительно похоронили, то на каждые двести похорон пришелся бы один живой!

Порой случай затевает прямо-таки гротескные игры со смертью: словно бы сожалея о жестокой кончине, которую уготовил заживо похороненным, он вдруг буквально в последний момент вырывает из свежей могилы приговоренного к ужаснейшему концу.

Доктор Уинслоу рассказывает историю одной француженки, которую похоронили по всем правилам и обычаям на кладбище Орлеана. Лакей знал, что у покойной на пальце осталось дорогое кольцо. В ту же ночь он отправился, чтобы добыть это кольцо. Раскопал могилу, открыл крышку гроба и хотел было снять кольцо с пальца. Но дело шло туго, тогда он, достав нож, собрался совсем отсечь упрямый палец. Но в тот самый момент, когда он вонзил нож в основание пальца, покойная вскрикнула от боли. С перепугу слуга умчался, куда глаза глядят, а очнувшаяся женщина, с трудом выбравшись из гроба, побрела домой. После чего прожила еще десяток лет. В этой истории только один недостаток: очень похожее рассказывает и Таллеман де Рео о матери-гугенотке некоего барона Пана. Ее тоже после похорон хотели ограбить слуги, а камеристка в отместку за перенесенные унижения грубо надавала покойной пощечин. Женщина от боли пришла в себя, отправилась домой, больше того, через короткий промежуток времени произвела на свет ребенка, мальчика, которого чуть было не унесла с собой в могилу.

Полную видимость достоверности имеет другой случай. О нем сообщает серьезное научное издание — «Journal des sciences physiques» (майский номер за 1838 год). Филипп Марбуа, гражданин Лилля, 58 лет, сильно повздорил с женой и в пылу ссоры его хватил удар. Через три дня, 16 января, он был похоронен. Стояла необычайно холодная погода, земля смерзлась как камень, гроб с телом смогли кое-как опустить в неглубокую могилу. Через неделю, 23 января, мороз отпустил, могилу вскрыли, чтобы похоронить покойного нормально. Туш из гроба послышались рыдания, открыли крышку, достали живого, его удалось совершенно привести в норму.

Таким образом, мнимая смерть продолжалась целых десять дней.

* * *

Франсуа Сивилль, дворянин из Нормандии, подписывая официальные бумаги, всегда под своей подписью выводил: «Умер, похоронен, воскрес». Напрасно ему говорили, что такое на официальных бумагах ставить нельзя, старый господин упрямо держался своих обозначений, говоря, что он достоин такой подписи. Кем же был этот человек такой удивительной судьбы?

Свою историю он записал сам, а его семья опубликовала по рукописи, находившейся в ее собственности.

В 1562 году французские войска осадили Руан, находившийся в руках протестантов (гугенотов). В охране крепости капитаном служил Сивилль, тоже протестант, дворянин. Во время осады он получил пулю в правую щеку и, свалившись со стены, упал в крепостной ров, там и лежал, распластавшись, без всяких признаков жизни. Так случилось, что похоронили капитана с обычной для того времени простотой: вырыли неглубокую яму, бросили в нее тело, сверху еще один труп, и закидали землицей.

С 11 часов утра до 6 вечера лежал капитан Сивилль под землей. Был у него верный слуга, с наступлением вечера испросил он разрешения у командира разыскать тело своего господина и позаботиться о достойном его захоронении. Монтгомери, комендант крепости, дал такое разрешение и еще приставил к слуге одного офицера. Они отыскали на краю рва свежую могилу, слуга раскопал ее и вытащил два трупа. Ни в одном из них не признал он своего хозяина, настолько лицо его было изуродовано ужасным шрамом и испачкано грязью, смешавшейся с кровью. Уложил он трупы опять в могилу, присыпал землей и отправился было дальше. Но тут офицер заметил, что рука одного торчит из земли, подошел ближе, чтобы закопать ее в землю. Тут при свете луны что-то блеснуло: это был бриллиант перстня на пальце убитого. Сняв перстень, показал его слуге. Крик радости вырвался у того: он узнал перстень хозяина. Помчавшись к могиле, снова раскопал ее, очистил лицо и только теперь узнал его. Пока он с плачем обнимал и целовал тело, ему почудилось, что голова хозяина все еще теплая. Взвалил тело на спину и отнес в крепость к военным врачам, те посмотрели и сказали, делай с ним, что хочешь, у них очень мало лекарств, их нельзя разбазаривать на такой безнадежный случай. Слуга отнес мертвого капитана к себе на квартиру и там сидел возле него пять дней и пять ночей. Раненый за все это время даже не шелохнулся, только видно было, что его мучит сильный жар. Тут появились родственники, они позвали врача, врач разжал ему зубы и влил немного мясного бульона, а в рану положил тампон. На другой день тампон вобрал в себя содержимое раны, больному полегчало, он стал потихоньку приходить в себя, только был очень слаб, едва мог шевелить губами, да и жар продолжал упрямо держаться.

Но судьбе было угодно, чтобы капитан Сивилль так просто бы не отлежался после захоронения заживо. Тут вышло новое осложнение.

26 октября войска короля штурмом взяли город. Квартиру капитана занял один офицер королевской армии; его слуги подняли больного из его постели и бросили на соломенный мешок в какой-то маленькой комнатенке. Здесь он преспокойно мог бы и погибнуть без соответствующего ухода, только вышло не так. Был у капитана младший брат, его враги прослышали, что в таком-то доме лежит раненый офицер по имени Сивилль, туда они и направились с намерением отправить своего врага (брата капитана) на тот свет. Убедившись в том что это не тот человек, они не стали добивать капитана, а в гневе подхватили его с соломенного мешка и выбросили из окна. Двор, куда выбросили капитана, был конюшенным двором, и под тем самым окном в кучу был сложен навоз. Раненый упал на мягкую навозную кучу без всякого для себя вреда, три дня и три ночи пролежал на навозе в одной рубашке, без еды и питья, на пронизывающем холоде осенних ночей. Никто не подходил к нему в этой суматохе, только одна старушка видела, что он там валяется, но подумала, он мертв.

Среди сторонников короля у капнтана оказался один добрый родич, он прослышал, что здесь будто был какой-то офицер по имени Сивилль, ну и пришел поинтересоваться, что да как. Старушка ему рассказала, что господин этот помер и уже три дня лежит на навозной куче. Родич поспешил туда: Сивилль все еще был жив! Родственник забрал его к себе, стал ухаживать за ним, и выяснилось, что трехдневный пост не повредил ему, а от холода спасло его тепло навозной кучи; жар у него созсем спал. Отвезли его на корабле в замок на берегу Сены, там потихоньку он оправился, несмотря на последнее испытание, через которое ему пришлось пройти во время жуткого лечения: ему на рану клали компресс из пропитанных яичным желтком хлебных крошек.

В августе следующего года он вновь возвратился уже здоровым в высший свет. И снова пошел на военную службу. Дальнейшая жизнь его была полна превратностей; пришлось бежать в Англию от преследований, которым подверг протестантов Генрих III, при Генрихе IV возвратился на родину и стал военным комиссаром. Умер он в 1610 году 74 лет от роду.

Причиной же его смерти стало воспаление легких, которое он подхватил, пробродив полночи под окном одной молоденькой барышни. Злословный свет не преминул сочинить ему эпитафию:

Покоится здесь тот, кто умер дважды.

И дважды к жизни возвращался вновь.

Но в старости познав любовь.

Он умер от любовной жажды.

От этой хвори нет лекарства,

И в том, увы, ее коварство.

Пер. Л. Н. Якушина