Байки дедушки Шао Мэя

Разинков Юрий

 

ЧАСТЬ 1

НЕКОТОРЫЕ ПОУЧИТЕЛЬНЫЕ ИСТОРИИ ИЗ ЖИЗНИ ЧАНЬСКОГО МОНАХА ШАО МЭЯ, СТАВШЕГО ВПОСЛЕДСТВИИ НАСТОЯТЕЛЕМ МОНАСТЫРЯ, ЧТО БЛИЗ ГОРЫ ХУАШАНЬ.

(Хуашань – смотри примечания).

Гора Хушань.

ИСТОРИЯ 1.

Случилось это, когда Шао Мэю было десять лет. Послали его однажды в огород набрать фасоль для обеда. Пришёл он в огород и обнаружил там человека, который, торопясь, срывал стручки фасоли и, роняя наземь, заталкивал в свой мешок.

– А что это вы делаете с нашей фасолью? – спросил Шао Мэй.

– Разве не видишь – собираю! – ответил человек.

– А можно я тоже наберу? – снова спросил мальчик.

– Да, пожалуй, сделай одолжение.

Мальчик набрал мешочек, и совсем уж было решил уходить, но тут в его голове возникла мысль, и он спросил:

– Скажите, пожалуйста, а почему вы собираете нашу фасоль на нашем огороде?

– А как бы я мог собирать вашу фасоль на моём огороде? – удивился человек.

«Он взрослый человек – ему лучше знать», – подумал Шао Мэй и в задумчивости отправился домой. По дороге его посетило Просветление. Но отец всё равно выпорол его.

ИСТОРИЯ 2.

Отправился однажды Шао Мэй в лавку, в которой торговали письменными принадлежностями, купить тушь и рисовую бумагу. Отец строго-настрого приказал покупать всё только самого лучшего качества.

Поболтав по дороге с приятелями о том, о сём, Шао Мэй добрался, наконец, до лавки. Хозяин быстро нашёл отличную тушь, а вот с бумагой возникла проблема, поскольку за несколько часов до того заезжал сам господин уездный начальник и купил всю хорошую рисовую бумагу, каковая оказалась в наличии. Та же, что осталась, по качеству годилась, разве что, как обёрточная.

Тогда Шао Мэй нашёл, как ему показалось, выход из создавшегося положения: он решил купить самой лучшей бумаги из той, что была. Продавец удивился, но подал покупателю то, что он просил.

По дороге домой Шао Мэй зашёл к своему знакомому чародею-даосу. Даос встретил его с задумчивым видом и, вместо приветствия, сказал:

– Тебя сегодня побьют.

– Кто? – испугался юноша.

Даос постоял молча, пожевал губами:

– Впрочем, ничего страшного… Тебе это пойдёт на пользу.

Взволнованный, Шао Мэй поспешил домой, ежеминутно оглядываясь по сторонам в ожидании обещанных побоев. Но вот и домашние ворота захлопнулись за его спиной.

«Наверное, даос просто что-то напутал. С кем не случается», – успокоено пробормотал он себе под нос.

Нужно ли добавлять, что почтенный отец в очередной раз выпорол своего туповатого отпрыска. Правда, на этот раз его терпение лопнуло, и он отдал сына на обучение в чаньский монастырь.

ИСТОРИЯ 3.

По дороге в чаньский монастырь с ним приключилась, среди прочих, такая история. Как-то раз, сидя со своими попутчиками у вечернего костра, Шао Мэй слушал разговоры мирян. Наверное, потому, что большая часть людей шла в монастырь – кто поклониться Будде, кто-то жаждал разрешить мучающий его вопрос, а кто и просто за компанию – разговоры, большей частью, шли духовные. На сей раз предметом обсуждения стала тема: в чём заключается истинная цель появления Бодхидхармы с Востока.

Бодхидхарма.

– Бодхидхарма явился к нам с Востока, для того, чтобы принести нам знания и веру, – настойчиво убеждал всех пожилой мирянин.

– Да нет же, он пришёл к нам, чтобы учиться самому – они же там все варвары!.. – громогласно доказывал огромный детина страхообразного вида…

После этого заявления наступила неловкая тишина, и Шао Мэй, удивляясь, кто его за язык дёргает, неожиданно для самого себя сказал:

– Вообще-то, Бодхидхарма с Юга пришёл…

Подзатыльник, прилетевший откуда-то из темноты, помог ему в очередной раз достичь Просветления.

ИСТОРИЯ 4.

Патриарх, убелённый сединами преклонных лет старец, спросил у Шао Мэя о цели его прибытия в чаньский монастырь. Шао Мэй, нисколько не смущаясь, заявил:

– Мой почтенный отец считает, что я глупый и тупой, а потому гожусь только для изучения Чань.

– Почему же он так решил? – удивился патриарх.

– Он говорит, что я всегда вначале говорю, а потом думаю.

– Тогда отвечай быстро – что такое Просветление? – вдруг скороговоркой спросил старец.

– Это когда в голове светло делается.

После некоторого раздумья патриарх сообщил молодому человеку, что он, пожалуй, принят послушником в их монастырь.

На прощанье Шао Мэй всё-таки рискнул задать мучивший его вопрос насчёт того, откуда прибыл Бодхидхарма.

– Из Духовной Обители, – ответствовал старик.

В ушах юноши взорвался шум недавнего подзатыльника, и Шао Мэй, потрясённый вторичным Просветлением, молча поклонился патриарху и удалился.

ИСТОРИЯ 5.

Однажды в монастыре, в котором Шао Мэй проходил послушничество, случилось большое празднество, посвящённое дате основания монастыря.

Всех послушников распределили на различные работы: мести полы, украшать зал, посыпать дорожки песком, постригать кусты и т.п.

Шао Мэй попал работать на кухню. Весь день он чистил зелень, резал коренья, таскал воду, мыл котлы.

Время празднования приближалось.

В зале уже были накрыты столы, послушники сбивались с ног, таская тяжёлые блюда, расставляя сиденья, бесконечно всё поправляя и переставляя с места на место.

Шао Мэя отправили в монастырский погребок, дабы он принёс оттуда вина.

– Только смотри – неси самого лучшего янчжоуского вина! – напутствовал его мастер Главный распорядитель.

Через час мастер-распорядитель спохватился – где же то вино, что он приказал принести. Обыскав почти весь монастырь, и не найдя Шао Мэя, послушники отправились в винный погреб. Каково же было их удивление, когда там они обнаружили пропавшего.

Шао Мэй сидел в позе для медитации, вокруг него стояли кувшины с вином, не менее десятка.

– Что ты здесь делаешь, сын чёрта-лочи?! Я зачем тебя сюда отправил?! – с негодованием закричал Главный распорядитель, которого, разумеется, тут же позвали.

На что Шао Мэй весьма заплетающимся языком, хотя и с большим достоинством, ответил:

– Вы… ик! …бираю лучшее вино!

– Но почему вот так ?!

– А как же ещё я могу определить – какое… ик! …вино лучшее?

Шао Мэя, случай с которым взялся разбирать сам патриарх, не наказали, решив, что он был прав.

А Главный распорядитель отделался лёгким Просветлением.

ИСТОРИЯ 6.

Однажды Шао Мэю вдруг пришло в голову, что он обладает даром стихосложения. Он приобрёл в лавке тушь, тушечницу, кисти, рисовую и шёлковую бумагу – всё лучшего качества.

Затем он, позанимавшись упражнениями для концентрации сознания, уставился в потолок. Через несколько минут он написал:

Гора Утайшань.

Гора Утайшань {4} , чья вершина увенчана снегом, А склоны цветами, ждёт, что приду я навстречу. Но тщетно – той встрече, видать, уже не случиться. Слива-мэй {5} всё также цветёт по весне, А бедный мальчик-идиот всё также Пытается открыть дверь ударом плеча, Не зная, что та всегда открывалась вовнутрь.

Дикая слива-мэй (мэй-хуа).

Отложив кисть, Шао Мэй отправился пить чай. Пил он его долго и тщательно. Когда он дождался Просветления, то убрал письменные принадлежности в шкатулку.

Вскоре он вернулся монастырь. А потом ещё долгое время писал письма домой, пользуясь превосходными письменными принадлежностями.

ИСТОРИЯ 7.

Однажды монах Шао Мэй, изучавший Чань, сидел в саду, под персиковым деревом, усыпанном цветами. Вокруг цветов гудели шмели и порхали бабочки. Шао Мэй пил подогретое вино, прихлёбывая прямо из чайника.

Его заметил старый приятель и, желая поболтать, спросил у монаха:

– Для чего вам нужен Чань, уважаемый монах?

– Бабочек ловить, – пробулькал сквозь чайник Шао Мэй.

Приятель не нашёл, что сказать и, в задумчивости, ушёл.

Примерно через полгода они повстречались вновь. Приятель, припомнив предыдущую встречу, с подначкой спросил:

– Много ли бабочек наловили вы, уважаемый монах?

– А кто вам сказал, что мне есть, чем их ловить? – вопросом на вопрос ответил Шао Мэй.

Вскорости после этого приятель пришёл в чаньский монастырь и побрил голову.

* * *

Комментарий Шао Мэя:

«С тех самых пор Шао Мэй питает неизъяснимое отвращение к плодам персикового дерева».

ИСТОРИЯ 8.

Однажды к Шао Мэю приехал его друг, тоже монах – из соседнего монастыря.

Друг вошёл в келью, некоторое время смотрел на Шао, стоя прямо на пороге. Наконец Шао произнёс:

– Ну и?

На что друг, не задумываясь, ответил:

– А пошёл ты со своим Чанем!

На том они расстались.

* * *

Вот и скажите мне теперь – стоило ли из-за этого тащиться такую-то даль?! И ещё – была ли у них обоих хоть малая толика чаньского осознания?

ИСТОРИЯ 9.

Однажды к Шао Мэю зашёл его приятель, отличавшийся крайней неусидчивостью. Они, как водится, выпили чаю, при этом приятель ежеминутно вскакивал с места, чтобы посмотреть на новую миниатюру, висевшую на стене, то подбегал к окну – узнать, как там стоит его повозка, опять подходил к стене, чтобы прочесть новое стихотворение; при этом он болтал, как весенний скворец, не прерываясь ни на минуту. Шао Мэй сидел и невозмутимо пил чай.

Потом приятель спохватился, вспомнив, видимо, о цели своего посещения…

– Уважаемый Шао Мэй, на днях промелькнуло одно чрезвычайно интересное сообщение, но я уже плохо помню, о чём там шла речь… Может быть, вы сможете мне чем-то помочь?

– Наверное, смогу… – ответил тот. Потом, помолчав, добавил:

– Это не сообщение «промелькнуло» мимо вас, это вы бегаете, как угорелый!

Гость остолбенел, затем сделал невразумительную попытку обидеться. После, так и не сказав ничего на прощание, удалился.

Через полгода Шао Мэй узнал от общих знакомых, что этот приятель побрил голову, обратившись к Чаню в одном из монастырей Поднебесной.

ИСТОРИЯ 10 (ДЕТЕКТИВНАЯ) .

Сидел как-то раз Шао Мэй на крыше дома – отдыхал от трудового дня и выпитого вина. Долго сидел – так, что даже устал. А потом пошёл спать. И приснилось ему, что сидит он на крыше дома, после трудового дня и выпитого вина, и при этом спать хочет.

Проснулся наутро и ничего понять не может: если взаправду всё так было, то почему огород не вскопан, если приснилось – то почему же так голова болит?

ИСТОРИЯ 11 (КОРОТКАЯ).

Пришёл как-то Шао Мэй в огород, глядит – а там паслён поспел! Надо сказать, что был он до паслёна большой охотник. Наелся, конечно, до отвала…

– …Вот она – карма-то, – лихорадочно думал Шао Мэй, стремглав убегая в сторону ближайших кустов…

ИСТОРИЯ 12.

Как-то раз Шао Мэй наблюдал, как мимо его дома прогнали стадо коров. Задумался он, захваченный зрелищем, и в голову его пришла идея.

Переоделся он в простое платье, повесил себе на шею колокольчик, на ноги навязал путы и пошёл бродить по улицам города. Шёл он и кричал протяжно: «Му-у-у-у-у… Му-у-у-у-у…» Гулял он так до тех пор, пока не повстречался с городской стражей, которая схватила его и привела в ямынь к судье.

Ямынь.

«Зачем ты – уважаемый монах – пытаешься уподобиться корове?» – спросил судья. «Для чего ты надел ботало и путы?» – «Затем, что у каждого человека на ногах есть путы, которые мешают ему следовать по Пути, а на шею надет колокольчик-ботало, который показывает, что он дурак. Будет нескромно, если я стану отличаться от других», – ответствовал Шао Мэй.

Окружной судья был просвещённым человеком, поэтому он понял, о чём ведёт речь этот безумный монах, и не стал его никак наказывать.

* * *

Комментарий Шао Мэя:

«Только вот никак не могу понять я – при чём здесь Чань?»

ИСТОРИЯ 13 (РИТОРИЧЕСКАЯ).

Однажды Шао Мэй, будучи послушником в монастыре, решил съездить домой, проведать своих родных. Долго ли, коротко ли – без особых приключений добрался до родительского дома.

Дома его встретили с распростёртыми объятьями, усадили за стол, поставили тарелки с лучшей едой и, как водится в таких случаях, завели неторопливую беседу.

Когда все наелись, подвыпивший отец поинтересовался – «что же такое этот самый Чань?» В ответ на это Шао Мэй заорал так, что все собравшиеся втянули головы в плечи и прижали руки к ушам. Отец же выдал сыну такую оплеуху, от которой тот слетел со скамейки. Все ещё молчали, ошеломлённые случившимся, а Шао Мэй поднялся с пола и, потирая затылок, как ни в чём не бывало, обратился к отцу со следующими словами:

– То, как вы отреагировал на крик, и есть ваш Чань. Он есть у всех.

– Если Чань есть, как ты говоришь, у всех, то чем же вы занимаетесь в монастыре?! – спросил рассерженный отец. На что сын ответствовал:

– Мы учимся не раздавать оплеухи направо и налево!

Отца посетило Просветление, и он попросил прощения. После этого случая он стал с большим уважением относиться к занятиям сына, а в дальнейшем и сам заинтересовался чанем. Поведение его изменилось в лучшую сторону.

* * *

Автор «Историй», имей он такую возможность, спросил бы у читателя так: «А не слишком ли здесь много просветлений? Ведь если просветлённым сделаться было бы так легко, как утверждается здесь, то нас окружали бы одни только боддхисаттвы!»

ИСТОРИЯ 14 (ВЫСОКОХУДОЖЕСТВЕННАЯ).

Однажды Шао Мэй пришёл в гости к знакомой художнице Ань Сун-ван и увидел её новую, только что законченную картину. На ней был изображён чайник, похожий на те, из которых пьют вино и разбитая чашка, и всё это – на фоне безбрежного голубого неба.

Вдохновившись, Шао Мэй схватил кисть и начертал:

Сияет начищенный чайник, Неся в своём чреве тайны вино. Грустно смотреть на разбитую чашу.

Госпожа Сун-ван некоторое время смотрела на стихи, затем спросила: «А при чём здесь тайна?» В ответ на это Шао Мэй охотно пустился излагать основы учения даосов и древних религиозных представлений, из которых госпоже стало ясно, что чайник должен ассоциироваться с Божественным Небом, а вино – с Дао-истиной, разбитая же чашка символизирует человека, неспособного воспринять Дао.

Госпоже Сун-ван понравились стихи, и она попросила разрешения поместить их прямо на картину. Разумеется, она его получила.

* * *

Комментарий Шао Мэя:

«Зачем этот мошенник Шао Мэй путает мысли бедной госпоже? Ведь ясно же, что в чайнике ничего, кроме вина, нет – и быть не может!»

ИСТОРИЯ 15.

Собрался как-то раз Шао Мэй на прогулку в горы. Взял с собой пустую котомку, повесил на плечо лютню и отправился в путь.

Добрался он до подножья гор и пошёл вдоль ручья, бежавшего сверху. Увидел цветущую сливу-мэй и остановился перед ней полюбоваться. Лёгкий ветерок сдувал время от времени лепестки цветов, и они медленно и легко слетали в ручей и, подхваченные спокойным течением, плавно, словно нехотя, уплывали вдаль…

Шао Мэй постелил на камень, стоявший неподалёку, свою котомку, уселся поудобнее, взял в руки лютню и притих, наблюдая за лепестками. В голову ему пришли слова, и он запел на только что придуманную мелодию:

С далёких гор бежит ручей, Он как отражение Небес, И в нём, как в небе облака, Плывут куда-то вдаль лепестки сливы. Вот так же вдаль плывут мои надежды И исчезают за поворотом. С каждой исчезнувшей надеждой Становится легче и светлей мой дух.

Отзвучал последний аккорд песни, и наступила долгая тишина.

* * *

Комментарий Шао Мэя: *)

«Потом Шао Мэй засмеялся и смеялся так до тех пор, пока не упал обессиленным. Смех его, говорят, слышали в городе, но подумали, что это, наверное, сошла снежная лавина, а другие сказали, что это смеялся сам господин Яньло-ван.

Яньло-ван.

Только вот до сих пор никак не пойму – над чем же так хохотал этот старый дурень? Или, может, он решил, что смех без причины – признак Просветления?»

* * *

*) «Кстати, видел я недавно этого Шао Мэя. Так вот – он до сих пор смеётся. Особенно, когда снегопад» (прим. ред.)

ИСТОРИЯ 16.

Сидел однажды Шао Мэй на крыше своего дома и смотрел туда, где в необозримой дали чуть виднелись, все в синеватой дымке, Великие горы. Пришли ему в голову такие стихи:

Далёки тайшаньские горы, Все покрыты синим туманом. Сижу в красивой беседке На крыше старого дома, Любуюсь дивным пейзажем. Если Великие горы Отсюда песчинками вижу – То я вижусь горам, как ничто…

Шао Мэй записал эти стихи, а после показал одному своему знакомому – молодому человеку, которому всё казалось, будто окружающие не замечают его талантов. Молодому человеку стихи понравились. Вскоре он, окрылённый, успешно сдал экзамен на вторую кандидатскую степень – цзюйжэня, а после получил должность писца при ямыне.

Шао Мэй же после этого, как говорится, опустил штору, удалясь из мира людей. Было ему в ту пору тридцать два года.

Пу Сунлин (наст. имя Ляо Чжай), автор «Лисьих чар» – носил звание цзюйжэня.

* * *

Комментарий Шао Мэя:

«Надо ли говорить, что молодой человек абсолютно ничего не понял ни в стихах, ни то, что хотел ему сказать стихами этот почтенный идиот Шао? Воистину – далёки горы Тайшань…»

Гора Тайшань.

ИСТОРИЯ 17.

Однажды к Шао Мэю привели сумасшедшего и попросили вылечить. Шао Мэй согласился, но при условии, что его оставят с больным наедине.

Целый день монах наблюдал за сумасшедшим, а тот, не обращая внимания ни на кого, сидел на одном и том же месте в совершенной позе Будды и раскачивал головой. Делал он это так долго, что постепенно вошёл в транс.

Шао Мэй, заметив это, выждал ещё немножко, затем незаметно достал из-под своей циновки кэйсаку и, тщательно рассчитав силы, ударил ею по макушке сумасшедшего.

Вот как раз у наставника в руках – кэйсаку.

У одержимого сразу раскрылись глаза, взгляд прояснился. Увидев монаха, выхватил у него из рук бамбуковый кэйсаку и в ответ, что есть силы, огрел того по голове. Затем, растерянно посмотрев вокруг, недоумённо спросил, где он находится.

«Твоё путешествие закончилось», – проворчал Шао Мэй, потирая свою ушибленную макушку. «Можешь ступать домой. Только в следующий раз, когда соберёшься в дальнюю дорогу, найди себе хорошего попутчика».

* * *

Комментарий Шао Мэя:

«Шао сам был тогда, как сумасшедший – вылечил человека, так спрячь своё озаряло подальше, так нет ведь: рот раскрыл и смотрит… Дождался, пока из самого чуть мозги не вышибли!..»

ИСТОРИЯ 18.

Иероглифы, означающие «у-вэй».

Однажды Шао Мэй решил заняться неделанием (у-вэй). После некоторых раздумий отправился он к озеру. Выломал в ближайших кустах толстенную сухую корявую палку, из бумажных полосок скрутил верёвку, к ней примотал коровью лепёшку.

Расположился поудобнее на валуне и стал то закидывать свою «удочку», то вытаскивать её из воды. Положит лепёшку на горячий от зноя камень, подождёт, пока подсохнет, проверит, цела ли верёвочка, и снова забрасывает в воду…

В скорем времени случился на берегу некий человек. Увидел он Шао Мэя, решил, что тот дурачок, и захотел его уму-разуму поучить.

– Разве же так удочку делают? – начал он важным голосом. – Надо взять длинный бамбуковый хлыст, который гнётся и не ломается…

Человек сделал паузу, ожидая возражений. Ободрённый молчанием, он продолжил:

– Кто же из бумаги делает верёвку? Надо взять тонкую шёлковую нить – она прочная, и в воде её не видать…

Шао Мэй безмолвствовал. Вдохновлённый, человек стал дальше излагать свои поучения:

– Приманку надобно не привязывать к нити, а насаживать на крючок. Крючки бывают с зазубриной и без таковой; делают крючки из кованого железа – они, впрочем, тебе не по деньгам, а также каменные и костяные. Наживку готовить лучше всего из кусочка слегка подвонявшего сырого мяса, а не из коровьей лепёшки. Если сделаешь всё так, как я сказал, поймаешь вот такую рыбину! – человек развёл руками, показывая, какую именно. Получалось – большую.

– А ловить рыбу следует в омутах, либо на перекатах, в ранние утренние часы – на восходе солнца, или в вечернее время – на закате. А в этом озере, где устроился ловить рыбу ты, неразумный юноша, рыбы не бывает вообще никогда никакой! – с жаром закончил человек.

Наконец Шао Мэй зашевелился:

– Позволь, о, мудрый, мне, неразумному, задать тебе всего один вопрос!

Человек приосанился и благосклонно кивнул.

– Так ответь же: если здесь не бывает вообще никогда никакой рыбы, то не всё ли равно, какой удочкой я её не поймаю?

Человек открыл рот, да так, ошарашенный, и застыл, раздумывая над ответом…

В этот момент удочка в руках Шао Мэя дёрнулась, он машинально вытащил её. Из воды вылетел и шлёпнулся на берег водяной дракон – зеркальный карп немалых размеров. Юноша, не долго думая, успокоил его по голове камнем, двумя пальцами оборвал бумажную верёвочку, затолкал карпа в мешок и, с трудом взвалив ношу на плечи, удалился домой…

Оглянувшись на повороте, он успел заметить, что тот человек так и продолжает стоять с разинутым ртом.

«Проклятая рыба! – с усмешкой подумал Шао Мэй. – Всё неделание испортила!»

* * *

Комментарий Шао Мэя:

«В чужой Шаолинь со своим Чанем не ходят. Могут и синяков наставить. А рыба была огромная – на целый дань!..»

Сидел Шао Мэй возле озера У. Хотел дурачок приготовить уху. Взял он корягу и нить привязал, Да вот незадача – нету крючка… Коровью лепёшку вмиг отыскал, К нитке бумажной скорей примотал, В воду забросил и ждёт – не дождётся, Когда же дракон водяной попадётся…

ИСТОРИЯ 19.

Решил однажды Шао Мэй съездить в Кайфын. Сказано – сделано: с первым же караваном, направлявшемся в ту же сторону, отправился он в великую древнюю столицу.

На фото – Кайфын.

Как говорил один из поэтов: «Кто не бывал в Кайфыне, тот не видел Поднебесную!»

Долго ли, коротко ли – всё же добрался он до Кайфына.

Улицы города были узки и изворотливы, как лисы-кицунэ, желающие кого-либо обмануть, площади до отказа наполнены народом так, что создавалось ощущение павлина с красивым пёстрым хвостом и резким, очень неприятным голосом…

Девятихвостая лиса-кицунэ.

Перво-наперво Шао Мэй нанёс визит в местный буддистский храм. Его прохлада, обилие зелёных деревьев, несмотря на засушливое время года, а также неспешные прогулки по тенистым тропинкам храмового сада, привели дух Шао Мэя в хорошее состояние. Поразмыслив, Мэй понял, что такими бестолковыми и крикливыми выглядят, наверное, все города на свете, особенно, когда попадаешь в них впервые. Мэй с благодарностью подумал о тихом селении, в котором проживал сам и о несомненной пользе, которую несёт тишина нашим усталым головам…

На другой день, с утра, Мэй отправился на базар. Он проходил между длинными бесконечными рядами повозок, на которых были разложены пёстрые товары: от торговцев пряностей летел аромат шафрана и имбиря; запах варёного риса с кусочками мяса заставлял наполняться рот слюной, и напоминал об обеденном времени; ювелир, раскинувший свою палатку в тени, прельщал взоры красоток искусно вырезанными из яшмы, агата и нефрита украшениями – шейными подвесками, кольцами, браслетами, талисманами – всем тем, к чему так иногда неравнодушны женщины; на циновке, под устроенным навесом, сидел музыкант и услаждал слух прохожих музыкой – он по очереди играл то на свирели, то на цитре, то на барабанах, а то брал в руки лютню – и поражал всех своим необычайным искусством…

И тут взгляд Шао Мэя привлёк необычного вида человек: босой, в грязной, изодранной в клочья шафрановой рясе, отродясь нечёсаные волосы колтунами торчали во все стороны, словно пытались убежать от своего хозяина; лицо его было свирепо.

Человек молчал; медленно и торжественно переставляя ноги, будто в танце, двигался по кругу. В руках он нёс полую бамбуковую палочку длиной, этак, цуней в десять. Держал он её так, как если бы это был волшебный жезл Жуи.

Жезл Жуи.

Шао Мэй решил подойти поближе и поинтересоваться, что за странный обряд совершает человек в одежде хэшана…

Хэшан.

В ответ на заданный вопрос оборванец резко размахнулся и палочка просвистела по тому месту, где должна была бы находиться голова Мэя, если б тот не успел убрать её в сторону. В тот же миг, выдернув палочку у бродяги, треснул его самого прямо в лоб, при этом, заметьте, не промахнулся.

Лицо хэшана осветилось улыбкой. Он низко, до земли поклонился Мэю, забрал свою палочку и ушёл.

Перед самым отъездом из Кайфына Шао Мэя посетил тот самый хэшан с базара. Он поблагодарил Мэя за дарованное ему Просветление. На прощание он оставил в подарок некую крохотную шкатулочку, размером с ядро мускатного ореха, с наказом открыть её «когда придёт время, но не раньше».

В дороге Шао Мэй почувствовал, что время, о котором предупреждал хэшан, наступило, и открыл шкатулку. Через мгновение Мэй хохотал, как умалишённый. Просветлённый, он бережно спрятал шкатулку в рукав и отправился дальше – домой, в своё любимое тихое горное селение…

* * *

Комментарий Шао Мэя:

«Не будь этот Шао настолько тупым, он сразу понял бы, чем занят хэшан. Но нет худа без добра – они обменялись хорошими подарками…»

ИСТОРИЯ 20 (ОБЫЧНАЯ).

Однажды наставник спросил Шао Мэя, в чём цель прихода Первого Патриарха с Юга. Шао Мэй, заглянув под уголок циновки, на которой сидел наставник, приложил палец к губам: «Тс-с-с!» Потом взял своего учителя за руку и вывел из дзэндо…

* * *

Комментарий Шао Мэя:

«…И там признался, что ничего по этому поводу сказать не может»… – Кажется, подобную историю я уже где-то читал…»

ИСТОРИЯ 21 (ВЫСОКОМОРАЛЬНАЯ).

Однажды Шао Мэя попросили прочитать проповедь о греховности убийства перед заключёнными городской тюрьмы. Вначале он, не желая зла заключённым, попытался отказаться от такой чести. Однако начальник ямыня оказался настойчив.

Проповедь Шао Мэя оказалась краткой и достаточно действенной. Заканчивалась она следующими словами: «Убийца не станет убивать, если только он сидит в тюрьме, праведник – потому, что почитает за грех, законопослушный горожанин – из-за боязни преступить закон. Тот, кто стал Буддой – потому, что он уже совершил убийство».

* * *

Комментарий Шао Мэя:

«Хоть на что-то оказался годным этот старый мешок с костями. Это действительно была его лучшая проповедь!»

ИСТОРИЯ 22 (ЛЮБОВНАЯ).

Однажды Шао Мэю гонец принёс письмо. Оно было написано на шелковой тончайшей бумаге, все иероглифы были тщательно выписаны изящным почерком. Подписи, разумеется, не было. В письме были стихи:

В моей голове всё время мысли о Вас, Они не дают покоя моей душе, Всё вьются надо мной, как бабочки Над персиковым цветом. Подайте же совет – что делать?

Шао Мэй, вдохновившись стихами, схватил кисть и на лучшей бумаге начертал:

Когда в голове прекратится гул мыслей – Попробуйте отыскать меня в этой Тишине.

Тщательно запечатав своё послание, Мэй отправил его вместе с гонцом, который всё это время томился в прихожей, дожидаясь ответа.

* * *

Комментарий Шао Мэя:

«Больше писем, почему-то, не было. Наверное, меня не нашли».

ИСТОРИЯ 23. (КОРОТКАЯ)

Однажды утром Шао Мэй взял зеркало и посмотрел на собственное отражение. «Матушка Сиванму, до чего же я похож на себя!» – вырвалось у него.

Сиванму.

ИСТОРИЯ 24.

Однажды Шао Мэя навестил его друг из некой весьма отдалённой провинции. Попивая не чай, они провели много часов в мудрой беседе. Шао Мэй продемонстрировал своё умение играть на лютне, продекламировал свои лучшие стихи…

Восхищённый гость воскликнул: «Нет предела твоему совершенству! Ты мог бы, подобно духу легендарного Кукая, писать свои стихи на речной глади!..»

На что Шао Мэй, хоть ему и была приятна похвала, ответил такими словами: «Зачем бы я стал, подобно журавлю, лазать по воде – ведь она же мокрая!»

Друг, видя, что несколько переусердствовал с похвалой, стал вести себя гораздо сдержаннее и, вместе с тем, однако, искреннее.

Беседа их после этого диалога закончилась далеко заполночь и возобновилась с рассветом.

* * *

Комментарий Шао Мэя:

«Шао Мэй с детства терпеть не мог водные процедуры. Можно сказать, ему и Чанем то удалось овладеть, разрешив парадокс: как быть всегда чистым, как можно реже при этом пользуясь водой».

ИСТОРИЯ 25.

Однажды к Шао Мэю зашёл наведаться приятель. Погуляв по саду и отведав чайник-другой вина, приятель попросил Шао Мэя продемонстрировать Чань.

Недолго думая, Мэй взял со стола лист тончайшей рисовой бумаги, кисть и нарисовал яблоко.

– Что ты думаешь по поводу этого яблока? – спросил Шао Мэй.

– Весьма похоже, – ответил приятель.

– Можно ли съесть это яблоко?

– Конечно нет, ведь оно нарисовано!

– Пойдём со мной…

И они с приятелем ушли в дальнюю комнату, где жил ручной зверёк по названию «заморская свинья». Шао Мэй взял ножницы и, вырезав рисунок по контуру, положил его в ящик, где обитал зверёк.

На глазах у ошеломлённого гостя животное во мгновение ока сжевало бумагу с рисунком.

* * *

Комментарий переводчика: «Сия притча не могла быть поведана Шао Мэем, ибо во времена, в кои жил почтенный монах, в Китае не было и быть не могло морских свинок. Видимо, имеет место быть позднейшее подражание».

* * *

Комментарий Шао Мэя к «Комментарию переводчика»:

«В Поднебесной, как известно, бывает всё. Пусть он (переводчик) скажет спасибо, что я не скормил это «яблоко» ему самому».

ИСТОРИЯ 26.

Это случилось в те времена, когда Шао Мэй проходил обучение в чаньском монастыре.

Наставник спросил у Шао Мэя, рассказав ему известный коан, – «Как звучит хлопок одной ладонью?» На что молодой Мэй закатил ему роскошнейшую пощёчину.

Наставник всё понял и чуть не удалился в Нирвану.

ИСТОРИЯ 27.

Однажды Шао Мэю пришлось иметь беседу с неким христианином, именующим себя Ваном, по фамилии Минь. Сей добрый человек рассказывал Мэю о своей религии и всячески старался доказать, будто она является единственно верной.

Росло количество аргументов, росло количество опустошённых чайников подогретого вина, а конца разговору не было видно. И всё же, когда вина больше не осталось, их увлекательный разговор завершился следующим образом:

– «В Начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было – Бог», – горячился, доказывая, почтенный Вань.

– Вообще-то, вначале была пустота и тишина*, – ответил вконец утомлённый Шао Мэй.

* * *

Комментарий переводчика: «Мы должны успокоить читателя этих «Баек»: Минь Ван не ушёл от Мэя просветлённым, не отошёл он и от Иисуса, то есть, не перестал быть христианином, но он, по крайней мере, прекратил этот никчёмный разговор.

Вот как писал об этом сам почтенный наставник: «Пустым будет спор о том, какая халва лучше – ореховая или кунжутовая. Тем более, религии – не орех и не кунжут. Тем более – чань не является религией ».

Теперь, что касается слов, отмеченных звёздочкой. При переводе мы вынуждены были выбрать слова «тишина и пустота», так как китайский иероглиф « У» имеет ошеломляюще много значений и толкований, хотя, в принципе, его основное значение – «Ничто». Тем же читателям, которые и после наших объяснений продолжают ощущать некоторую неудовлетворённость, мы рекомендуем обратиться к полному китайско-русскому словарю, дабы они сами могли насладиться неопределённостью смысла этого иероглифа».

ИСТОРИЯ 28 (ЗАГАДОЧНАЯ) .

Однажды Шао Мэю один из ревнителей современного искусства задал вопрос, что такое «панк».

Ответ был краток: «Чань, выраженный с помощью жанра «югэн».

* * *

Комментарий переводчика: «Мы затрудняемся пояснить, что имел в виду почтенный настоятель».

 

ЧАСТЬ 2

СКРЫТЫЕ ДАОСИЗМЫ. РАЗДЕЛ 1.

Чжуан-цзы.

1.

Пленённый закатом, опять не у дел, Старик Чжуан-цзы {25} возле речки сидел. Он, на воду глядя, узрел глубину, Стайку рыбёшек, плывущих ко дну. Ударом кейсаку сошло Просветленье – Своё в этом мире познал назначенье: Сидеть на прохладной, спокойной реке, Чертить иероглиф на мокром песке. Старик Чжуан-цзы у реки размышлял, Как маленький мальчик, в песочек играл.

2.

Белый старец Лао-цзы {26} на быке своём сидел. Хитрый старец Лао-цзы из-под пальцев вдаль глядел. Древний старец Лао-цзы с быка на землю загремел. Мудрый старец Лао-цзы Просветленьем овладел. Бедный старец Лао-цзы в чайник сел и улетел…

3.

В Поднебесной, у Янцзы, Фанза круглая стоит. Там живёт один чудак – Всё он делает не так. Нацепив павлиний хвост, Стал из глины ладить мост. Из ладошек воду пил, В реку чайник уронил. Раз на тяпку наступил И решил, что час пробил – Разбежался по стене И укрылся на Луне. Зайца Лунного догнал И за ушком почесал. А пилюлей для бессмертья Он на стенке рисовал. Начертил в стене ворота – А оттуда вышел кто-то, Чудака за нос схватил И на землю опустил. А чудак теперь в тоске – Замки строит на песке. Отпустив свои грехи, Начал он писать стихи: «В Поднебесной, у Янцзы, Фанза круглая стоит…»

 

СКРЫТЫЕ ДАОСИЗМЫ. РАЗДЕЛ 2.

1.

Гипербола с параболой отправились гулять, А по дороге встретили даоса Семью-Пять. Вкруг дерева обвились, решили изловить Даоса Семью-Пять и святости лишить. Устроились разумно, посмотришь – не видать, И стали Семью-Пять-даоса похищать. Даос был мудрый дяденька – рассеянный чуть-чуть, Вот так он влип в историю – одна сплошная жуть: Уехал путешествовать в разомкнутый изгиб. Вот иногда судьбы какой бывает перегиб – Гипербола с параболой устали поджидать, А у даоса вечность есть, чтоб Дао постигать!

(Можно петь на священный канонический

мотив «В лесу родилась ёлочка»…)

 

СКРЫТЫЕ ДАОСИЗМЫ. РАЗДЕЛ 3.

* * *

Осень постучала мне в окно. Сыплет мелкий дождь. Как бы… Вроде… То есть…

 

ЧАСТЬ 3. РАССКАЗЫ.

ОДИНОЧЕСТВО.

Господи, как же я устал от одиночества! Я, будучи окружён своими друзьями, родственниками, приятелями, знакомыми и просто людьми, всё равно ощущаю себя страшно одиноким. С самого раннего детства помню именно это.

Не могу, правда, сказать, что сильно от этого страдаю, просто иногда накатывает такое, единственным спасением от чего оказывается спиртное. Хорошо, случается это нечасто, иначе быть бы мне алкоголиком. Да и водку я не люблю, мне бы пивка… Люди-и-и… пива хочу-у-у… – «А в ответ тишина…»

Собственно, я не об этом хотел рассказать, а о том, к чему всё это привело меня однажды. Было это ранней осенью, когда приступы одиночества случаются со мной особенно часто и беспощадно.

Гулял я по городку, смешавшись с толпой, шёл туда, куда она меня влекла, усиленно воображал себя частью этой толпы, пытался представить себе, что я и есть эта самая толпа, толпа ведь не может быть одинока… «По улице печально шла грустная одинокая толпа…» Смешно, но если б я действительно вдруг сделался толпой, именно так бы я и выглядел… Короче, кончилось тем, что мне надоело страдать сей медитативностью и я отправился в ботанический сад. Нашёл в аллее подходящую скамеечку, откинулся на спинку и уставился в небо… Наверное, я задремал. Очнулся я от осторожного сухого покашливания, перевёл взгляд на источник звука и, мягко говоря, обалдел: передо мной на дорожке стоял навозный жук. Огромных размеров – с человека. С огромным же шариком… то есть, шаром… или даже – глобусом… навозным. Жук опять сухо покашлял и очень вежливо попросил:

– Простите, вы не могли бы убрать с дороги ваши ноги, а то я боюсь причинить вам неприятность.

– Да-да… разумеется… – только и смог просипеть я, одновременно поспешно убирая ноги под скамейку.

– Спасибо, вы очень любезны! – с достоинством ответствовал Жук, и важно прошествовал мимо, катя свой Шар… Или Глобус… Навозный.

Я проводил его взглядом, потом щипком рванул кожу на локтевом сгибе и тихо взвыл от боли. Оглянувшись вокруг, взвыл ещё раз, поскольку заметил то, что, рано или поздно, должен был заметить: по аллее гуляли, прогуливались и прогуливали друг друга самые разнообразные представители мира насекомых. Людей видно не было. Я поспешно бросил взгляд на себя и несколько успокоился – я остался человеком, никаких там разных педипальпов, слава Богу, у меня не возникло.

Как вы думаете: чем я занялся дальше? Ни за что не догадаетесь! – остался на месте и, сохраняя спокойствие, стал с большим интересом наблюдать.

Неподалёку прогуливалась парочка: взявшись лапками друг за друга, они не спеша шли, о чём-то трогательно трепеща крыльями. Прополз очень солидный майский жук, с таким видом, будто он идёт на чрезвычайно важное совещание. А вот богомол – это зрелище, доложу я вам! То ли потерял чего, то ли комплекс из Шаолинь-цюань разучивает. Промчалась оса – полосатая, как… как матрас после стирки. В смысле – полинялый…

Шаолинь-цюань («шаолиньский кулак»).

Так, увлёкшись наблюдениями, просидел я довольно долго. В какой-то момент мне показалось, что я задремал… Господи, что за чушь дикая и невоспитанная снилась мне только что! Вот же – люди вокруг ходят! И педипальпы у них самые обычные! Так, что – всё в полном порядке. Ладно, пойду-ка я домой… Заждались там, поди… Да и личинки, опять же, пора откладывать. Правильно ведь говорят: «Не откладывай на завтра то, что можно отложить сейчас!» Так не пил, ёлы-палы, нет…

МУЗЫКАНТ.

Случилось это в странную пору, когда коты и кошки, одуревшие от весны, устраивали на крышах буйные оргии, а молодые люди, влюблённые по уши, уныло вздыхали и отчаянно им завидовали.

В эту самую пору явилась ко мне Муза. Пришла, села на краешек письменного стола, поморщилась от табачного дыма, густыми сизыми слоями занавесившего комнату, отчего-то тихонько вздохнула и настроила свою арфу.

– Не пора ли тебе, о, свет очей моих, взять в руки перо, наполнить чернильницу свежими чернилами и приниматься за работу? Вот, послушай, что я тебе сейчас расскажу…

«Давным-давно, так давно, что и не было вовсе, на краю города И, который в стране У, жил Музыкант…»

– Ну, ты даёшь: в городе Перемен, в стране, которой нет… Это про Китай, да?

– Неважно, – отмахнулась Муза.

«…жил на краю города И Музыкант. Был он до того беден, что всё его имущество составляли четыре голых стены с полом и потолком – комната, старый спальный мешок, брошенный прямо на пол – постель, потрёпанная куртка, неопределённого вида, скатанная валиком – подушка. Но главным богатством являлась Скрипка.

Старинной была эта Скрипка: бока её потемнели от времени, лак давно уже не блестел, покрытый неисчислимыми царапинками; однако голос её не только остался таким же прекрасным, как в далёкой молодости, когда Мастер только что закончил свою работу над ней – напротив, он стал нежнее, будто пропитался Музыкой насквозь…»

– Подожди, Муза, – взмолился я. – Во-первых, я не успеваю записывать. И, кроме того – не слишком ли большие периоды?

– Сократишь, если понадобится, – довольно сухо ответила на это Муза. – Слушай дальше…

«Скрипка помогала Музыканту в трудные времена заработать на кусок хлеба: их приглашали на свадьбы и похороны, один раз даже позвали играть в трактир. Но там Музыканту налили вина и он, непривычный, до того опьянел, что насилу доплёлся до своей каморки, а по дороге чуть не выронил свою драгоценную Скрипку из ослабевших рук. После этого они поклялись друг другу никогда не ходить играть в трактиры.

Изредка их приглашал к себе один престарелый поклонник музыки. Туда Музыканту ходить нравилось по многим причинам. Во-первых, меценат действительно ценил хорошую музыку и знал в ней толк. Во-вторых, у него всегда вкусно кормили, и он не позволял Музыканту играть, не подкрепившись чем-нибудь основательно. Ну, а самое главное, это – в-третьих…»

– В-третьих, у меня бумага кончилась, а за ней в магазин идти надо…

– Никуда тебе не надо идти, – раздражённо перебила меня моя Муза. – В нижнем ящике стола целая пачка лежит… И не отвертишься, пока всё не допишешь, – ехидно пообещала она.

– Чего ругаться-то, обречённо пробурчал я и полез в стол. Там, к моему удивлению, действительно нашлась непочатая пачка машинописной бумаги. «Лет пять уже, наверное, лежит. И не вспомнил бы…» – подумал я, а вслух заметил: – И всё-то ты знаешь… Слушай, а ты, часом, не подскажешь – куда я мог позавчера деньги сунуть… Молчу, молчу, господь с тобой, – стушевался я, видя нехорошее выражение на её лице.

– Писать готов? Тогда пиши.

«…а самое главное, это – в-третьих: у любителя музыки была дочка, да прехорошенькая! Музыкант тайком вздыхал о ней, а музыку играл в основном для неё. Но, памятуя о разнице в сословиях, ни о чём таком даже и обмолвиться не смел.»

– Опять любовная история. Ты же знаешь, что я их терпеть не могу. Да и для кого всё это писать?

– Ты помнишь, что сказал святой отшельник Шао Мэй как раз по этому поводу?

– Нет, не помню…

Муза возвела свои прекрасные глазки к потолку, и начала декламировать заученным тоном, чуть нараспев:

«Шао Мэй сказал…» А-а-а-а-а-а-а!!! – вдруг завизжала она фальцетом резаного поросёнка. «Там паук!!! Убери его сейчас же!!!»

«Не припомню у Шао такого высказывания…» – подумалось было мне. Потом до меня дошло – поглядев на потолок, я действительно обнаружил какого-то паучишку.

«Господи», – подумал я. «Ну почему – у всех музы, как музы. А у меня… Да ещё и арахнофобией страдает…»

Делать нечего, пришлось установить стул, на него табурет и, свернув бумажный фунтик, лезть с ним в руках на это шаткое сооружение. Загнал внутрь кулёчка паука, вышел на лестничную площадку и вытряхнул бумажку. «Прости, уважаемый, но женщины – они, наверное, почти все такие», – шёпотом извинился я. Паучок постоял на одном месте, затем мрачно и решительно поплёлся по стене в угол на потолке. Видимо, плести сети на женщин. Я мысленно пожелал ему успехов и пошёл к себе.

Муза в комнате отсутствовала. Облегчённо вздохнув, я пошёл на кухню приготовить себе чего-нибудь поесть. Там меня ожидало целых два сюрприза – один приятный, а другой – не сказать, чтобы очень: на столе был накрыт обед на две персоны. А за столом сидела, разумеется, Муза.

– Где ты это всё взяла? У меня и продуктов-то в доме почти нет!

– А… это… Это представительские, – уклончиво объяснила она. – Да ты садись, ешь! Должна же я отблагодарить рыцаря за своё чудесное избавление от страшного чудища.

– Ну, если так… Спасибо!

***

До самого вечера продолжалась эта безумная работа. Муза не давала мне почти никакой передышки, разве что регулярно устраивала перерывы для приёма пищи…

Эти авралы продолжались четыре дня и совершенно меня вымотали. Были исписаны почти без поправок несколько сотен листов, несколько раз кончались стержни в авторучках… И всё же…

Всё же наступил день, когда повесть была закончена и отпечатана на машинке через два интервала в трёх экземплярах под копирку. Тут же удалось с первой попытки дозвониться в редакцию, а чуть позже приехал курьер и забрал рукопись.

***

Вы скажете – какая удивительная история. Вы скажете – так не бывает вовсе, мол, муза – это изобретение древних греков, не умевших иначе объяснить наличие или отсутствие вдохновения. Вы скажете… Да мало ли, что ещё вы можете наговорить! Я с вами со всеми согласен: да – удивительная история, да «музов» не бывает. А вы вот почитайте, что дальше было…

***

Итак, наступил день, когда повесть была закончена. Муза, прощаясь со мной, поблагодарила меня за сотрудничество, сказав, что я на редкость лёгок в общении, что других приходится укладывать на больничную койку, чтобы заставить писать, и т.д. и т.п.

Наконец, уже поздно вечером, мы таки распрощались и она растаяла в воздухе, как струйка пара из чайничного носика, оставив после себя едва уловимый запах елея. Я вздохнул с облегчением… и обнаружил себя, лежащим в своей кровати. Раздетым, под одеялом – всё как полагается…

***

За окном начинался новый майский день, в открытую форточку вплывал аромат распускающейся зелени; коты и кошки, прооравшиеся за ночь, где-то тихо-мирно отсыпались; безнадёжно влюблённые молодые люди, уставшие от любовных терзаний, тоже, наверное, почивали.

«Так, значит, всё это мне приснилось», – подумалось вдруг с грустью. «Жаль – повесть была, кажется, действительно прекрасной. И всё же – удивительный сон…»

Грустные мои мысли были прерваны телефонным звонком. Чуть пошатываясь спросонья, я проковылял к письменному столу.

– Алло! Вы такой-то?

– Да, это я… А что случилось?

– Вашу рукопись приняли в работу. Будьте добры завтра, к десяти часам утра, прибыть к главному редактору для обсуждения условий публикации. Всего хорошего!

Итак, сон продолжается? Лишь короткие гудки, лишь холодный пол, неприятно холодивший мой зад, наконец – рукопись, торжественно занимавшая на столе почётное место, утверждали, что я не сплю.

***

Слабой рукой я раскрыл наскоро переплетённую стопку бумаг на последней странице и заплетающимся языком прочёл:

«Музыкант и Скрипка играли Печальную мелодию. Ивы плакали, а раскидистый старый вяз осыпал его своими листьями, благодаря за музыку. Закончился этот день. Закончилась и наша повесть.

Конец».

СКАЗКА О ПРОШЛОГОДНЕМ СНЕГЕ.

Как прошлогодний снег, таяли сны. Они таяли и текли по улицам задумчивыми ручьями, возносились вверх и парили лёгкими паутинками облаков.

Потом пришёл ветер и стал играть с ними, запутывая их ниточки в замысловатые кружева. Люди видели это и тихо радовались.

Гора Суншань.

На горе Суншань сидел человек, и был он занят тем, что не думал. Он не думал о своей бедности, не думал об отношениях с тёщей и женой. Особенно он не думал о своём Просветлении и о том, что он станет Буддой. Так он сидел и не думал. Потом ему надоело и он пошёл в кусты облегчить живот. Там его настигла Дхьяна.

Василий Поликарпыч Федорушкин работал на заводе токарем. Сейчас он стоял около своего нелюбимого «вертела» и делал очередную порцию деталей, заранее предполагая, что половина уйдёт в брак. Он был уныл. Утром он вернулся из Больших Будунов, в которых, как всегда, барометр привычно показывал «В. Сушь».

В очередной раз, подгоняя каретку с резцом к бешено крутящейся детали, Василий Поликарпыч с надеждой подумал: «А может, и впрямь, стоит?..» Станок ответил ему, согласно покручивая ручкой в режиме автоматической подачи. «Так я и знал!» – торжественно провозгласил Василий Поликарпыч и, вырубив станок, отправился к знакомой кладовщице пить пиво.

Сегодняшними дождями выпадали на притихшую землю прошлогодние снега снов. Они, не задумываясь ни о чём, заползали в черепные коробки носителей разума и провозглашали там свои законы. Человеку на горе Суншань и токарю Василию Поликарпычу Федорушкину было хорошо, ибо они смотрели пятый сон. Хотя и с разрывом в девять часов.

09.02.97.

СКАЗКА О ДВОРНИКЕ, УБИРАВШЕМ ПРОШЛОГОДНИЙ СНЕГ.

На улице тихо падал прошлогодний снег. Снежинки стелились под ноги с грохотом каменного обвала. Прохожие с невнятной руганью натягивали на головы капюшоны и поднимали воротники. На голове памятника вырос замысловатый сугроб. У дворника, сидевшего в своей каморке возле маленького закопчённого окошечка, чесались руки.

А прошлогодний снег, не ведая об этих людских проблемах, валил себе и валил, словно стремясь засыпать всё, чтобы вокруг не осталось ничего, кроме снега. Ничего, кроме снега.

С утра стояла обычная для июля жаркая погода. И только несколько человек, бывших в числе прохожих, возвращавшихся домой прошлой ночью, с недоумением обнаружили у себя все признаки простуды. И только на голове памятника остались грязноватые потёки. И только дворник с удивлением обнаружил утром у себя в каморке снегоуборочный инвентарь, и теперь мучительно пытался вспомнить, какого беса он вчера ночью принёс из подвала всю эти лопаты и скребки.

И только прошлогодний снег ни о чём не думал – снег ведь не умеет думать…

01.03.97.

СКАЗКА О СНЕГЕ, КОТОРОМУ ПРИСНИЛСЯ СОН.

… По небу летали обломки мраморных статуй. Порывы шаловливого ветра то вздымали их ввысь, то, как будто потеряв всякий интерес, равнодушно бросали на полпути, и тем ничего не оставалось делать, кроме как устремиться к земле, то, как будто с криком «Я пошутил! А ты и поверил!» , – возвращался, словно к позабытой игрушке… И снова и снова кружились в воздухе руки, ноги, вёсла, головы и дельфины…

… Утомившись к утру ветер стих, забравшись в карман на фартуке дворника. Угрюмый блюститель чистоты дворов, дорог и закоулков, с добродушным ворчанием себе под нос, сметал в большую кучу обломки мраморных статуй. Он заранее представлял себе радостную детвору, которая с шумом и гамом будет резвиться в огромной куче битых обломков, сооружая одним только им понятные архитектурные произведения.

… ветер, дремлющий в дворницком кармане, видел сон, в котором всё было совсем не так…

06.04.97.

НИКЧЕМУШНАЯ ИСТОРИЯ.

Старый дед сидел на завалинке. Он курил трубку и смотрел на дорогу, что шла откуда-то оттуда – куда-то туда. На дороге было пусто. Миновали те времена, когда по ней туда-сюда деловито сновали односельчане – на бричках, на велосипедах, или просто пешком. Спешили по делам, домой, да и так гуляли. А то и к нему в гости. Не то сейчас – неделю просидишь, никого не увидишь. Хоть бы снег прошлогодний выпал – всё бы веселее стало.

… И свершилось…

В жаркий июльский полдень набросало-наметало с небес сугробы снега холодного, посковало ледком речушки мелкие, разрисовало окна узорами морозными. И наступила Зима Прошлогоднего Снега.

Прибежал из лесу лось очумевший, подходил к домам – в окна заглядывал, будто спросить у людей хотел – мол, чего это вы опять такого натворили, Господу не потрафили? Ходил-ходил… да не выходил – ушёл обратно, в лес.

Ласточки юркие под стрехи да под матицы забились, от холода схоронились. Вороны озябшие тополь обсели, да и вконец закоченели. Плохо стало.

Сельчане, которые остались, вместе собрались, думу думали, судили-рядили – мысль родили: решили к старому деду идти, в ножки кланяться, совета просить.

Пришли к деду – тот на печи лежит, на весь свет белый ворчит, спину греет – видать, совсем болеет. Однако с печи слез, ходоков впустил, за стол усадил, чаю налил. Мужики чаю попили, хозяина благодарили, а после к речам приступили. Рассказали деду, что на свете белом деется. Призадумался старик, затылок чешет, покашливает, мнётся, на гостей глаза поднять боится. Поняли сельчане – что-то тут не то, никогда дед так с людьми не разговаривал.

Тут старик не выдержал, в ножки мужикам повалился, своей виной повинился. Признался старый, что по виду людскому заскучал, по слову доброму затосковал. А в сердцах прошлогодний снег позвал. Тут уж гости не выдержали – давай у деда прощенья просить…

Долго сидели они рядком, говорили ладком. Много чаю с вареньями-печеньями выпили, много историй старых рассказали, дедов своих да прадедов вспоминали.

Вышли гости с хозяином во двор – а там солнышко вовсю припекает, ветер тёплый облака раздувает, веселье нагоняет…

… Старый дед сидел на завалинке. Он курил трубку и смотрел на дорогу, что шла откуда-то оттуда – куда-то туда. По дороге деловито сновали односельчане – на бричках, на велосипедах, или просто пешком. Спешили по делам, домой, да и так гуляли. А то и к нему в гости… Вот дела! Не то, что раньше – неделю просидишь, никого не увидишь. Так и снега прошлогоднего дождаться недолго – неровён час…

18.04.97.

Ссылки

[1] ХУАШАНЬ – одна из пяти Священных Гор даосизма в Китае, находится в хребте Циньлин на территории провинции Шэньси, недалеко от уездного города Хуаинь. Гора знаменита изысканными живописными скалами и сложным опасным подъёмом на вершину. Горная тропинка соединяет много вершин до самой высокой 2130 м, это уникальный горный маршрут. По дороге находятся многочисленные даосские монастыри, пагоды, храмы, ворота и мостики. На старой китайской карте мира, где страна представлялась в форме квадрата, гора Хуашань занимала место в западном углу.

[2] БОДХИДХАРМА (в Китае также известен под именем Дамо; годы жизни прибл. 440-528 гг. н. э.) – первый патриарх чань-буддизма, основатель учения чань (дзэн), 28-й патриарх буддизма. Родился в Канчи, столице южноиндийского царства Паллава. Предание гласит, что около 475 г. н. э. буддийский монах Бодхидхарма прибыл морским путём в Китай, где, путешествуя, начал проповедовать своё учение. Затем он поселился в монастыре Шаолинь, незадолго до этого основанном на горе Суншань, где основал первую школу чань-буддизма. Дамо внёс большой вклад в развитие монастыря Шаолинь, передав монахам комплекс упражнений, позже названный цигун Дамо Ицзиньцзин, или цигун Бодхидхармы. Среди немногих его учеников упоминается Хуэйкэ, который стал вторым патриархом чань-буддизма.

[3] ЧАНЬ-БУДДИЗМ, ЧАНЬ – это школа китайского буддизма, сложившаяся в период V-VI веков в процессе соединения махаянского буддизма с традиционными учениями Китая. Учение распространилось за пределы Китая, и на основе чань появилась вьетнамская школа тхиен (VI век) и корейская школа сон (VI-VII века), а позднее японская школа дзэн (XII век). Во времена династии Цин школа Чань пришла в упадок. В XX веке широкую известность в мире получила японская школа дзэн, после чего китайские, корейские и вьетнамские школы стали также называть соответственно «китайский дзэн», «корейский дзэн» и «вьетнамский дзэн».

[4] ГОРА УТАЙШАНЬ (кит. буквально: «Гора пяти высот») является одной из четырёх священных гор китайского буддизма. Расположена в городском округе Синьчжоу провинции Шаньси, примерно в 350 км к юго-западу от Пекина. Утайшань считается местом пребывания Бодхисаттвы мудрости, Манджушри или Вэньшу в китайском варианте. Её название происходит от наличия пяти скругленных вершин, именуемых Северная (3058 м – самая высокая точка северного Китая), Западная, Южная, Восточная и Центральная..

[5] МЭЙ – дикая слива.

[6] МУ-У-У-У – В данном случае – игра слов. Му (в японском и корейском языках) или У (кит.) – слово, которое может быть буквально переведено как «нет», «никакой», «отсутствие», «без». Обычно используется в качестве префикса для выражения отсутствия чего-либо (например мусэн – «беспроводной»), однако широко известно как ответ в чань-буддистских коанах и по некоторым предположениям означает «ни да, ни нет», то есть является ответом на вопрос без однозначного ответа.

[7] ЯМЫНЬ (Ямэнь) – присутственное место в дореволюционном Китае, сродни некоторым значениям слова магистрат: представляло собой резиденцию чиновника и его помощников – «мую», которые, согласно законодательству, не имели права быть выходцами из местного населения. Официальное положение резиденции диктовало другие обязательные компоненты комплекса ямэнь: офисное пространство, судейский зал, тюрьма, казначейство и оружейный склад.

[8] ДАО – «Дао, о котором можно сказать, что оно – дао, не является истинным дао» (Дао кэ дао фэн чэн дао). (цит. по: Лао-цзы, «Дао Дэ Цзин»).

[9] ЯНЬЛО-ВАН (Яма, Эмма, Шиндже, Яма Дхармараджа, Ямараджа, Каларупа) – буддийское божество, распорядитель ада и определяющий судьбу умерших.

[10] ЦЗЮЙЖЭНЬ – вторая ученая степень в старом Китае.

[11] ТАЙШАНЬ (буквально Гора Восхода, то есть Восточная гора) – гора в китайской провинции Шаньдун высотой 1545 м. Гора Тайшань обладает большой культурной и исторической значимостью и входит в число пяти священных гор даосизма. Традиционно гора считалась местом обитания даосских святых и бессмертных. Гора расположена в окрестности города Тайань. Самый высокий пик высотой 1545 м называется Пиком Нефритового Императора. В Китае гора Тайшань ассоциируется с восходом солнца, рождением, обновлением. Храм на вершине горы – цель многочисленных паломников на протяжении 3000 лет.

[12] КЭЙСАКУ (КЮОСАКУ) Дзэн – это практическая система, которая предлагает различные способы устранения помех в процессе медитации. Сон является одним из основных препятствий, и дзэн предлагает эффективный метод для решения этой проблемы. В храмах и дзэн залах обычно присутствует человек, который ходит среди медитирующих и выявляет тех, кто погружается в сон, и постукивает их палкой. Эту палку называют кейсаку (кюосаку). Она плоская и около метра в длину. Зачастую одного лишь звука от удара кейсаку по чьему-либо плечу достаточно, чтобы вывести других из состояния дремоты. Помимо устранения сна, прикосновение кейсаку имеет три других функции. Она снимает зажатость плеч медитирующего, и, затрагивая акупунктурные точки, стимулирует поток энергии. Это также выводит практикующего из состояния вовлечённости в свои мысли. Ведущий с кейсаку знает, какие знаки дают понять, что медитирующий вышел из состояния практики. Независимо от того, насколько безупречны все другие аспекты положения тела и дыхания, неправильные положения рук немедленно дают знать о недостатке духовной гармонии и концентрации. В прежние времена, когда монахи дзэн медитировали по одиночке, они часто устанавливали маленький колокольчик на макушке своей головы. Если они засыпали, то их голова начала склоняться, колокольчик падал и будил их. Другие применяли ещё более решительные меры. Они садились на краю скалы так, чтобы неспособность контролировать свой сон могла бы однозначно привести к смерти.

[13] У-ВЭЙ – созерцательная пассивность. Это слово часто переводится как «недеяние», другим вариантом перевода является «немотивированность». Самым главным качеством Недеяния является отсутствие причин для действий. Нет ни размышления, ни расчета, ни желания. Между внутренней природой человека и действием его в мире нет вообще никаких промежуточных шагов. Действие происходит внезапно и, как правило, достигает цели самым коротким путем, так как опирается на восприятие здесь и сейчас. Подобное миробытие характерно только для людей просветленных, ум которых мягок, дисциплинирован и полностью подчинен глубинной природе человека.

[14] ДАНЬ = 50 кг

[15] КАЙФЫН, ранее также Бяньлян, Бяньцзин, Далян, также сокращённо Лян – городской округ в провинции Хэнань КНР. Столица Китая во время династии Сун, 960-1127 годы.

[16] КИЦУНЭ (яп.) – японское название лисы. В японском фольклоре эти животные обладают большими знаниями, длинной жизнью и магическими способностями. Главная среди них – способность принять форму человека; лиса, по преданиям, учится делать это по достижении определённого возраста (обычно сто лет, хотя в некоторых легендах – пятьдесят). Кицунэ обычно принимают облик обольстительной красавицы, симпатичной молодой девушки, но иногда оборачиваются и стариками. Надо отметить, что в японской мифологии произошло смешение коренных японских поверий, характеризовавших лису как атрибут бога Инари, и китайских, считавших лис оборотнями, родом, близким к демонам. (см. также Пу Сунлин «Рассказы Ляо Чжая о необычайном» (пер. с кит.)).

[17] ЦУНЬ = 3 1/3 сантиметра

[18] ЖУИ – В народной речи «жуи» переводится как «будет, как пожелаешь» и символическое значение жезла Жуи – это «пожелание исполнения всего задуманного». Несмотря на то, что у жуи было множество функций, до 10 века он сохранял и свою главную функцию «жезла желаний» – почёсывание спины. Изготавливался из нефрита в форме гриба Линчжи (гриб Бессмертия).

[19] ХЭШАН – монах.

[20] ДЗЭНДО (яп.) – зал для медитаций в традиции дзэн-буддизма.

[21] СИ-ВАН-МУ («Царица-мать Западного рая») – китайская богиня, одна из наиболее почитаемых в даосском пантеоне.

[22] КУКАЙ (яп. «море пустоты») (774-835) – крупный религиозный, культурный и общественный деятель Японии эпохи Хэйан. Основатель буддийской школы Сингон. В возрасте 61 год Кукай отказался от еды и воды и погрузился в медитацию. На 21 день третьей луны в (835) его дыхание остановилось. Император Ниммё послал соболезнование, но неудачное время года делало невозможным сообщение с горой Коя-сан, и нельзя было организовать кремацию. В соответствии с волей Кукая, он был помещён на восточной вершине горы Коя-сан. Кукай похоронен в мавзолее храма Окуно-ин на горе Коя-сан. По легенде Кукай не умер, а вошёл в глубокое самадхи в ожидании пришествия будды Майтреи. Кукай признан бодхисаттвой, пришедшим к людям в мрачное время упадка между буддами Сакьямуни и Майтреей.

[23] КОАН (ко:ан, японская калька кит. гунъань) – короткое повествование, вопрос, диалог, обычно не имеющие логической подоплёки, зачастую содержащие алогизмы и парадоксы, доступные скорее интуитивному пониманию. Коан – явление, специфическое для дзэн-буддизма (в особенности, для школы Риндзай). Цель коана – придать определённый психологический импульс ученику для возможности достижения просветления или понимания сути учения. Европейским аналогом может служить христианская притча, но коан ни в коем случае не следует переводить или понимать так, поскольку ни мораль, ни религия почти никогда не имеют отношения к сути любого отдельно взятого коана.

[24] ЮГЭН (яп. «сокровенный, тайный, мистический») – эстетическая категория в японской культуре, обозначающая интуитивное, предполагаемое, нежели явное, очевидное восприятие сущности объекта (в основном, природы, иногда – произведения искусства). Обозначает скорее символическое восприятие явления природы или прообраза произведения. Входит в число Десяти форм прекрасного, описанных поэтом Фудзиварой Тэйка.

[25] ЧЖУАН-ЦЗЫ, также Чжуан Чжоу (Учитель Чжуан) – знаменитый китайский философ предположительно IV века до н. э. эпохи Сражающихся царств, входящий в число учёных Ста Школ. Согласно биографии, Чжуан-цзы жил между 369 до н. э. и 286 до н. э. Он родился в городе Мэн царства Сун, теперь – город Шанцю провинции Хэнань.

[26] ЛАО-ЦЗЫ (Старый Младенец, Мудрый Старец; VI век до н. э.), древнекитайский философ VI-V веков до н. э., которому приписывается авторство классического даосского философского трактата «Дао Дэ Цзин». Современная наука подвергает сомнению историчность Лао-цзы, тем не менее в научной литературе он часто определяется как основоположник даосизма.

[27] Шаолиньское ушу, ШАОЛИНЬ-ЦЮАНЬ (полное название – «Шаолинь-Сы Цюань-Шу») – это традиционное название искусства рукопашного боя и способов владения оружием, зародившихся или развивавшихся в буддистском монастыре Суншань Шаолинь, расположенном в китайской провинции Хэнань (административный центр – Чжэнчжоу) в уезде Дэнфэн.

[28] СУНШАНЬ – гора Сун в пров. Хэнань (Чжэнчжоу, Дэнфэн ) – одна из пяти священных гор в китайском даосизме, однако известна прежде всего как местонахождение монастыря Шаолинь и колыбель чань-буддизма.

[29] ДХЬЯНА (смотри «ЧАНЬ») – (санскр.) Просветление.