Уже совсем скоро наступят зимние каникулы. Всего несколько лет назад их называли рождественскими каникулами, но потом сменили на нейтральные и менее спорные – зимние каникулы. Школа сделала это не под давлением Студенческого союза атеистов, потому что несколько лет назад Студенческого союза атеистов в Двенадцати Дубах еще просто не было. Так что зимние каникулы уже совсем скоро, и это хорошо, потому что я сильно отстаю по домашним заданиям. Мне нужно сдать большую работу по истории, а я ее даже не начала.

У меня нет времени думать об истории США. Я слишком занята своей собственной историей. Мне ужасно не хотелось бы это признавать, но мама с папой были правы. Мне нужно знать больше. Мне придется узнать больше.

Я человек с триединой историей. Есть мама, есть папа, и есть Ривка. Теперь, когда я увидела ее лицо, я не могу больше делать вид, что она не является частью того, что есть я. У моей истории три начала, потому что Джо был просто каким-то парнем, который ушел. Исчез. Испарился. Он даже не призрак. Он ничто. В любом случае, как слышала Ривка, он уехал в Израиль тринадцать лет назад и не планирует когда-либо вернуться. Так что, возможно, его даже нет в живых, что не имеет никакого значения, ведь, как я уже сказала, для меня его не существует.

Я говорила с Ривкой по телефону. Она пригласила меня приехать к ней домой на Кейп-Код и остаться там на ночь, тогда она побольше расскажет мне о своей семье. Я еду в эту пятницу. Беру «субару» и еду одна. Я никогда раньше не ездила одна так далеко, и для меня это несколько волнительно. Я думала, что, возможно, мама и папа будут против. Но идея отпустить меня одну не кажется им сумасшедшей, и мне становится интересно, когда же весь этот энтузиазм по поводу моих отношений с Ривкой начнет спадать. Я знаю, они хотели, чтобы я с ней познакомилась, – они заставили меня с ней познакомиться, чтобы я могла узнать о себе и своей истории, но они ведь не хотят, чтобы она стала слишком большой частью моей жизни, не так ли? Я в замешательстве. Мне кажется, если бы я была на их месте, я бы чувствовала ревность или угрозу, а они просто улыбаются и поощряют все это, из кожи вон лезут, чтобы облегчить все это для меня, в том числе нарушают собственные правила, позволяя мне проехать весь путь до Уэллфлита за рулем одной. Что я могу сказать? Я не понимаю своих родителей.

Вернувшись из Скоттсдейла, Клео заявила, что ноги ее больше не будет в штате Аризона. Она сказала, ей все равно, даже если это последний раз, когда она видела Эдварда. Кажется, ее слегка задело, что я отреагировала на визит Ривки совсем иначе, словно я подвожу ее, не ненавидя Ривку, стремясь к дальнейшему общению с ней. Но она также очень счастлива за меня, что все так хорошо прошло и что Ривка молода и симпатична и не является каким-то сумасбродным религиозным фанатиком, как Клео ее описывала. Клео даже хотела поехать со мной в эту пятницу, но я сказала ей, может, как-нибудь в другой раз. Думаю, мне лучше съездить одной.

В пятницу вечером состоится большой танцевальный вечер под названием «Снежный бал», который всегда был для нас с Клео предметом бесконечных шуток. Но конечно же в этом году Клео пойдет на него, ведь у нее есть парень, и внезапно Снежный бал перестал быть глупым. (Как видите, ее предложение поехать со мной к Ривке было, возможно, сделано не всерьез, так что я не чувствую себя виноватой из-за того, что отказала ей.) И что еще хуже, Джейк идет на Снежный бал с моей одноклассницей по имени Сэм, пригласившей его с помощью записки, оставленной в его шкафчике. У маленького Джейка свидание с одиннадцатиклассницей! Так что мне никак не избежать того факта, что я старая большая неудачница. Но, по крайней мере, я поеду одна на машине в Кейп-Код.

Хочу сразу кое-что уточнить. Я не одержима. Не слетела с катушек. И никого не преследую. Но вчера на собрании «Gazette» я случайно краем уха услышала, как Зак Мейерс сказал, что сегодня днем ему придется поработать, поэтому решаю, что после школы надо остановиться возле Органического Оазиса и купить подслащенный медом и фруктовым соком десерт для своей семьи. Почему бы и нет? Я знаю, что папа готовит что-то вкусное на ужин, потому что видела в холодильнике сверток в белой бумаге из лавки мясника и огромный пучок разной зелени на кухонном столе. Папа не готовит десерты, так что мне кажется отличной идея удивить семью чем-нибудь из отдела выпечки в Органическом Оазисе. Ладно, возможно, моя семья заслуживает чего-то получше, чем подслащенный медом и фруктовым соком десерт, но ведь тут главное внимание? Органический Оазис мне по пути. И если уж я туда заскочу, то, возможно, куплю чашку кофе.

Клео спрашивает, что я собираюсь делать после школы. Джулз слегка ослабила поводья, и теперь Клео снова можно разговаривать по телефону и развлекаться с друзьями, но ей запрещено приглашать Дариуса или ходить к нему домой без родительского надзора. Я удивлена, что Клео все еще дышит, не говоря уж о том, чтобы снова обрести свободу. Недавно Клео обвинила Джулз в том, что она так строга, потому что завидует, что у Клео есть секс, в то время как очевидно, что у Джулз секса не было уже очень, очень давно. Клео смеялась, рассказывая мне об этом. Мне бы не хотелось показаться ханжой, коей я, очевидно, и являюсь, но, если бы я когда-нибудь так заговорила с собственной матерью, думаю, земля бы разверзлась и поглотила меня целиком. И я не просто имею в виду, что у меня будут большие проблемы, а они определенно будут. Я имею в виду, что сама мысль о том, что дочь может так говорить со своей матерью, подрывает мое восприятие порядка во Вселенной. Но у Клео и Джулз все иначе. Думаю, будучи только вдвоем на протяжении всех этих лет, учишься жить в соответствии со своим собственным набором правил и говорить на своем собственном языке.

Когда я говорю Клео, что мне надо заскочить в Органический Оазис, чтобы забрать десерт, она смотрит на меня знающим взглядом:

– Ага-а-а. Сегодня у кофейного прилавка стоит тот самый бариста?

– Если да, то что?

– То я иду с тобой.

– И с какой целью конкретно?

– С двумя целями. А − узнать, что там у них с Эми Флэнниган, и Б – использовать мое идеально отточенное паучье восприятие, чтобы определить, интересуется ли он тобой.

Я могла бы выдумать миллион причин, почему ей не стоит идти со мной, но кого я пытаюсь обмануть? Перед Клео я бессильна.

Она ждет меня возле шкафчика после последнего урока.

– Разве тебе некуда пойти, чтобы удовлетворить своего парня?

– Не будь такой пошлой, Симона. – Довольно забавно слышать это от Клео. – У Дариуса практика, и к тому же это намного важнее. Так что мы отправляемся в Органический Оазис.

Паркуем машину и проходим мимо витрины со свежими цветами и фруктами. Этим декабрьским днем они выглядят намного печальнее, будучи собранными в кучу под навесом с обогревательной лампой. Когда мы подходим к дверям, я останавливаю ее и беру за руку:

– Клео, пожалуйста. Не ставь меня в неловкое положение.

– Я кто, по-твоему, твоя мать? Не волнуйся. Ты в руках профессионала.

– Нет, в смысле, ты же знаешь, что у тебя другой подход к таким вещам, не как у меня. Я не такая сумасбродная, как ты. И не хочу, чтобы меня принуждали быть такой. Я…

– Ты не хочешь, чтобы он знал, что нравится тебе, но все же хочешь знать, нравишься ли ты ему.

– Ты в ыр ажае шься, как ше стикл ас с ница, ну да.

– Нет, Симона, это ты ведешь себя как шестиклассница. Ты должна сделать ему маленький знак. Нельзя ждать от него проявления интереса к тебе, пока он не поймет, что ты открыта для этого.

Автоматические двери раздвинуты и начинают издавать неестественный звук. Мы освобождаем проход. Все это слишком круто для меня. Я не знаю, как играть в эту игру, как показать, что я открыта, да и вообще. Клео смотрит на меня внимательно, и ее взгляд смягчается, и я сразу же понимаю, что она права, я в руках профессионала, но, что важнее, я в руках того, кто знает меня всю мою жизнь.

– Не волнуйся, – говорит она. – Пойдем. Давай возьмем себе кофе.

Он стоит за прилавком в шоколадно-коричневом фартуке. Перед ним ряд стеклянных банок, и он наполняет их сахаром. Может, я все-таки слетаю с катушек, потому что на мгновение мне кажется, что его лицо оживляется, когда он видит меня.

– Добрый день, леди, – говорит он и слегка кивает. Боже, он такой милый, правда ведь?

– Hola, Зак, – говорит Клео. – Cómo estás?

Зак и Клео вместе ходят на уроки испанского.

– Muy bien. Muy bien. Что могу предложить тебе, Клео? – Я чувствую, как мое сердце сжимается. Какой там показать ему, что я открыта, он даже не знает, что я здесь. Но потом он поворачивается и смотрит на меня. – Я знаю, что ты любишь, – говорит он. – Ты любишь старомодный, чисто американский кофе безо всяких излишеств. А вот твоя подруга Клео производит на меня впечатление немного более прихотливой.

– Ах, Зак, ты читаешь меня, как открытую книгу. Сделай мне обезжиренный латте с ванильным сиропом.

Мы расплачиваемся за кофе и занимаем два пустых стула за стойкой. Мы единственные клиенты Зака.

– Сегодня такой мучительно долгий день, – говорит он. Ох! Так значит, когда я вообразила, будто при виде меня он засветился от радости, на самом деле он просто выражал облегчение, что кто-то, хоть кто-нибудь, пришел, чтобы разбавить его одинокий день наедине с банками сахара. – Зато у меня было время на неплохие размышления. Например, – продолжает он, – вы когда-нибудь пытались сосчитать, сколько бейсбольных метафор в английском языке?

– А? – Да, это то, что говорю я. Я говорю: «А?», как какой-то неандерталец.

– Есть очевидные – например, «хоум-ран» или «удар за пределы поля». Но есть и много других, и им нет конца и края на самом деле. «Меня вывели из игры» , «он бросил крученый мяч» …

Клео присоединяется:

– И не забудь про базы, как «Я с ним дошла до второй базы» .

Это должна была сказать я, не так ли? Это именно то, что Клео имела в виду под «показать, что ты открыта».

– Кто мог бы забыть про базы? – говорит он и улыбается.

– Боже, Зак. Тебе, видимо, действительно очень скучно, или ты на самом деле влюблен в бейсбол.

– Виновен и в том и в другом.

Я понимаю, что нужно включиться в разговор. В последнее время я как будто главный претендент на роль немой.

– Никогда бы не подумала, что ты фанат бейсбола, – говорю я. – Где твоя кепка «Ред Сокс»? И коллекция бейсбольных карточек? – Неплохо, правда? Лучше, чем «А?», вы согласны?

– И то и другое в целости и сохранности дома, – отвечает он. – И моя коллекция карточек взаправду впечатляет, хотя, должен признаться, я не добавлял в нее новых с тех пор, как потратил все деньги, подаренные на бар-мицву, на Теда Уильямса 1 955 года в идеальном состоянии.

Над головой Клео зажигается лампочка. Я прямо вижу, как это происходит, и не успеваю среагировать достаточно быстро, чтобы предотвратить то, что, я знаю, последует.

– Ты еврей? – спрашивает она. – Симона тоже. Ну, в смысле, она только что узнала, что она еврейка.

В этот момент я должна чувствовать себя так, будто Клео меня предала.

С чего начать? Во – первых, это слишком оче – видная попытка привлечь внимание Зака. Также это открывает дверь к той части меня, которая является очень закрытой и личной. И еще, воз – можно, это даже оскорбительно. Но он не выглядит смущенным или обиженным и не задает мне кучу вопросов, на которые мне не хочется отвечать. Вместо этого он просто протягивает свою руку, чтобы пожать мою.

– Мазаль тов, – говорит он. – Добро пожаловать в наше племя.

Я улыбаюсь ему:

– Спасибо. Рада быть здесь.

И кстати, у него очень мягкая кожа.

Зак бесплатно доливает нам кофе, и мы болтаем еще примерно полчаса, и за это время Клео удается узнать, что он не идет на Снежный бал, потому что не особо любит школьные танцы. Когда Клео спрашивает, почему он не идет туда с Эми Флэнниган, Зак вздыхает, закатывает глаза, словно до смерти устал отвечать на этот вопрос, и говорит, что они просто друзья. А потом добавляет, что у Эми есть бойфренд, первокурсник Калифорнийского университета в Беркли.

Итак, у Эми есть парень. Е е парень не З ак Мейерс. И это решение загадки о Заке и Эми. В своих разнообразных уравнениях с З и Э, я никогда не учитывала переменную ББ, бойфренд в Беркли. Клео была права. Она профессионал. Она вытянула из Зака кусочек информации, оправдывающий стоимость нашего кофе и даже ее собственную бестактность в отношении моих новообретенных еврейских корней. Я выбираю свой десерт, чернично-абрикосовый крамбл, подслащенный – вы уже догадались – медом и фруктовым соком, и везу домой своей заслужившей его семье.

Полдень пятницы. Мама написала для меня записку, освобождающую меня от седьмого урока, потому что она хочет, чтобы я добралась до дома Ривки прежде, чем стемнеет. Машина загружена гораздо большим количеством еды для перекуса, чем кто-либо может съесть за два часа, необходимых, чтобы добраться туда. Учитывая все эти закуски, мама уделила удивительно мало внимания напиткам, всего лишь полбутылки воды, и, когда я указываю ей на это, она отвечает, что волнуется, что, если выпью слишком много воды, мне захочется в туалет, а она не хочет, чтобы я останавливалась где-нибудь между домом и Уэллфлитом. Я также обещаю не разговаривать по мобильному и не включать музыку слишком громко. Я обещаю ехать по крайней правой полосе. Она на самом деле выглядит взволнованной, и я размышляю о том, что, возможно, дело не только в том, что я еду одна, поэтому стараюсь не злиться на нее слишком сильно. Ни папы, ни Джейка нет поблизости, чтобы проводить меня, и, кажется, это беспокоит маму, но я напоминаю ей, что вернусь уже завтра, а не переезжаю навсегда, а потом вижу, как ее глаза наполняются слезами. Я крепко обнимаю ее, сажусь в машину и включаю зажигание, затем опускаю стекло и говорю:

– Я люблю тебя, мам. – И это не то, что я говорю постоянно по привычке. А затем даю задний ход и выезжаю с нашей подъездной дорожки.

Еще один положительный момент в раннем возвращении из школы, помимо непосещения физики, – это почти полное отсутствие машин на дороге. Может, дело в том, что сейчас только половина четвертого, а может, и в том, что никто не едет на Кейп-Код в декабре. Попав на шоссе 93, я сразу нарушаю оба маминых правила. Я обгоняю старый «бьюик», из-за чего мне приходится выехать на левую полосу. И включаю альбом «The Eminem Show» на такую громкость, что лобовое стекло дребезжит от басов. Но потом, когда через несколько минут звонит мой мобильный и я вижу, что это Джеймс, я не отвечаю. Так что одно из трех за мной.

Бостон исчезает в моем зеркале заднего вида.

Я проезжаю мимо большой открытой забетонированной парковки, где каждый апрель Цирк Большого Яблока устанавливает свой желто-синий шатер. Мимо библиотеки им. Джона Ф. Кеннеди, где во время выездной экскурсии в третьем классе у меня проступили первые предательские красные бугорки ветряной оспы. И где-то там я, вероятно, проезжаю мимо общины, где выросла Ривка и где все еще живут остальные Левины.

Сейчас я на Третьей автотрассе, направлюсь на юг. Здесь ровная местность. Обнаженные скелеты деревьев сменились на большие кустистые сосны. Я лишь слегка приоткрываю окно и более чем уверена, что чувствую запах морской соли. Опускается туман, и я знаю, что Массачусетс остался позади. До моста Сагамор всего несколько миль. Этот мост перенесет меня от квадратного массива штата на загнутый коготь Кейп-Кода. Он перенесет меня от меня, от моей жизни, моего прошлого, всего, что я знаю, и всего, что мне знакомо, на выступающий край континента, куда еще не ступала моя нога и где все представляет собой загадку.

Я думаю о своем доме. Хотя Снежный бал начнется только через три часа, Клео наверняка уже начала собираться. Она примеряла свое платье для меня на прошлой неделе, и я сказала ей то, что ей нужно было услышать и что по совпадению было чистейшей правдой: она выглядела в нем восхитительно. Джейк отказался надевать галстук. Полагаю, это просто намек на тот факт, что он предпочитает вообще ничего не надевать выше талии. Но у него красивый черный костюм, и папа купил ему белую классическую рубашку с запонками, так что я уверена, Сэм просто умрет от восторга, когда подойдет к двери, чтобы забрать его, что ей определенно придется сделать, потому что Джейк еще только девятиклассник. Я опускаю глаза вниз (всего лишь на мгновение – я не отрываю глаз от дороги, клянусь), чтобы взглянуть на свои порванные джинсы, потрепанные кроссовки «Адидас» и серую толстовку на молнии, и вынуждена признать, что я совсем не создана для Снежного бала. А вот и мост. Он поднимается из тумана, показывается мне, и я взмываю прямо над ним.