Мэри-Кейт понадобилась почти неделя, чтобы добраться до деревни Денмаут. Теперь она передвигалась медленнее, потому что ее по-прежнему преследовали непонятные и изматывающие головные боли. Когда начинался приступ, девушка садилась у обочины и ждала, пока он закончится. Вместе с болями приходили и сны наяву, которые она принимала с любопытством.

Ее не оставляло чувство, что она что-то забыла. Оставила утюг на углях? Подвесила котелок так, что он выкипит? Подрезала ли фитиль у свечи? Бессмысленные тревоги. Теперь ее должен заботить только теплый прием в конце пути. Или его отсутствие.

Помоги ему… Помоги…

На этот раз она вздрогнула, едва не обернувшись. Ведь позади никого нет. Но она не выдумала голос, она слышала его внутренним слухом. Голос находился в ее мозгу — постоянный, неусыпный, настойчивый.

Лучше бы сделать вид, что ничего не произошло. Разве не разумнее отказаться от странных, беспокойных снов? В конце концов она выздоравливает после ушиба головы. А сны ей не принадлежат, как и чувства, и события. Два человека слились в одного, и она испытывает чувства Алисы Сент-Джон, осознавая себя как Мэри-Кейт Беннетт?

Но если так, почему же она не боится? Она чувствует смущение, может быть, стыд. В какое жалкое создание она превратилась! Одинокая женщина, радующаяся присутствию призрака! К тому же голос не страшный, а тихий и нежный. В словах нет Печали, только определенность, нет скорби — лишь решимость.

И посещавшие ее образы несли не грусть, а радость, жизнь, обогащенную такой сильной любовью, что Мэри-Кейт чувствовала ее отголоски даже сейчас.

Она не обладала даром ясновидения и никогда не принимала всерьез сказки и колдовство. Да, возможно, она была немного суеверна, однако не испытывала судьбу, не говорила о том, чего не понимала. Мэри-Кейт не хотела иметь ничего общего с потусторонним миром, с явлениями, которые не могла объяснить, с головными болями, видениями и приносимым ветром шепотом.

Надо забыть это происшествие, непонятные, тревожные грезы и впечатление, которое произвел на нее Арчер Сент-Джон. Вернись к своим заботам, забудь о пропавших женах, чужих краях и разговорах между Алисой Сент-Джон и ее мужем.

Полли сообщила множество подробностей о графе Сандерхерсте, включая титулы и размеры огромного богатства. От Полли Мэри-Кейт узнала и о том, что Алиса Сент-Джон исчезла год назад. Поговаривали, что она прячется от мужа, сбежала на континент с другим мужчиной, а может, ищет спасения от церкви или от семьи. Но похоже, ни одна из версий не соответствовала действительности. Богатые и знатные женщины не отказываются ни с того ни с сего от всех преимуществ, вытекающих из богатства и знатности. А если они совершают подобную глупость, подумала Мэри-Кейт, значит, заслуживают своей участи.

Мир, который ей снился, искушал, словно медленно приоткрывающееся окно: «Подойди и загляни. И посмотри, чего ты лишена». Арчер Сент-Джон заворожил ее, он занимал все ее сны. Казалось, в воздухе вокруг нее витало его присутствие. Этот человек достоин обожания даже на расстоянии.

Граф. Дворянин. Пэр. Человек богатый и влиятельный. Неподходящий герой для твоих грез, Мэри-Кейт. Может, замужество и поставило ее на ступеньку выше, но в душе она, наполовину ирландка, осталась простой крестьянкой. Смешно рассчитывать на что-то другое.

Увы, она не могла не вспоминать его! Он не обладал красотой, по меркам высшего света, — резкие черты лица, глубоко посаженные глаза. Лицо у него было широкое, нос с горбинкой, квадратный подбородок и слишком высокие, по мнению романтически настроенных дам, скулы. Его телосложение вряд ли могло заставить женщину затаить дыхание — мускулистые, крепкие ноги, плечи и грудная клетка широковаты, чтобы считать их гармонично развитыми. Он был выше всех мужчин, которых она видела гуляющими с дамами по Бонд-стрит. И волосы у него не светлые, что считается привлекательным, а черные и густые, не завитые, как сейчас очень модно, а прямые и довольно длинные. Он не носил бороды, его подбородок был чисто выбрит — явная странность, когда большинство мужчин тщательно ухаживают за растительностью на своих лицах.

И все же она навсегда запомнила Арчера Сент-Джона из-за его глаз. Жгуче-черные, не освещенные надеждой, непроницаемые, как беззвездная ночь, они очаровали Мэри-Кейт во сне еще до того, как она наяву разглядела в них ум и юмор и отголосок чего-то еще — темного и неясного.

В последний раз она видела его из окна гостиницы. Он стоял у экипажа и выглядел так, как и полагается выглядеть перед путешествием человеку благородного происхождения, обладателю большого состояния. Однако ей он показался мальчиком, укутанным по зимней погоде и ожидающим товарища, чтобы поиграть в снежки. Он ранил ее в самое сердце.

«О, Мэри-Кейт, ты никогда не просила луну с неба, так не начинай сейчас! Ты никогда больше его не увидишь, оно и к лучшему. Какой прок желать того, чего не можешь получить? Почему же он тронул тебя, до жалости, до боли?»

Она захотела дать ему нечто большее, чем простую благодарность, каким-нибудь образом выразить свои чувства к нему: интерес, уважение, восхищение и даже едва уловимое страстное желание. Мэри-Кейт знала, что никогда его не забудет, пусть даже они больше не встретятся. Возможно, он навсегда поселится в ее снах.

Она не могла подарить ему ничего ценного — ни безделушки, сделанной своими руками, ни сплетенного из своих волос шнура. Ничего, кроме предчувствия, которое переполняло ее сердце и постоянно напоминало о себе.

Так или иначе Джереми примет во внимание ее просьбу. Только это она и могла подарить Арчеру Сент-Джону. Голос его жены, предупреждающей об опасности. Предостережение.

Ведь ничего такого не случится? Однако в жизни постоянно происходят события, которые не должны происходить. Вот и она очутилась здесь именно по этой причине. На первый взгляд деревушка казалась заброшенной. Несколько ветхих домов стояло вдоль дороги, еще несколько развалюх примостилось вокруг поля неподалеку. Мэри-Кейт наверняка пропустила бы это поселение, если бы не сгорбленный старик, который стоял у забора, опираясь на мотыгу. В ответ на ее вопрос он молча показал на север.

Девушка постучала в первую дверь. Ей открыла женщина примерно ее возраста; на руках она держала ребенка, другой цеплялся за ее юбку. Одежда у них была одинаковая — младенец, ребенок постарше и мать носили запачканные балахоны, выкрашенные орехом, только на женщине был еще и коричневый фартук. На лицах всех троих, несмотря на разницу в возрасте, застыло одинаковое выражение лица — настороженное. Здесь царили бедность и плохо скрываемая безнадежность, однако обитатели дома выглядели здоровыми и розовощекими. Мэри-Кейт хотела сказать им, что есть гораздо худшие места для бедняков, чем эта тихая деревушка. Лондон, например, где неимущие живут в нищете и грязи. Но она ничего не сказала, даже не улыбнулась, а спросила, не знает ли женщина, где живет Элеонора О'Брайен. Хозяйка бросила на нее быстрый взгляд и указала направление.

Через несколько минут Мэри-Кейт нашла свою мать.

Мэри-Кейт стояла и смотрела на маленький каменный крест, отмечавший место захоронения. На нем были старательно выбиты имя и фамилия: Элеонора О'Брайен. Так вот ответ на ее вопрос, разгадка тайны? Никакого ответа, и тайна по-прежнему скрыта во мраке.

Сколько она уже стоит здесь? Мэри-Кейт не знала. Когда заболели ноги, молодая женщина села в изножье могилы, не сводя глаз с каменного креста, покрытого лишайником. Прошли, наверное, годы, если камень успел зарасти мхом. И все это время она ничего не знала.

— Значит, ты — Мэри-Кейт?

Она обернулась на звук мужского голоса и увидела высокого мужчину, который, по всей видимости, был одним из ее братьев. Он походил на отца овалом лица, широкими плечами. На этом сходство заканчивалось. Глаза смотрели неприветливо, губы не улыбались.

— А ты — Дэниел.

Второй из ее старших братьев, в ту ночь он был уже почти взрослым. Его она любила меньше всех остальных. Но разве сестра может испытывать подобные чувства? Или страх, тихонько заползавший в душу?

— Зачем ты приехала, Мэри-Кейт? У меня нет денег для тех, кто сам может себя прокормить.

Слова прозвучали враждебно, квадратная челюсть словно бросала вызов всему миру. Ни тепла, ни братской нежности — ничего общего между ними, кроме воздуха, которым оба дышали. Их родственная связь не более чем случайность, о прочности кровных уз здесь говорить не приходилось. Он смотрел на нее не мигая, похожий на двуногого мастиффа. Бледное солнце освещало его светлые волосы.

Мэри-Кейт поднялась и отряхнула юбки.

— Я приехала, чтобы найти свою семью. По-моему, этого достаточно.

— Тебе лучше вообще забыть, что ты О'Брайен, Мэри-Кейт.

— Ты достаточно ясно дал это понять, Дэниел. — Девушка обернулась и снова взглянула на могилу. — Неужели она меня так ненавидела?

Его смех поразил ее, не потому, что прозвучал в этом месте, а потому, что оказался таким безрадостным.

— Спроси, почему небо голубое, а трава зеленая, Мэри-Кейт. Да и какое это имеет значение?

В ответ на ее взгляд он снова рассмеялся, глаза его были так же холодны, как и смех.

— Ты вообразила, что старая карга встретит тебя со слезами радости? Станет обнимать и приговаривать, что скорбела о тебе все эти годы? Считай, что тебе повезло, Мэри-Кейт, ты от нее освободилась.

— Мне было десять лет, Дэниел. Я была слишком мала и ничего не знала о жизни.

— Но ты выжила! — Его взгляд скользнул по ее мягкому синему плащу и черному шелковому платью. — А Томми нет. Она забила его чуть не до смерти. Он умер от легочной заразы, но мы-то знали: он умер от побоев. Она отдала Роберта и Алана в подмастерья, когда им было восемь, и не сказала ни слова, когда ее отец приковал четырех младших к плугу и заставил тянуть его вместо ломовых лошадей. Она даже не заметила, что тебя не стало, или ты думаешь, она тосковала о тебе — своей единственной дочери? — Он злобно усмехнулся.

— А остальные?

Неужели все братья похожи на этого? Грубые и черствые, как ее мать?

— Разбежались на все четыре стороны, Мэри-Кейт, подальше от этого места.

— А дядя Майкл?

Майкл, младший брат отца, приехал с ним из Ирландии и пошел на флот, потому что, по его словам, не мог находиться вдали от моря. Отец шутил, что Майкл чувствует себя в океане в своей стихии, — на суше не было человека, более неуклюжего, чем он. Дядя Майкл изредка навещал их, и каждый его приезд превращался в праздник.

— Наша мать не поощряла его визитов, Мэри-Кейт. Семь лет назад она сказала, чтобы он больше сюда не являлся. Он так и поступил. Больше я ничего не знаю.

А может, и знает, да не хочет говорить. Дэниел шагнул к ней.

— Возвращайся откуда пришла, Мэри-Кейт. Мечтай, если хочешь, о матери, которая у тебя могла быть, но не обманывай себя — твоя мать не святая. Благодари Господа за то, что ты избавилась от этой жестокой, злобной женщины.

— Она об этом позаботилась.

— Нет, Мэри-Кейт, не она.

Его взгляд стал задумчивым, улыбка немного потеплела, но холодок остался.

— Мы все решили, что она станет наказывать тебя больше других, потому что ты была очень похожа на па и была его любимицей. Ты слишком много мечтала, слишком горевала по отцу и не обращала внимания на очень многое. Во всем ты можешь винить только нас. Она подумала, что ты убежала, и это был единственный способ спасти тебя.

Ее взгляд, видимо, пробудил в нем глубоко запрятанные братские чувства, потому что он провел по ее щеке пальцем.

— Поэтому тебе и пришлось повзрослеть немного раньше, Мэри-Кейт. Ты связала свои надежды с обретением семьи, которая любила бы тебя. После смерти па мы никогда уже не были семьей, Мэри-Кейт, поэтому искать нечего. Иди своей дорогой, обзаведись семьей. А здесь тебе не место.

С этими словами он повернулся и пошел прочь с маленького кладбища.

«Здесь тебе не место!»

Долгие годы она верила, что есть родные, которые хотят узнать, где она, удостовериться, что она жива и пытается разыскать их.

Но здесь, в деревне Денмаут, их не было.

Она сидела, обхватив руками колени; потертая котомка стояла у ее ног. Но ты выжила. А какой ценой, Дэниел? Никого и ничего рядом, только голос в памяти. Что-то в груди — сердце? — наполнилось болью.

Услышав шорох листьев, Мэри-Кейт насторожилась Дэниел возвращается, чтобы убедиться, что она ушла?

— Могу я хотя бы переночевать? Под открытым небом спать слишком холодно, а до ближайшей гостиницы добрых четыре часа пути.

Ей ответил голос, который она никогда не рассчитывала больше услышать:

— Какой пафос, мадам! Какая замечательная реплика! Однако в настоящий момент ваша мольба ничуть не смягчает моего гнева.

Она обернулась и увидела Арчера Сент-Джона — ангела мести в черном пальто и с ледяной, как у ее брата, улыбкой, только не безразличной, а полной ярости.

Как странно, он появился вовремя, а его злость имеет не больше значения, чем листья на земле. Она вздохнула, словно впервые за неделю как следует наполнив легкие воздухом, ощущая освобождение от бремени ожидания. Так вот чего она ждала? Его появления? Значит, исчезнет чувство, будто она что-то забыла сделать?

— Вас было до смешного легко найти, мадам. Ваша хитрость выглядела бы убедительнее, если бы вы постарались скрыть от окружающих, куда направляетесь. Маленькая служанка в гостинице просто лопалась от сведений о вас.

— Я больше никогда не ожидала вас увидеть.

— Ну разумеется, мадам. Часть игры. Я очень хорошо понял: подманим его поближе, разбрасывая обрывки сведений, как крошки в лесу. Он пойдет по следу, глупец, потому что ему отчаянно нужны эти сведения. Что ж, я заглотил наживку. Какая меня ждет награда?

Мэри-Кейт в смятении свела брови, он нахмурился.

— Это был ваш любовник или просто знакомый? — спросил он, глядя в ту сторону, куда ушел Дэниел. — Судя по выражению вашего лица, свидание было далеко не нежным. Вы поссорились?

— Это мой брат, — тихо проронила девушка.

— А мне казалось, у вас нет родных, мадам, или это просто еще одна ложь?

Мэри-Кейт молчала. Что сказать, чтобы смягчить его гнев? Да и почему она должна что-то объяснять?

— Ну же, вам нечего сказать?

Прошла еще минута в молчании. Лист опустился на землю, сердито заверещала белка, но они так и не сказали ни слова.

— Можете оставить при себе свои тайны, мадам, — наконец заговорил Сент-Джон, словно вынося приговор. — От вас мне нужно только одно. Местонахождение моей жены.

— Что?!

— Не пытайтесь уйти от ответа, мадам. Ваши широко раскрытые невинные глаза не оказывают на меня никакого действия. Где Алиса?