Деми

Моя сестра берет меня за руку, когда мы идем по залу мемориального госпиталя Рикстон Фоллс рано утром. Я не уверена, пытается ли она забрать часть моих сил или, наоборот, передать свои.

— Он находится в очень плохом состоянии, — говорю я, прежде чем мы подходим к двери палаты. — Приготовься. Ты вряд ли узнаешь его.

Она вдыхает и встречает мой остекленевший взгляд.

— Я готова.

Далила невзлюбила Брукса с первого взгляда. Она считала его претенциозным и высокомерным. Хотя моя сестра не склонна сразу же сближаться с большинством людей, которых встречает. Иногда она производит впечатление холодной и бесчувственной, но я убеждена, что внутри мягкая и нежная. Но после того как Далила теплеет к кому-то, то, как правило, преданна уже до конца.

Вот почему я не решаюсь сбросить на нее бомбу сейчас.

Далила любит Брукса.

Почти так же, как когда-то любила Ройала.

Мы заходим в палату, и я слышу, как она начинает задыхаться позади меня.

— О, Боже мой, — она проходит мимо меня, встает на колени у постели Брукса и берет его за руку. Далила шумно выдыхает. — Он даже не похож на себя, — она прижимается щекой к его безжизненным пальцам. — Что говорят врачи? — спрашивает она.

— Ничего нового с момента нашего последнего разговора, — я занимаю место в углу, и даю Далиле момент побыть с ним. — В основном, просто ждут, когда спадет отек.

— О, хорошо. Ты здесь, — как обычно «при полном параде», с совершенной прической и макияжем, Бренда Эбботт залетает в палату. За эти годы я узнала, что Эбботты никогда не покидают дом, не выглядя лучше всех, независимо от ситуации.

— Нет никакого оправдания, чтобы выглядеть как неряха, — сказал однажды мне Брукс, когда я попыталась покинуть дом в спортивках и футболке.

Я собиралась заправить свою машину.

Бренда устремляется ко мне, целуя в каждую щеку, затем переводит взгляд на покалеченного сына.

— Доброе утро, Далила, — Бренда посылает теплую улыбку с грустным взглядом. — Вернулась с учебы?

— Я прилетела вчера вечером, — говорит сестра. — Как только узнала, сразу забронировала первый билет до дома.

— Такая милая девушка, — Бренда кладет руку на щеку моей сестры. — Если бы у меня был еще один сын, он бы женился на тебе.

Далила отворачивается, явно польщенная. Она не из тех, кто выходит замуж, но Бренда не знает об этом. Я удивлюсь, если кто-нибудь усмирит мою сестру и погонит под венец.

В такт биению сердца Брукса пищат приборы, создавая постоянный саундтрек к нашему разговору. Мы всего лишь три женщины, которые, натянув улыбки на свои лица, ради друг друга делают вид, что все будет в порядке.

Я скрещиваю ноги и смотрю в окно. Из окна палаты открывается прекрасный вид на пруд Мейера. В теплое время года сотни уток слетаются туда. Мы привыкли гулять по этому месту и бросать им кусочки черствого хлеба. Брукс любил смотреть, как они борются за еду. Он бросал маленький кусочек в группу из нескольких десятков уток и смотрел на них. Я всегда кидала хлеб к встревоженным уткам, которые держали дистанцию. Они заслужили это также, как и другие.

Оглядываясь назад, трудно сказать, когда все пошло не так. Несмотря на каждый из наших недостатков и несовершенств, я думаю, что мы были когда-то счастливы.

Возможно, Брукс почувствовал отдаленность с моей стороны? Мое равнодушие? Возможно, он мог бы сказать, что я не была полностью погружена в нас, и решил дезертировать с корабля, прежде чем это стало слишком поздно? Возможно, все это моя вина. Возможно, я уничтожила нас.

Мы должны были пожениться в день Святого Валентина. Праздник выпадал на воскресенье в этом году, так что наша свадьба должна была состояться тринадцатого. Я настаивала на том, что тринадцатое — несчастливое число, но Брукс опроверг мое утверждение. Он думал, что я была милой. А потом он обвинил меня в попытке отложить свадьбу в третий раз.

— Дорогуша, ты слышала, что я сказала? — Бренда Эбботт смотрит на меня через всю палату. Далила тоже.

— Простите, — я прочищаю горло. — О чем вы говорили?

— «Вестник Рикстон Фоллс» хотел бы взять у нас интервью для первой страницы, — Бренда проводит рукой по волосам, подстриженным в стиле боб. Прическа выглядит новой. — Я разговаривала с репортером этим утром, но в редакции хотели бы поговорить и с тобой тоже. Я сказала им, что спрошу тебя, и что это случится только тогда, когда ты будешь готова.

— Я пойду с тобой, — Далила поднимается. — Ты не должна проходить через это одна.

— О, эмм, — мой взгляд мечется между ними. Это будет сложно — дать интервью, когда я все еще переживаю свои собственные эмоции, но я не могу отказаться. — Да, конечно.

— О, мой дорогой ангел, — Бренда кладет руку на грудь и наклоняет голову. — Спасибо. Это будет так важно для Брукса, знать, что мы отказались терять надежду.

— Где репортер сейчас? — спрашиваю я.

— Она ждет в холле рядом с торговыми автоматами на нашем этаже, — говорит она. — Зеленая блузка. Длинные светлые волосы. Ее зовут Афтон, вроде бы. Очень приятная молодая леди.

***

— Вы, должно быть, Афтон? — несколько минут спустя я подхожу в холле к женщине в шелковой блузке приглушенного зеленого цвета. Блузка заправлена в черную юбку-карандаш, и когда женщина поднимается, то возвышается надо мной, стоя в лакированных туфлях. Бриллиантовая брошь в форме двух взаимосвязанных букв «К» и «С» прикреплена к лацкану блузки. Репортерша протягивает руку с теплой улыбкой, словно боится меня.

Может быть, она не очень хороша в такого рода вещах? Я полагаю, что она тренировалась, чтобы не оказаться слишком возбужденной, что вполне понятно, учитывая тему ее интервью.

— Это я, — говорит женщина. — Деми Роузвуд, я полагаю?

Я киваю, встречая ее рукопожатием. Оно слабое, и я не могу не потерять каплю уважения к ней. По крайней мере, она могла бы крепко пожать мне руку. Это выглядит как неуверенность в себе, несмотря на то, что, судя по ее внешнему виду, Афтон явно умеет держать себя в руках.

— Там есть небольшая комната, которую мы можем использовать, — женщина указывает за стойку регистрации, и я следую за ней, в то время как Далила идет за мной. Репортерша пахнет так, словно прошла в универмаге по парфюмерному отделу — увядший коктейль из приятных нечетких ароматов.

Мы присаживаемся за столик в комнате, которую, по-видимому, персонал использует во время перерыва. Торговый автомат жужжит в углу рядом с протекающей кофеваркой. Афтон кладет телефон на стол между нами, прочищает горло и суетится с блестящими светлыми локонами, прежде чем усесться.

— Вы репортер «Вестника»? — не я должна начинать разговор, но она, кажется, нервничает. Предполагаю, что она новичок в этом или просто стесняется.

Афтон улыбается, мягко прочищая горло, и нажимает кнопку записи на своем телефоне.

— Мой редактор хочет, чтобы я взялась за историю Брукса, — говорит она. — И его последующее восстановление. Я думала, что было бы хорошо начать с его матери, а потом она предложила мне поговорить с вами, так как он ваш жених.

Репортерша говорит слово «жених», словно это оставляет горький привкус у нее во рту. Неблагополучный брак, возможно? Она относится к тому типу девушек, которые слишком-красивы, чтобы осесть и завести семью? Она неотрывно смотрит на меня своими зелеными глазами.

— Как вы держитесь? — спрашивает она. — И как вы относитесь к прогнозу его состояния?

— Его состояние не очень хорошее, — говорю я. — И я понимаю и принимаю это день изо дня. Мы все понимаем.

Афтон мягко барабанит по столу пальцами с идеальным маникюром серо-коричневого цвета. Женщина смотрит на меня, но это выглядит так, будто она смотрит сквозь меня. Я не думаю, что ей хочется здесь находиться. Кажется, ей надоела эта история. Могу поспорить, что она из тех женщин, которые скорее бы рассказывали о новостях большого города, а не маленького городишки.

Или о покупках.

Репортерша выглядит как девушка, которая проводит несколько часов в торговом центре каждую субботу.

— О прогнозе… — бормочет она.

— Разве Бренда не рассказывала? — спрашиваю я.

— О, гм, — Афтон начинает бормотать и останавливается. — Иногда два человека могут рассказать очень разные версии одной и той же истории. Всегда хорошо иметь больше, чем одно мнение, и мы не берем интервью у его врачей.

— Мне очень жаль, но моя сестра на самом деле не в том состоянии, чтобы говорить об этом прямо сейчас, — Далила тянется к телефону Афтон и останавливает запись. — Я не уверена, что вы хотите услышать что-либо из этого, не правда ли? Она разваливается, ясно? Посмотрите на нее. Деми прямо сейчас имеет дело с большим количеством проблем, что вы и представить себе не сможете, и последнее, что бы ей хотелось сделать, это вываливать свои чувства какой-то репортерше, которая явно не хочет даже быть здесь.

— Далила, — я прочищаю горло.

— Извини, — сестра поворачивается ко мне. — Каждая секунда здесь — это потерянное время без Брукса. Ты должна быть там, где ты хочешь быть прямо сейчас, Дем. Каждая минута дорога.

Афтон поднимается, проводя рукой вниз по своей юбке-карандаш и тянет ее за край вниз.

— Мои извинения, мисс Роузвуд, — говорит она. Затем встречается взглядом с моей сестрой. — Я не хотела вас расстраивать. Или вашу семью. Я надеюсь, вы понимаете, что я выполняла свою работу.

— У вас есть визитка? — спрашивает Далила. — Она сможет вам позвонить, когда будет готова поговорить об этом. Ну а пока мы просим дать нашей семье некоторое пространство.

Афтон открывает свой клатч, достает визитку и передает через стол. Далила берет ее и засовывает в задний карман джинсов, прежде чем положить руку мне на плечо и вывести оттуда.

— Ты не должна делать это, ты же знаешь, — говорю я сестре, когда мы направляемся в палату Брукса. — Ты не должна всегда приходить ко мне на помощь.

— Эта девушка раздражает, — фыркает Далила. — Она была настолько непрофессиональной. Даже не была заинтересована в том, что ты ей говорила. А ее вопросы? Как ты себя чувствуешь? Туше. Это было грубо с ее стороны, тратить твое время на такое.

Когда мы возвращаемся в палату Брукса, Бренда сидит с его стороны и говорит что-то ему на ухо, будто ее сын вовсе не в коме. Она крутится в своем кресле, когда мы заходим, и поднимает свою руку к щеке, смущаясь.

— Боже мой. Врачи сказали, что, возможно, он слышит меня, — она хихикает. — Я предполагаю, что это звучит глупо, сидеть здесь и рассказывать ему о том, что я планирую приготовить на обед ко Дню Благодарения, но я подумала, если напомню ему, как сильно он любит мою фаршированную запеканку, может, это даст ему стимул, чтобы очнуться.

Мы с Далилой обмениваемся взглядами.

Бренда скользит руками вокруг Брукса и гладит его плечи.

— Ну, Брукс, — говорит она, — твоя красотка невеста уже здесь, так что я собираюсь улизнуть и сделать несколько телефонных звонков. Думаю, выпью кофе. Леди желают чего-нибудь?

— Нет, спасибо, — отвечаю я.

Даже перед лицом трагедии Бренда Эбботт не может отключить свою заботу о других людях. Она всегда одета с иголочки; увидев ее, вы бы не сказали об этой женщине, что ее девяностолетний муж прикован к постели в загородном поместье, а единственный ребенок борется за свою жизнь. Я могу только уповать на то, что, когда стану старше, буду хотя бы наполовину такой же сильной, как эта женщина.

Бренда выходит, и ее каблуки цокают по плитке.

— Он очнется до Дня Благодарения, — говорит Далила.

— И откуда ты это знаешь?

Она пожимает плечами.

— Если ты веришь во что-то достаточно сильно, иногда это становится реальностью.

Я указываю на приборы Брукса.

— Не думаю, что это работает таким образом.

В палату входит один из многих врачей Брукса с медсестрой, которая начинает сыпать статистикой. Они останавливаются рядом с компьютером в углу, а затем переходят к постели Брукса.

— Как он сегодня? — спрашиваю я, когда они проверяют его.

— Мы видим кое-какие улучшения, — у врача волосы цвета чистого снега, а на бейджике написано «Эд Сандерсон, доктор».

Этот доктор хорошо квалифицирован, и он явно не любитель поболтать. Но мне пофиг на манеры человека, если он знает свою работу.

— Мы собираемся сделать еще одно КТ (Примеч.: Компью́терная томография — метод послойного исследования внутреннего строения органа) и ЭЭГ (Примеч.: ЭЭГ — чувствительный метод исследования, который отражает малейшие изменения функции коры головного мозга и глубинных мозговых структур, обеспечивая миллисекундное временное разрешение) на этой неделе.

— О, хорошо, — говорю я, отойдя от кровати Брукса, чтобы предоставить им лучший доступ.

Далила садится в кресло у окна, судорожно что-то набирая в своем телефоне. Если бы это была любая другая ситуация, я бы подшутила над ней за это. Я бы дразнила ее о переписке с мальчиком или спросила, намечается ли у нее свидание. Капля чего-то нормального не помешала бы прямо сейчас. Скорее всего, Далила информирует Дафну, находящуюся в Париже, держа ее в курсе каждой мелочи происходящего.

Постоянный писк аппаратов, поддерживающих жизнь Брукса, возвращает меня прямо в центр этой новой реальности.

— Ты не должна оставаться здесь весь день, — говорю я сестре. — Если хочешь вернуться домой, это нормально.

Она прищуривается и морщит нос.

— Я проделала весь путь сюда из Чикаго, чтобы быть здесь, а ты хочешь, чтобы я ушла?

— Нет, нет, — отвечаю я быстро. — Конечно я хочу, чтобы ты осталась. Я просто говорю, если у тебя есть другие дела, то ты можешь идти, не чувствуя себя плохо из-за этого.

— Что может быть важнее этого? — она снова щурится. — Ты ведешь себя так, будто Брукс восстанавливается после разрыва селезенки, и его отпустят в течение нескольких дней.

Разве?

Врач и медсестра покидают палату без объяснений о его состоянии. И я понимаю почему. Бренда получает всю информацию. Я не жена Брукса. Законно я не могу принимать какие-либо решения о его медицинской помощи. С юридической точки зрения я не имею никаких прав.

— Я забочусь о нем, — говорю я сестре, хотя ощущается это, как напоминание самой себе.

Далила хмурится.

— О чем это ты? Никто не говорил, что ты не заботишься о нем.

— Ты сказала, что я веду себя слишком спокойно, а это означает, что я не забочусь о нем. Поэтому я говорю тебе: я забочусь.

Сестра хватает журнал и раскрывает его на середине. Отсюда я могу заметить, что это журнал о дизайне интерьера, и я уверена, что это Бренда оставила его здесь. Они делают косметический ремонт в их доме, и она рассматривает журналы для создания идей.

— Я не знаю, Дем. Просто помню, как ты испугалась, когда Ройал ушел много лет назад, — она переворачивает страницу, сканируя глазами объявления о деревянной мебели. — Я имею в виду, ты ведь любишь Брукса достаточно, чтобы провести остаток своей жизни с ним, а сейчас ты просто принимаешь все это так спокойно. Я ожидала, что ты будешь разваливаться немного больше, вот и все.

— Беспокойство не заставит его проснуться. Нет ничего плохого в попытке остаться сильной, ведь так?

Далила встает, закрывает журнал и швыряет его в сторону.

— Я не должна была ничего говорить. Я пришла сюда не для того, чтобы критиковать, как ты ведешь себя. Мне очень жаль, — она прижимает руку к груди. — Я здесь для тебя. И Брукса. И я буду здесь, когда он проснется и когда поведет тебя к алтарю.

— Спасибо, — я сажусь возле Брукса и прикасаюсь к его руке, чтобы понять, почувствую ли что-нибудь. Его ладонь теплая.

И это все, что я чувствую.

Теплота. И больше ничего.

— Иногда я думаю, что Брукс был послан Вселенной за все, что сделал Ройал, — размышляет Далила, покусывая губу.

— О чем ты говоришь?

— Мы не знали, почему Ройал ушел. Но, возможно, это не имеет значения. Может быть, ты просто должна была быть с Бруксом, и если бы Ройал застрял рядом, этого никогда бы не случилось.

— Я так не думаю.

— А я думаю, — сестра снова садится. — Все происходит неслучайно. Жизнь — это один огромный ряд домино.

Ее аналогия не подходит мне. Мне нужно знать, что случилось. Я отказываюсь соглашаться с каким-то клише.

— Во всяком случае, я не думаю, что судьба забрала бы Ройала и дала тебе Брукса, если бы вы были предназначены друг для друга, чтобы провести остаток своей жизни вместе.

Букет из ярко-розовых маргариток стоит на окне в палате Брукса. Не понимаю, как я их не замечала раньше, и я не уверена, откуда они появились, так как в больнице не позволяют приносить цветы в реанимацию. Держу пари, Бренда пронесла их. Цветы — ее слабость. Она любит их все без разбора.

В отличие от Брукса.

Маргаритки напоминают мне о борьбе, которая возникла у нас месяц назад во время выбора цветов для свадьбы. Я хотела маргаритки в ярких оттенках оранжевого, желтого и розового. Брукс сказал, что их слишком много. И смотреться они будут дешево. Он настаивал на пионах, хотя я говорила ему, что в феврале не сезон для них. Брукс настаивал, чтобы их прислали из Израиля, что стоило бы десятки тысяч долларов.

Мы боролись до конца дня.

И борьба за цветы привела на следующий день к борьбе за свадебный торт. Брукс хотел классический белый с малиновой начинкой, утверждая, что это традиция Эбботтов. Я хотела немецкий шоколад с начинкой из кокосового ореха. Что-то непривычное и неожиданное. Мое предложение о разных слоях осталось не услышанным.

Оглядываясь назад, могу сказать, что подобное всегда было способом Брукса достичь желаемого. Он был не в состоянии пойти на компромисс. Он хотел получать то, что желал, и всегда добивался этого тем или иным путем.

После борьбы за торт, Брукс извинился за то, что был «женихом-монстром» и утверждал, что это было из-за переживаний, ведь он хотел, чтобы наша свадьба была совершенной. Его мать уже пригласила около пяти сотен гостей, и это не считая гостей со стороны Роузвудов. Брукс целовал мои руки в ту ночь и снова извинялся, он притянул меня в свои объятия и описал самую красивую зимнюю свадьбу, что я когда-либо могла себе представить.

И я простила его.

В сотый раз.

Как дура.