Рано утром в понедельник мы выехали из Вакунаи. Наш трактор тащил за собой огромный прицеп, который выглядел очень внушительно. На его платформе было сложено все наше снаряжение и припасы, а наверху восседали мы сами: Дэвид Бретертон, Соуи, полицейский Покикуина и я. Четырнадцать остальных участников экспедиции из числа местных жителей вышли из города пешком примерно на час раньше. В воздухе висела густая туманная мгла, и вскоре начал моросить дождь.

Дэвид Бретертон был молод, но не по годам рассудителен. К тому же за четыре года работы на Бугенвиле он приобрел определенный административный опыт. По весу Дэвид был несколько тяжелее, чем ему хотелось бы, зато отличался легким характером и обладал чувством юмора. Во всяком случае, он выражал надежду, что экспедиция поможет ему похудеть, поскольку дорога нам предстояла дальняя и тяжелая: берега реки Аита, протекающей к северу от Вакунаи, отнюдь не приспособлены для воскресных прогулок.

При нашем приближении во все стороны разлетались испуганные ревом трактора стаи белых какаду. А когда мы въехали в густые джунгли, окружающие поселок, к какаду присоединилось еще несколько пород попугаев, а также птицы-носороги.

Уже несколько ночей подряд лил дождь, он основательно размыл дорогу, и, хотя она вся поросла травой, в любой момент мы могли застрять. И мы действительно застряли. Пришлось слезать, сгружать с прицепа снаряжение, подкапывать землю, снова грузить вещи на прицеп и двигаться вперед. Было ужасно скользко, а дорога становилась все хуже и хуже и все круче поднималась вверх. Наконец мы окончательно выдохлись. Нам надоело поминутно спрыгивать на землю и карабкаться на прицеп, и мы решили дальше идти пешком, призвав на помощь нескольких носильщиков из ближайшей деревни. А трактор с водителем отправили обратно в поселок.

Около пяти часов вечера мы добрались, наконец, до деревни Новая Покойя, но отдохнуть там было негде, и нам не оставалось ничего иного, как идти дальше к реке Аита, на берегу которой находится Старая Покойя. До нее было не меньше двух часов ходьбы, а темнело здесь сразу же после пяти.

Я бы не сказал, что это путешествие в кромешной тьме было легким и приятным. Сначала мы шли то вверх, то вниз вдоль длинного горного хребта. У нас были карманные фонари, но джунгли обступали нас сплошной черной стеной, а тропа словно вся состояла из одних ухабов. Мы перелезали через узловатые корни деревьев и скользкие, как лед, камни и, наконец, добрались до того места, где горный хребет, поросший девственным лесом, отвесно обрывался вниз, туда, где с шумом несла свои воды Аита. Мы стали осторожно спускаться по склону обрыва, спотыкаясь и скользя, и, чтобы не упасть, изо всех сил цеплялись за лианы и веревки из тростника, протянутые местными жителями между деревьями. До реки мы добрались только к семи часам вечера, так как из-за темноты двигались очень медленно. Здесь, на берегу, мы стали дожидаться носильщиков.

Я зажег фонарь и начал искать переправу, но нашел только голый изогнутый древесный ствол, перекинутый с одного берега на другой. Как оказалось, это и есть переправа.

Сам не знаю, как мне удалось перебраться через дикую, бурную реку, о глубине которой я не имел ни малейшего представления. Я балансировал на стволе, вцепившись одной рукой в Соуи, а другой — в полицейского Покикуину. На ногах у меня были туфли, так что сохранять равновесие мне было гораздо труднее, чем двум моим помощникам, которые предпочитали ходить по лесу босиком. Свет фонаря скользил по бурлящему потоку, с ревом несущемуся через огромные валуны. Там и сям в нем мелькали покрытые пеной стволы деревьев.

Вдруг я почему-то вспомнил о крокодилах и акулах, но прежде чем эти не совсем приятные мысли окончательно парализовали мое чувство равновесия, я ощутил твердую почву под ногами. Мы немного передохнули и пошли дальше, почти ощупью пробираясь в кромешной тьме.

По дороге я видел несколько светящихся грибов. Их шляпки были похожи на зеленоватые огненные шары. Как только я осветил их, они перестали фосфоресцировать, и луч фонаря выхватил из окружающего мрака весьма заурядные грибы — серовато-коричневые, сморщенные и совсем некрасивые.

Несколько островитян, давно ожидавших нашего прибытия, вышли нам навстречу с горящими факелами из бамбука и сухой травы. Вскоре мы услышали женские голоса и, когда джунгли расступились, увидели небольшую поляну. Здесь было устроено несколько навесов, весело горели костры, а вокруг костров сидели люди и разговаривали. В дальнем конце поляны стояло несколько домиков из пальмовых листьев и бамбука. Туда мы и направились, чтобы немного отдохнуть.

Следом за нами на поляну вышли носильщики со всем нашим снаряжением, уложенным в металлические ящики, которые они по двое несли на шестах.

На другое утро полицейский капрал устроил смотр своему воинству. Он стоял голый по пояс, мускулистый и сильный, как медведь, в черном берете с эмблемой администрации, в черной набедренной повязке и с винтовкой армейского образца в руке. А его подчиненные маршировали взад и вперед по семь человек в шеренге. Время от времени капрал делал им замечания.

Как только взошло солнце, один из полицейских установил посреди лагерного плаца высокую мачту. Отряд стал по стойке «смирно», и на вершине мачты взвился австралийский флаг с созвездием Южного Креста и восьмилучевым британским крестом в верхнем углу. Мы молча стояли целую минуту, устремив взгляд на флаг. Он лениво развевался под легким дуновением утреннего ветерка, а его красный и синий цвета резко выделялись на фоне розовеющего неба. Эта торжественная церемония, повторившаяся после захода солнца при спуске флага, происходит каждый день во всех деревнях и селениях, дабы их жители чувствовали себя частью великого Британского содружества и помнили, что Содружество печется о них денно и нощно, хотя им и суждено было родиться в этом отдаленном уголке земли.

В наших взаимоотношениях с жителями деревень иногда возникают трудности. Прием, который нам оказывают в той или иной деревне, зависит от многих обстоятельств. Например, наше прибытие может совпасть с празднеством. Многое зависит и от того, что думает на этот счет шаман, ибо шаманы до сих пор пользуются на Бугенвиле большим влиянием.

Но самое главное — это какую репутацию снискал себе среди населения данный представитель администрации и с какой целью он приехал. Если местные жители считают его пребывание нежелательным, даже самые миролюбивые из них сделают жизнь незваного гостя невыносимой. Я немало поездил по Новой Гвинее и испытал это на собственной шкуре.

Мы прибыли в долину реки Аита, чтобы сделать перепись населения, осмотреть больных, произвести некоторые этнографические и социологические исследования, а также решить кое-какие спорные вопросы.

В основном моя работа не отличалась от того, что мне приходилось делать на Новой Гвинее. Однако здесь мы имели дело с другой расовой группой, да и окружающая обстановка была другая. Бугенвильцы великолепно сложены, а кроме того, они гораздо крупнее, чем папуасы-горцы, которых я лечил на Новой Гвинее. У местных жителей узкие удлиненные лица, высокий лоб, очень черная кожа. Черты лица у них примерно такие же, как у представителей белой расы; да и рост у них такой же, как у нас.

Мы провели в Покойя несколько дней и не могли пожаловаться на оказанный нам прием. Обитатели деревни относились к нам чрезвычайно сердечно. Мы засиживались до позднего вечера, беседуя с нашими новыми друзьями, и совершенно забывали о том, что ночные птицы уже давным-давно начали свой концерт, а вокруг нас кружатся как зачарованные всевозможные духи в обличье ночных бабочек и прочих насекомых.

Во главе местной полиции стоял Нениа, которому было лет шестьдесят, а то и больше. Небольшого роста, коренастый, он производил очень внушительное впечатление. Нениа был одним из самых ревностных адвентистов седьмого дня и считался столпом веры. Кроме того, он был известен во всей округе как человек прямой и откровенный, и именно поэтому я решил поговорить с ним по душам. Мне казалось, что как добрый христианин он будет говорить правду.

В мои обязанности входило изучение условий, в которых живет население в этом районе Бугенвиля, но старый Нениа сначала наотрез отказался говорить на эту тему. А когда я попытался настаивать, он наклонился, схватил меня за плечо и ухмыльнулся. Я продолжал что-то говорить, но старый Нениа не слушал: он смеялся. Сначала тихо, потом все громче и громче и, наконец, разразился громовым хохотом.

Я рассерженно замолчал, подождал немного, в надежде что он наконец успокоится, но Нениа продолжал хохотать. Потом он на секунду умолк, чтобы вытереть сок бетеля с губ.

— Маста, — выдавил он из себя, — ну и насмешил ты меня…

В конце концов я узнал причину его странного поведения: его рассмешило мое детское незнание людей, живущих на острове. Я думал, что теперь он успокоится, но не тут-то было: Нениа продолжал хохотать, хватал меня за руку, вытирал глаза и чуть не задохся в пароксизме смеха. Я решил, что оставаться дольше нет никакого смысла, и встал, чтобы идти домой, но тут Нениа снова схватил меня за руку. Он опять вытер губы, сунул в рот новую порцию бетельной жвачки и пробормотал что-то невразумительное насчет того, что я могу остаться и говорить с ним сколько душе моей угодно.

Я узнал, что в долине реки Аита живет пять больших кланов, или родовых групп. Каждая носит имя птицы или другого живого существа: Таисия (сокол), Микорой (черный голубь), Гуруэй (обычный серый голубь), Буирау (коричневый голубь) и Набои (большая морская улитка). По преданию, каждый род ведет свое происхождение от одного из этих символических существ, которое является в данном случае тотемом.

Например, для родовой группы Таисия, самой большой из пяти, священная птица — сокол. Он — табу, его не только нельзя убить, но даже смотреть на него запрещается. То же относится к остальным родовым группам и их тотемам.

Каждая родовая группа, кроме того, делится на подгруппы. Мужчине возбраняется жениться на девушке из той же группы, к которой принадлежит он сам.

Здесь существует убеждение, что мужчина сильнее, умнее и добрее, чем женщина. Это убеждение в значительной мере определяет отношения между мужем и женой, причем даже в практической деятельности мужчине предоставляется гораздо больше прав, чем женщине. Например, в случае необходимости муж может заменить жену: готовить пищу, вскапывать огород и даже присматривать за детьми, тогда как женщине строжайшим образом запрещено делать хотя бы самую простую мужскую работу. Для мужчины женщина — лишь один из компонентов, составляющих его жизнь, причем отнюдь не самый необходимый. Однако она связывает его с семьей и с другими группами населения.

Что касается вопросов секса, то сейчас мужчины и женщины из долины Аита находятся примерно в равном положении. За все время пребывания в Вакунаи я ни разу не слышал о том, чтобы кого-нибудь изнасиловали. Зато мне немало рассказывали о случаях супружеской неверности, которая здесь карается по закону, введенному белым человеком.

Он запрещает насилие и супружескую измену, а также кровную месть и самовольную расправу с неверной женой, что удерживает разъяренных мужей от убийства. Многие влюбленные парочки были посажены в тюрьму и тем самым спасены от неминуемой гибели, которую уготовили им оскорбленные мужья. Правовая политика администрации, предупреждающая убийства и спасающая жизнь легкомысленных влюбленных, себя полностью оправдала.

— К сожалению, — добавил Нениа.

Я не мог не согласиться с ним. Увы, супружеская измена стала теперь обычным делом, поскольку закон ее не преследует. Легкомысленные мужчины и женщины больше не боялись ни кровавой мести обманутого супруга, ни кары со стороны закона в силу его мягкости.

Все это я узнал от Нениа, после того как он перестал смеяться. Можно ли ему верить? Думаю, что можно. Ведь Нениа — христианин, а следовательно, должен говорить правду.

Мне был очень интересен рассказ старика о разделении его народа на роды и группы, об обычаях, регулирующих отношения между ними, о законах белого человека. Но самым интересным было его повествование о проклятии древних богов. Мне почему-то показалось, что он сам слепо в него верит. Вот что рассказал Нениа:

— Давным-давно дух Токаласи проклял народ аита и осудил его на вечные страдания от голода и жажды за то, что он поддался увещеваниям белых проповедников и забыл древний ритуал погребения умерших.

Разве нас не обратили в бегство «конг-конг», желтые люди в мешковатой форме, когда много лет назад в Бугенвиль пришла большая война? Разве люди из долины Аита в эти страшные годы не были лишены возможности спускаться на побережье и выменивать рыбу на продукты своего труда, потому что желтые люди захватили большую часть страны?

А что привело желтых в нашу страну? Мы не знаем. Белые стреляли в них, но желтых было гораздо больше, и скоро они выгнали всех белых или взяли их в плен.

Это и есть проклятие Токаласи, кара за то, что люди предали своих духов и стали поклоняться богу белых людей.

Разве не Токаласи прислал желтых людей, чтобы они захватили наши деревни и селения? Правда, многие конг-конг, пытавшиеся подняться в горы по тропам, погибли. Они так и остались лежать там, где упали, ибо никто из местных жителей не решался отнести их обратно на побережье. Тела конг-конг были покрыты ранами и язвами.

А разве не конг-конг бросали бомбы на плантации копры на побережье и на деревни в горах? В Азитави, Инусе и Нуме не осталось ни одной кокосовой пальмы. Разве это не проклятие Токаласи?

— Проклятие Токаласи? — повторил я, притворившись, что не понял. — Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду большую войну, — многозначительно ответил Нениа. — Большую войну между вами и желтыми. Ты не забыл еще большую войну?

Несколько секунд я молча смотрел на изборожденное морщинами лицо Нениа и наконец сказал:

— Да, ты прав. Возможно, это и есть проклятие Токаласи.

Едва ли имело смысл объяснять моему старому другу, почему война докатилась даже до этого далекого острова. В течение многих лет он посещал миссию адвентистов седьмого дня в Кеписа, но в какой-то мере, видимо, сохранил и прежнюю веру.

— Ведь ты христианин! — вырвалось у меня. — Как же ты можешь бояться Токаласи?

— Токаласи — дух зла, — спокойно ответил Нениа. — Разве можно его уничтожить тем, что я стал христианином? Он всегда там же, где и мы, но сейчас он спокоен.

Старик умолк. Он долго сидел, погрузившись в воспоминания о большой войне, которая оказалась проклятием Токаласи. Возможно, он думал о грандиозных морских сражениях, которые мог наблюдать с вершины горы Поко, или вспоминал деревни, которые были стерты с лица земли желтыми людьми конг-конг, бросавшими с неба непонятные предметы. А может быть, он думал о людях своего рода, убитых и оставшихся без погребения.

Я не стал спрашивать, о чем он думает.

На другое утро мы укладываем вещи и отправляемся дальше. Наш путь лежит в деревню Тсубиаи. Сначала мы идем по удобной лесной тропе, которая приводит нас к реке. Аита здесь не очень глубокая, мы проходим несколько сот метров вброд против течения, поднимаемся на противоположный берег и выходим на тропу. Но идти теперь значительно труднее, потому что земля покрыта сплошным переплетением из корней деревьев и гниющих ветвей.

Продвигаемся мы очень медленно. Вскоре мы снова оказываемся на берегу реки, опять переходим ее вброд и поднимаемся на берег. И так все утро. Раз двадцать мы форсируем эту быструю горную реку и только после полудня добираемся до подножия горы, на вершине которой находится деревня Тсубиаи. Нам надо спешить, мы хотим прийти в деревню до того, как начнется обычный послеполуденный дождь.

Когда мы наконец взбираемся на последний обрывистый склон, нас впервые за этот день встречает палящее солнце. В прохладных джунглях на дне долины, куда не проникают солнечные лучи, идти легче. Там царят тишина и покой. Густые кроны деревьев дарят путнику прохладу, а листва поглощает слишком яркий свет, придавая ему мягкий зеленоватый оттенок.

На Бугенвиле водятся змеи, есть они и в долине, по которой мы шли. Мы даже видели несколько экземпляров. Любой человек, и европеец, и уроженец Бугенвиля, может испугаться при виде змеи, но носильщики из деревни Покойя испугались особенно, а поскольку большинство бугенвильских змей совершенно безвредно, мне было довольно трудно понять причину их страха. Здесь существует лишь два-три вида ядовитых змей, да и те не очень опасны; их яд не относится к сильнодействующим. Однако Дэвид Бретертон объяснил мне, что островитяне боятся не змей, а духов, которые, согласно народному поверью, принимают их облик.

Гораздо естественнее страх местных жителей перед крокодилами. Раньше берега Бугенвиля буквально кишели зубастыми пресмыкающимися. Особенно много их было в заливах Вакунаи и Нума-Нума. В прибрежных болотах им раздолье, они и сейчас сохранились здесь в довольно больших количествах. Охотники и рыболовы, промышлявшие в этих районах острова, неоднократно сами становились жертвой крокодилов. Поэтому многие обитатели Бугенвиля полагают, что крокодилы — не только прожорливые хищники, но и злые духи.

Раз речь зашла об опасностях, которые подстерегают в джунглях путешественника, замечу мимоходом, что кроме крокодилов в прибрежной полосе на Бугенвиле нет опасных животных. Как и на Новой Гвинее, здесь богаче всего представлены пернатые, хотя нет ни одной райской птицы. Из сумчатых есть те же виды, что и на Новой Гвинее, тогда как змей здесь гораздо меньше, а ящериц больше. Бугенвильцы охотятся на всех животных (на змей — очень редко), кроме какого-нибудь одного вида, который считается покровителем данного племени. Охота дает островитянам небольшое количество животного белка, служащего важным добавлением к обычному рациону питания. Ящерица считается лакомым блюдом, а из птиц самая желанная добыча — какаду, птица-носорог и фазан. Возможно, это объясняется их величиной: на большую птицу не жалко стрелы.

В Тсубиаи мы много беседовали с местными жителями. Они оказались очень общительными и охотно рассказывали о своей земле и бескрайних лесах, ее покрывающих. Они не знают никакой другой земли и ни за что на свете не уйдут отсюда. Разве только на побережье… Свой зеленый, пропитанный влагой и заросший джунглями мир они знают как собственную хижину.

Я был поражен и в то же время восхищен, когда услышал от этих людей, что в джунглях всякая живая тварь приносит пользу. Они прекрасно понимают, что любое животное, каким бы отвратительным оно ни казалось, имеет свое предназначение в великом мире природы.

Разумеется, я не пытался убеждать этих людей в том, что в лесу, если не считать тысяченожек и москитов, нет вредоносных тварей вроде злых духов и другой нечисти. Почему? Да потому, что по молчаливому соглашению мы с самого начала решили ограничить нашу беседу кругом предметов, о которых знали, что они существуют наверняка.

Есть много путей к сердцу бугенвильца. Самый трудный — через мир духов, самый легкий — через детей. Достаточно выйти из дому и нарисовать на песке несколько фигурок или вынуть кинокамеру или другую интересную вещь, как вокруг вас тотчас же соберутся ребятишки, выставив набитые сладким картофелем животы и широко улыбаясь. Следом за детьми придут их папы и мамы, и скоро вы окажетесь посреди веселой, шумной толпы. Во всяком случае, так было во всех деревнях на побережье, которые мне приходилось посещать.

Однако в Тсубиаи все было иначе.

В этой деревне и климат был прохладнее, и люди — холоднее. Как обычно, перед заходом солнца мы с Дэвидом обошли всю деревню; это самое лучшее время, чтобы поболтать с приятелем на веранде или у костра. Но деревня словно вымерла, а те немногие, кого мы встретили, были гораздо сдержаннее, чем жители побережья. Конечно, здесь с нами тоже беседовали на самые различные темы в послеобеденные часы, и здесь тоже приветствовали нас очень радушно, когда мы пришли в деревню. Но никто при этом не улыбался! И у нас не было ощущения, что мы — желанные гости.

Многие жители деревни отворачивались при встрече, и лишь самые решительные отважились сопровождать нас во время нашей первой прогулки по Тсубиаи. «Как добиться их расположения?» — неотступно думал я.

Мужчины были одеты в яркие лап-лап (набедренные повязки), некоторые юноши — в шорты. Все ходили босиком, без каких бы то ни было украшений. Лишь однажды я видел человека, у которого в носу был продет кабаний клык. У мужчин, подростков и многих мальчиков в носу была просто просверлена большая дыра.

Перепись населения и медицинский осмотр мы начали на следующее утро. Несмотря на дождь и холодный ветер, все жители деревни — мужчины, женщины и дети — собрались на обширной площадке перед домом, в котором мы остановились. Мы поздоровались. Мужчины ответили, женщины смущенно заулыбались, а дети спрятались за спины мам. Потом несколько мужчин пошли собирать хворост для нашего очага, а женщины принесли из реки воду в толстых стволах бамбука.

Жизненный уклад здешней семьи определяется строгими правилами, и в Тсубиаи не может быть и речи о равенстве между мужчиной и женщиной. Если бы не администрация в Вакунаи, здесь до сих пор оставались бы в силе древние племенные законы.

Когда-то здесь свирепствовал кровавый террор. Страх перед ним до сих пор отражается в глазах некоторых обитателей Тсубиаи, особенно женщин. Еще два десятилетия назад их объединял только страх — страх перед врагами, перед силами природы. И он жив и поныне.

Из боязни оскорбить духов женщина никогда не произносит вслух слово «мужчина», никогда не отвечает громко на вопрос, кто у нее родился — мальчик или девочка. Здесь обо всем говорят тихо-тихо, шепотом или по крайней мере вполголоса, а на некоторые вопросы вообще не отвечают.

Теперь законы стариков нарушаются все чаще и чаще. Однако, пока есть люди, в памяти которых живы старые времена, живут и старые обычаи. А если вспомнить, что последний случай каннибализма в Тсубиаи происходил не так уж давно, то вывод напрашивается сам собой: исторический прогресс совершается здесь не слишком быстрыми темпами.

Впрочем, культура целого народа не может радикальным образом измениться за несколько лет или приспособиться к требованиям времени, когда, при полном отсутствии современных коммуникаций, здешние деревни полностью отрезаны от внешнего мира, как это было его и двести лет назад.

Представители администрации наведываются в долину не больше двух раз в год и проводят здесь несколько дней. Разумеется, местные жители могут когда им заблагорассудится прийти в административный центр. Они и приходят, но только для того, чтобы продать картофель и овощи.

Пока происходила перепись, я смотрел на испуганные лица женщин и думал о том, что было бы очень интересно побывать среди этих людей лет пятнадцать-двадцать назад.

У них были очень приятные черты лица, но кожу ото лба и до самого подбородка исполосовали шрамы от порезов, еще в детском возрасте нанесенных острыми бамбуковыми ножами. Шрамы имели форму полукруга, короткой прямой линии или спирали. Лица, посвященные в тайный смысл шрамов, могли без труда определить, к какому роду принадлежит любой житель долины.

Даже на лицах детей виднелись знаки родового различия, но у них это были пока еще не шрамы, а широкие порезы.

Предрассудков и взаимных обид здесь было сверх всякой меры. Однако понять всю подноготную отношений между родовыми группами или разобраться в причинах столкновений оказалось в большинстве случаев невозможным. Когда мы пытались задавать местным жителям вопросы, мужчины просто молчали, а женщины встревоженно опускали глаза или озирались по сторонам.

Их поведение в значительной мере определялось страхом, совсем как в старые времена. И я подумал, что прошло лишь десять лет, с тех пор как побывавший здесь представитель администрации из Вакунаи написал в конце своего доклада:

«В районах Аита и Таунита многие жители уклонились от переписи, однако любая попытка применить меры принуждения имела бы самые пагубные последствия. Обитателям этой долины, расположенной в самом сердце Северного Бугенвиля, мы стараемся уделять как можно больше внимания, поскольку они поддерживаю! лишь самые незначительные контакты с цивилизацией и не проявляют к этому ни малейшего интереса. Эти люди отличаются удивительной робостью, хотя относятся к нам весьма дружелюбно. Однако у меня нет никаких сомнений в том, что любой опрометчивый шаг с нашей стороны превратит это дружелюбие во враждебность».

После переписи мы с Дэвидом легли и тотчас же уснули. Проснулся я от шума, доносившегося с вершины холма, на склоне которого находилась деревня Тсубиаи. Я встал и прислушался.

Гром барабанов сливался с пением многих десятков людей. Я разбудил Дэвида. Мы оделись и вышли из дому.

Полная луна, застывшая над одиноким облаком, озаряла призрачным светом долину Аита. Миллионы звезд сверкали на небосводе. Было не холодно, но и не жарко. Над долиной дул легкий ветерок.