Последняя ночь Вампира

Рыков Дмитрий Викторович

«Последняя ночь вампира» — роман, который окунет вас в потусторонний мир. Любители мистики и захватывающего чтения не останутся равнодушными к сюжету произведения.

Многие верят, что есть нечто, что не поддается логическому или научному объяснению, но Кристина и не догадывалась, что привлекательный мужчина-иностранец в самом расцвете сил может оказаться вампиром. Девушка попадает в центр событий, борьбы, и лишь благодаря доблестному майору Фролову не только остается жива, но и находит свою вторую половинку. Любовь, жажда мести и власти, благородство сплетены в тугой узел. Останется ли наш мир прежним или его ждет гибель? Сможет ли благородный рыцарь противостоять «ошибке природы»?

 

Пролог

Маленький отряд барона Филиппа Дивера де Грасси заблудился. Несмотря на все заверения проводника, нанятого в первой попавшейся по пути деревеньке, что еще чуть-чуть — и они выйдут на нужную дорогу, подрагивавшая во время объяснений челюсть выдавала его ложь. Алчность человека безмерна. Услуги этого крестьянина не стоили и горсти лиардов, но верный оруженосец барона Жильбер Тарди насыпал ему серебра, и тот, очевидно, сам себя уверил, что сможет найти в лесу тропу, по которой уже лет десять никто не ходил. Барон проклинал себя за несдержанность, которая всегда ему только вредила в течение всей жизни. Нужно было, как и остальные, дойти до Соммы и направиться вниз по течению, тогда французский лагерь они бы не пропустили. Он давно уже не мальчик, и никому не пришло бы в голову назвать его трусом, если бы он не успел к сражению, которое, судя по всему, все равно состоится. Но рыцарская честь подтверждается именно в бою, а не заверением, что он этого боя не страшится.

Поэтому предложение срезать путь прозвучало как нельзя кстати. Герцог Бургундский Жан Бесстрашный, ослепленный враждой с арманьяками, не заигрывал с англичанами слишком долго, а то де Грасси уже давно бы присоединился к французам. Но, как верный вассал, он не мог сделать этого без приказа. Только когда герцог Брабантский, младший брат его сеньора, сообщил, что барону найдется место в набираемом войске, он спешно собрал отряд и двинулся в путь.

Земельных владений у него было всего ничего, холодная погода уже несколько десятилетий являлась причиной неурожаев, крестьяне его обеднели, и собирать дань с этих голодных оборванных людей в прошлых объемах он не мог — не по-христиански это. Де Грасси был без гроша. Четыре года назад пришлось выкупать из итальянского плена младшего брата, который отправился туда в поход за легкой славой вместе с маршалом Бусико, и за то, что дело обошлось без заклада замка, он уже успел благодарить Бога. Но брату это не помогло — полученные в бою раны залечить не удалось, и он спустя шесть месяцев после возвращения скончался.

Так что у Филиппа сейчас оставались только титул, маленький замок, половина которого пострадала от пожара прошлым летом, да несколько деревенек. Ввиду всего этого он собрал столько людей, сколько смог — помимо кузена Жильбера в отряде находились еще два телохранителя и десять его верных воинов, живших в замке. Остальных он оставил для охраны семьи — супруги, двоих детей, престарелого дядюшки, богобоязненной матушки и ее приживалок. Уже долгое время и во Франции, и в Бургундии велись войны, родину терзали шайки воров, разбойников и иностранных наемников — любой мелкопоместный дворянин мог всякую минуту подвергнуться нападению.

Солнце почти опустилось за горизонт, заросли буков и вязов становились все гуще и уже не пропускали последние лучи света. Начали попадаться ивы, свидетельствовавшие о близости воды. Забрести ночью в болото совсем не хотелось.

— Жадный глупый пес! — закричал Жильбер на проводника. — Отвечай — ты знаешь дорогу или нет? Клянусь Святым Мартином, если завтра днем ты не выведешь нас из леса, то на первом попавшемся нам дубе повиснет огромный желудь! И этим желудем будешь ты! Для твоей шеи у нас всегда найдется хорошая веревка!

Крестьянин снял шапку и начал креститься, что-то глухо бормоча себе под нос. Кажется, это произносились не молитвы, а запоздалые извинения. Стояла сырая осень, уже который день шел дождь, и его крупные капли, смешиваясь с потом, стекали по грубому, покрасневшему от волнения лицу незадачливого подсказчика.

К барону на тяжелом коне подскакал один из телохранителей.

— Не в обиду будет сказано вашей милости, — произнес он, — вешать проводника не стоит даже после данной клятвы. Кроме него, нас отсюда никто не выведет. Мы даже назад вернуться не сможем.

— Твоя правда, смелый Фредерик! — ответил де Грасси. — Но мне уже начинает казаться, что выберемся мы отсюда только по воле Божьей, а не по уразумению глупого крестьянина.

— Сир, наступает ночь. Надо искать место для привала. Крона большого дерева и его опавшие листья станут нашим убежищем. В этой глуши даже какой-нибудь луг со стогом сена — несбыточная мечта.

— Надо найти хотя бы маленький холм, — подал голос проводник. — Если поднимемся на него, нас не зальет водой.

— Так ищи свой холм, черт тебя побери! — крикнул Жильбер.

— Думаю, нам туда, — крестьянин показал рукой.

— Думаешь или знаешь? — взревел оруженосец.

— Думаю, — чуть не плача, ответил тот. — Я заплутал… Но я завтра отыщу дорогу, обещаю! А сейчас пройдем еще один лье. Пока ведь не темно!

— Не темно! — передразнил его Жильбер и сказал, обращаясь к барону: — Кузен, небо в облаках, луны не будет. Если не устроимся здесь, ночь проведем, сидя задами в луже на первой же поляне.

— Еще не время, — коротко ответил де Грасси и легко шлепнул коня, давая тому знать о продолжении пути.

Их небольшая процессия из шестерых конных, девятерых пеших и трех навьюченных оружием и провизией мулов отправилась дальше.

Через пол-лье им вдруг улыбнулась удача — радостный крестьянин, заломив на затылок шапку, указывал на приютившуюся у подножия холма маленькую хижину, с двух сторон подпираемую крепкими вязами. Стены ее состояли из древесных срубов, и не было заметно ни одного окна с бычьими пузырями. Отряд подъехал ближе, всадники спешились. Кони стали фыркать, а кобыла Фредерика вдруг испуганно заржала.

— Тише ты, дуреха, — рассердился он и дернул ее за уздцы.

— Непохоже на охотничий домик, — сказал второй телохранитель, Александр. — А если здесь живет монах-отшельник, то где врытый в землю крест? Или колокол?

— Сейчас узнаем, — подкрутил юношеские усики Жильбер и бодрым шагом направился к жилищу.

Дубовая дверь сотряслась от ударов тяжелого кулака. Тарди подождал пару минут, но ему никто не открыл. Оруженосец оглянулся на спутников и пожал плечами.

— Не хотелось бы располагаться на ночлег в отсутствие хозяина, — заметил Фредерик.

— Тогда на нас свалятся не стрелы хваленых английских лучников, а жар и простуда, — возразил Александр.

Все посмотрели на де Грасси.

— Ломай, — кивнул головой барон.

Жильбер надавил на дверь плечом, оценивая крепость запора, сделал шаг назад и ударил в дверь ногой. Та не поддалась.

— Святой Франциск мне свидетель, — извиняющимся тоном произнес оруженосец, — ее изнутри подпирает крепкое бревнышко. Не иначе отшельник не желает видеть гостей. Но это против всех законов гостеприимства! Отшельники всегда давали путникам не только кров, но и пищу. Придется поучить его хорошим манерам…

Не успел он договорить фразу до конца, как дверь тихонько скрипнула и открылась. Наружу, однако, никто не вышел.

— Кто вы такие и что вам угодно? — раздался изнутри раздраженный голос.

— Барон Филипп Дивер де Грасси со своими людьми просит ночного пристанища! — не менее раздраженно ответил оруженосец, его рука непроизвольно легла на рукоять меча.

— Я не общаюсь с людьми. Я ищу только покоя, — произнес голос.

— На сей раз придется, — стал закипать Тарди и наполовину вынул меч из ножен.

Уже стала наваливаться темнота — солнце зашло, и другое место они просто не смогли бы найти.

Отшельник шагнул наружу. На нем мешком висела длинная рубаха, опоясанная шнуром, на плечи он накинул старую потертую куртку из кожи, ноги были обуты в высокие сапоги с отворотами. Волосы свисали клоками до плеч, борода казалась почти седой. Он вдруг резко ударил Тарди по ладони, и меч влетел обратно в ножны.

— Твоя рыцарская честь позволяет тебе кидаться на безоружных людей? — грозно спросил он у Жильбера.

— Простите его, святой отец, — молвил за кузена де Грасси. — Это лишь горячность — главный грех молодости. Утром мы вас покинем, но сейчас нам надо согреться и высушиться. Мои люди валятся с ног от усталости.

— Я не святой отец, — буркнул хозяин хижины. — У меня нет монашеского сана. Зайдите, посмотрите — если вас устроит мое убогое пристанище, можете в нем располагаться.

Барон, оба телохранителя и оруженосец вошли в дом. Последний чуть не присвистнул — в скалистом холме было вырыто большое углубление, и хлипкая постройка, таким образом, только закрывала вход. Справа имелся очаг, слева у стены — грубая кровать. Рядом стоял стол с рассыпанными по нему серыми листами бумаги, несколькими гусиными перьями, бутылью чернил и стопками книг — небывалой редкостью!

— Прости меня, отшельник, — схватился за сердце Жильбер, — ты — ученый человек! Но почему у тебя нигде нет Святого Распятия или образов святых?

— Я не принадлежу к христианской вере.

— Святые угодники! — верный оруженосец разинул рот в немалом удивлении.

— Вы не похожи ни на сарацина, ни на еврея, — вступил в разговор барон, — так кто же вы?

— Ну, не сарацин и не еврей, как вы заметили. Думаю, этого хватит.

— Еретик! — прошептал Тарди, щеки его покрылись пунцовым багрянцем.

— По крайней мере, здесь сухо, — схватил за рукав нетерпеливого юношу Александр, — и всем хватит места. И не забудь — мы не дома.

— Верно, — кивнул ему хозяин, — только распоряжайтесь сами. Пищи у меня, как понимаете, нет, соломы я вам тоже не подстелю. Если нужны факелы — изготовьте их сами.

— Очень дружелюбно, — пробормотал Фредерик и пошел распрягать коней.

Воины отпустили пастись животных, тюки с оружием и провизией внесли в дом. Зажгли огонь, у него кучей сложили опавшие листья — подсушиться. Подставок для факелов не нашлось, хозяин подал им две большие кружки из олова, туда и воткнули сырые от дождя палки, обмотанные паклей. Когда помещение осветилось, у дальней стены выбитой в скале комнаты обнаружился деревянный шкаф, полностью заполненный книгами.

— Можно? — показал на них барон.

— Вы знаете грамоту? — скривился отшельник.

— У меня с братом в детстве был учитель-монах.

— Мне казалось, нынешние рыцари постигают только науку владения мечом.

— Да, это главное. Но у нас имелись труды отцов церкви, и матушка хотела, чтобы мы их читали.

— Еще скажите, что вы играете на лютне.

— Да как ты… — тут же кинулся вперед оруженосец.

Де Грасси остановил его жестом.

— Тут уж нет, — улыбнулся он. — Лютня — точно не мужское дело.

Отшельник показал в сторону шкафа рукой — мол, смотрите, раз вам хочется.

Пока его люди стелили на пол покрывало и раскладывали на нем копченую свинину, вяленую говядину и сыр, Филипп рассматривал потертые фолианты. Подошедший к нему кузен заглянул за плечо.

— Что за дьявольские письмена? — прошептал он.

— Ты же не умеешь читать, — заметил барон.

— Но как выглядит латынь, мне известно. А это какие-то закорючки.

— На каком языке писаны ваши книги? — громко спросил де Грасси у понуро сидевшего за столом на грубо сколоченном стуле отшельника.

— На греческом, и еще — на языке сарацинов.

— Чернокнижник! — горячо зашептал Жильбер. — Наверное, поклоняется Магунду и Термаганту! Не боишься, что он нас во сне околдует? — Он, скосив глаза, посмотрел на маленький стол справа — на нем были разложены связки сухих трав, кореньев, стояли несколько глиняных сосудов и небывалых в их краях пузырьков из стекла, что только подтверждало догадку. Вдруг его взгляд упал на висящий на стене в ножнах с красивыми узорами узкий кривой меч.

— Вот и меч сарацинский! — Тарди потянул за рукоятку, в слабом отблеске факела неожиданно ярко сверкнула необычная сталь.

— Не трогай! — донеся сердитый голос отшельника.

Жильбер поспешно отпустил оружие.

Барон и сам поежился. Все это выглядело более чем странно. Столько книг — это же сокровища! Стоят они много денег и вовсе не соответствуют убогому жилищу.

Воины позвали к трапезе. Де Грасси сел на пол, подложив под себя маленькую походную подушку, и позвал неприветливого хозяина присоединиться. Тот жестом отказался. У Тарди завращались глаза.

— Ты брезгуешь нашей пищей? — удивился он. — Ты даже в знак уважения не хочешь преломить хлеб с нашим господином?

— Вы меня простите, — ответил тот, — но обет, данный мною предкам, не позволяет мне вкушать эту пищу.

— Чем же ты питаешься? — спросил Александр, уже отрезавший длинным ножом знатный кусок свинины.

— Орехами, желудями и злаками, — ухмыльнулся отшельник.

— Такой пост внушает большое уважение, — кивнул ему барон. — А говоришь — не монах. Ну хотя бы присядь к нам, прими участие в беседе, выпей доброго вина.

— Присяду, — кивнул хозяин, встал со стула, поправил рубаху и опустился на пол, поджав ноги под себя, — но вино я не пью.

— Нет, не монах! — засмеялся Фредерик, из кожаной фляги наполняя присутствующим кубки.

Филипп начал читать молитву, стоявший гомон умолк. Когда де Грасси закончил, он поднял свой кубок и громко закричал:

— Пьем за достойную победу над грозным врагом!

Все подхватили тост, раздались и «За богатую добычу!», и «Смерть англичанам!». Осушив свой кубок, барон тщательно вытер усы и бороду ладонью, взял в руки свиную ногу и оторвал от нее зубами приличный кусок. Еще не до конца прожевав, он спросил у отшельника:

— Как твое имя? Ты нам его не назвал.

— А я его, с вашего позволения, и не назову.

— Что за дерзость! — вновь скрипнул зубами оруженосец.

— Почему? — удивился барон. — Тоже обет?

— Нет. И так много знаете. И вообще, если вы останетесь в живых, то вряд ли сможете держать язык за зубами. Я вас сюда впустил на горе себе — теперь мне придется менять жилище.

— Зачем? — оторвав еще один кусок, спросил Филипп.

— Ну как же? Ваш юный друг начнет рассказывать, что в лесу живет еретик-чернокнижник! Меня поймают и быстро сожгут.

— Уж больно похоже содержимое ваших склянок на колдовские зелья, — заметил Жильбер.

— Когда вы, юноша — не дай вам Бог, конечно, — вдруг окажетесь во власти недуга, не побежите ли вы тотчас к лекарям?

— Я на здоровье не жалуюсь!

— Правильно — хвори приходят с возрастом. Меня же давно интересует искусство врачевания, это единственное, чему я посвящаю все свое время. Воздействие разных снадобий на человека — вот предмет моих забот.

— Достойно большого внимания и похвалы, — заметил барон. — Мы о вас никому не скажем. Только почему вы сомневаетесь, что мы останемся в живых? По слухам, такого большого войска, которое собрали герцог Орлеанский и коннетабль Шарль д’Альбре, у французов еще не было. Когда же к ним подойдем мы, бургундцы, нас будет столько, что просто затопчем англичан — не будет надобности даже доставать мечи!

Присутствующие одобрительно загудели, вновь наполнились походные кубки.

— Поверьте, — покачал головой хозяин, — Франция видела на своей земле отряды и побольше. Победы же одерживаются не количеством, а военным искусством и качеством оружия. Никто не помнит, почему Александр Великий так легко завоевал мир. А завоевал он его, помимо проявленных храбрости и доблести — этим единственным оружием французских рыцарей — потому, что македонские инженеры изобрели катапульты и стрелометы. Английский лук пробьет не любые латы, но с ним легко перемещаться, и можно за минуту выпустить тучу стрел. Французский арбалет тяжел и заряжается долго. Английская алебарда разрубит любые латы, пика рыцаря сразит только йомена. Римляне изучали военное искусство, разрабатывали тактику, использовали особое построение войск в когорты, устраивали засады. Нынешним рыцарям стыдно сидеть в засаде, они бьются в открытом бою без всяких построений, как варвары. Вам нужно увеличить количество артиллерии и с толком ее использовать, а не пестовать честь.

— Ты несправедлив, — нахмурился Фредерик, — сила духа и Божья помощь — великое подспорье!

— Вы и англичане молитесь одному Богу. Воины с обеих сторон идут в бой с молитвой. Так почему же Бог станет помогать одним своим сынам во вред другим?

— На нашей стороне — справедливость, — загорячился Тарди. — Мы сражаемся за свою землю!

— Вы сначала определитесь внутри страны, чья земля — французская, а чья — бургундская. То, что Жан Бесстрашный наконец решил помочь Карлу VI — удивительная новость! Говорят, даже возвратил Генриху V десять тысяч ливров, которые брал у него ранее за помощь Англии! Видно, почувствовал, что новый друг будет опаснее старого врага… Что касается справедливости, то Генрих — потомок норманнских завоевателей, которых в Британию тоже никто не звал. Пришли из Франции на остров, теперь вернулись обратно предъявить права и на этот престол. А так, конечно, жаль, что семейное дело Плантагенетов и Капетингов превратилось в войну между нациями. Ну и поделом вам. Любой войной движет жадность.

— Нет, клянусь! — юный оруженосец даже вскочил, пока все остальные молчали.

— Еще раз: жадность. У юноши — жажда славы, наверное, не раз уже снилось, как ты пленяешь самого сэра Джона Корнуолла, нет? У Генриха V — жажда новых земель. Новые вассалы, оммаж, дань — все очень просто. Вы идете сражаться, но мечта взять в плен одного-другого английского рыцаря, чтобы получить выкуп, также присутствует.

— Опасные речи ты завел, отшельник, — мрачно произнес барон, впервые обратившись к нему на «ты». — Для человека, в одиночестве живущего в лесу, ты слишком хорошо осведомлен. Откуда такие познания?

— Я только что из Кале, — нисколько не смущаясь, ответил хозяин. — Ездил туда к целителям за новыми травами.

— Неудивительно, — заметил Александр, — разве враги могли сказать о нас что-то хорошее?

— Будьте объективны. В Кале много ваших друзей. Говорят, что молодой английский король, несмотря на юную наглость, не так уж безрассуден и в науке ведения войны весьма искушен. Он ввел в войсках жесточайшую дисциплину, он не боится численного превосходства французов. У вас нет единоначалия, у многих не имеется военного опыта и закалки сражений. Вы воюете не за Францию, а за собственную так называемую воинскую доблесть. У вас нет короля, который бы явился символом нации и повел бы вас за собой, объединив всех вассалов. Пока же герцог Брабантский до сих пор не решил, идти ли ему за французами или нет. Стоит лагерем и ждет известий от Жана Бесстрашного.

— Ты знаешь, где его лагерь? — с надеждой спросил де Грасси.

— Да. Полдня пути. Я вам покажу дорогу.

— Слава пресвятой матери Клерийской! — вскричал барон.

Все, кто сидел за столом, возбужденно загалдели. Если до этого каждому хотелось переспорить хозяина, то теперь это желание пропало.

Вскоре начались байки о вторжении Генриха V, о военных талантах герцога Орлеанского, коннетабля Шарля д’Альбре и маршала Бусико, отшельник в раз — говоре уже участия не принимал. Жильбер захмелел и попросил разрешения уснуть. Он выбрал себе место у дальней стены и повалился на пол, лишь подложив себе под голову свернутый плащ. Телохранители и остальные воины тоже сослались на усталость. Остались бодрствовать только Филипп и отшельник.

— Скажи, мудрый человек, — в конце концов спросил барон, — почему ты живешь один в лесу?

— Я не могу находиться в обществе людей.

— Почему?

— Так распорядилась природа. Не могу.

— А почему ты так низко отзываешься о человеке? Почему отказываешь ему в благородстве и чести?

— Вовсе не отказываю. Только благородство честных людей стоит на службе у тех, кому это благородство чуждо. А близки только хитрость, которая позволяет управлять так называемыми «честными», жадность и тщеславие. Не лезь в драку, рыцарь, ты погибнешь.

— Почему? — удивился де Грасси. — А если и так, на все — воля Божья.

— Семья у тебя есть? Дети?

— Да, прекрасная супруга и два отпрыска — мальчишки-сорванцы.

— Кто о них позаботится после твоей смерти?

— Не знаю, — погрустнел Филипп. — Но где еще добыть славу, как не с оружием?

— Славу и… деньги?

— И деньги, — вздохнул барон, — я очень беден.

— Несколько дней идут дожди, — сказал хозяин, — земля размокла, лошади будут скользить. Надо будет спешиться, а пешему носить латы весом в двадцать пять килограмм будет невозможно.

— Спешиться — это «английский метод». Мне он не по нраву. Я останусь на коне.

— Не сможешь. И пешим в латах не сможешь. Дерись не мечом, а булавой или цепом, меч пусть будет на боку на крайний случай. Телохранителей держи при себе, чтобы не увлеклись боем и не оставили тебя одного. Помимо англичан, враг французов — собственная спесь. Отбрось ее, не думай о подвиге, думай о сохранении жизни.

— Я так не могу. Меня не учили беречь жизнь.

— Знаешь, — посмотрел хозяин на барона глубоким взглядом, — когда настанет пора умереть, если ты отдашь душу не сразу, ты до последней минуты будешь молить о сохранении жизни. Я видел это не раз и не два.

— А сколько? — барон приложился к кубку.

— Тысячи, — ответил тот и опять сверкнул глазами.

Де Грасси очень удивился.

— Ты такой искусный лекарь, что через руки твои прошло столько больных? Откуда ты, отшельник? Я не выдам твою тайну — слово чести!

— Верю тебе. Я из Египта.

— Египтянин? — удивлению Филиппа не было предела. — Но… У тебя, конечно, смуглая кожа, но ты не похож на сарацина.

— Считай, что я потомок египтян, которые жили там до сарацин.

— Вот как? — барон не нашелся что сказать.

— Пойдем, — встал отшельник, — я покажу тебе направление пути к лагерю бургундцев. Утром я не буду вас провожать.

— Почему?

Хозяин замялся.

— Конечно, тебе проще думать, что я как пещерный отшельник в Фиванской пустыне, поклявшийся сорок лет не видеть солнца, но это не так. Считай, что у меня редкая болезнь. Мне нельзя на свет. Потому я так и увлечен медициной — хочу прежде всего вылечить сам себя.

— Надеюсь, не проказа? — барон с опаской посмотрел на свои ладони, которыми прикасался к вещам хозяина.

— Нет! — засмеялся тот. — Тебе ничего не грозит.

Они вышли наружу. Дождь прекратился. Вдалеке раздался протяжный волчий вой. Хозяин долго говорил и показывал направление рукой, но, поняв, что успехов не добьется, вернулся в хижину и начертил Филиппу подробный план.

Вскоре гость уже посапывал.

Утром, увидев схему, проводник радостно засмеялся и, тыча пальцем в бумагу, стал утверждать, что именно так он бы их и повел.

Отшельник сказал, где искать ручей. Умываясь, холодной водой барон смыл последние признаки похмелья. Опять заморосивший дождь был мелким и противным, но скоро собрались в дорогу. Чем-то обиженный Жильбер не пришел попрощаться с хозяином, де Грасси сам благодарил лесного жителя за всех. Поклялся, что пообещает отрезать языки своим людям, если они разболтают о его хижине, и попытался дать ему серебра. Тот с негодованием отказался. Барон подумал, что за такого человека он и вправду отрезал бы чей-то не в меру длинный язык.

К четырем часам пополудни они прибыли в лагерь герцога.

Старые товарищи приняли его с радостью, барон с гордостью смотрел на украшенные геральдикой щиты и знамена, радовался многочисленности их войска и испытывал невероятное возбуждение перед скорой битвой.

Друзья сказали, что англичане заперты в ловушке у деревушки Мезонсель. Они двигались к Кале и наткнулись на огромные силы французов у Рюисонвилля. Стороны разделяет только поле между Трамкуром с востока и Азенкуром с запада — наверное, враги на нем завтра и сойдутся. Французов больше в несколько раз, и герцог Брабантский сомневается, стоит ли бросать в бой бургундцев — вряд ли им до — станутся первые шеренги. А в таких условиях возможность добыть славу окажется ничтожной. Бургундцам только что и останется, как шагать по трупам — а это не для них.

Генрих V уговаривал пропустить его к Кале, но французы не согласились. Здесь англичане найдут смерть. С ненавистным королем отважные рыцари герцог Глостерский, сэр Джон Корнуолл и герцог Йоркский с графом Оксфордом — если их взять живыми, это будет очень щедрая добыча. Англичане выпустили пленных, взятых в Гафлере, но до этого сожгли аббатство Фекампа потому пусть не думают, что благородный поступок, совершенный уже после того, как они оказались заперты в мешке, уравновесит их гнусное преступление.

Сильное радостное волнение перед битвой заглушали вином, рассказывали байки и делили будущих пленных. Жильбер начищал доспехи и проверял свой арбалет.

Утром 25 октября 1415 года опять зарядил дождь. Герцог так и не дал приказ присоединиться к французам, но боевые порядки построил. Барон Филипп Дивер де Грасси был готов к сражению. Нашейник его лат, налокотники и нагрудники были из лучшей стали, украшенной серебром. Вняв совету отшельника, он не стал полностью облачаться в латы, предпочтя им железную прочную кольчугу. Наколенники и набедренники были из чешуйчатой стали, вместо кованых стальных сапог, обычно защищавших ноги, он надел обычные сапоги. На левом боку на красиво вышитой перевязи висел меч, на правом — цеп с набитыми на круглый шар острыми стальными шипами. Поверх лат он накинул бархатный плащ с крестами. Пика была вставлена в ячейку на седле закованного в броню коня — но барон не знал, понадобится ли она ему сегодня.

А сигнала к атаке все не раздавалось. Несколько часов они провели в томительном ожидании, пока впереди, наконец, заслышался шум битвы. Самые нетерпеливые потрясали оружием и рвались в бой. Где-то вдалеке ревели трубы, стоял крик тысяч глоток, а они все ждали в напряженном молчании.

Прошел час, другой.

Скоро вернулся один из гонцов, кинулся в палатку к герцогу, через десять минут ускакал обратно. Спустя какое-то время прискакал еще один гонец, за ним — третий. Рыцари между собою зашептались, что происходит что-то странное. Наконец, нарисовалась такая картина — никто не хотел начать сражение первым. Спустя часы тревожного бездействия английские лучники выдвинулись вперед и стали обстреливать французские позиции. Тут же первая шеренга под градом стрел рванулась в бой, ее поддержала тяжелая конница под командованием рыцарей Гийома де Савеза и Клиньи де Бребанта. Но лучники врыли перед собой заостренные колья и отступили. Кони напоролись на них и повернули назад. Обезумевшие животные понесли тяжелых всадников обратно на позиции, смяв свои же вооруженные порядки, рассеяв французских арбалетчиков. Спешившиеся рыцари под тяжестью лат медленно продвигались к английскому войску, скользили по непролазной грязи, а когда вплотную приблизились к лучникам, те хладнокровно расстреляли их в упор. Стрелы пробивали латы, убитые, раненые и просто обессиленные воины валились друг на друга. Те, кто падал в грязь на землю, самостоятельно подняться на ноги уже не могли. Одни просто захлебывались в жидкой грязи, другие задыхались под тяжестью навалившихся на них тел. Англичане рубили их топорами и алебардами, рыцарей добивали ударами кинжалов под забрало. Множество французов дезертировало с поля боя.

Медлить было нельзя. Они считались резервом, и этот резерв было пора ввести в бой. Герцог произнес короткую речь, загудели трубы, и бургундцы ринулись вперед.

— Дени Монжуа! — заревело войско.

— Дени Монжуа! — закричал скакавший рядом с бароном Тарди.

Поле боя представляло ужасное зрелище. В непроходимой грязи всюду лежали наваленные друг на друга раненые и мертвые союзники. Войско ринулось в узкий проход между горами трупов.

Фредерику сразу попала в глаз стрела, и он замертво рухнул с лошади. Одолживший у своего герольда плащ герцог Брабантский рубил мечом направо и налево. Де Грасси пикой поддел босоногого одноухого йомена, затем ему самому в бедро впилась стрела, но в горячке боя он этого даже не почувствовал. Конь наткнулся на заостренный шест, сделал скачок в сторону и упал. Барон успел выдернуть ногу из стремени, что позволило ему не оказаться под животным. Он сразу вскочил и увидел, как, размахивая мечом, на него на всем скаку несется английский всадник. Раздался свист стрелы — это спешившийся Жильбер выстрелил из арбалета, насквозь пробив латы нападавшего.

Не успел Филипп порадоваться, как услышал крик Александра:

— Сзади!

С разворота, даже не высмотрев противника, он ударил назад цепом. Уже размахнувшийся алебардой англичанин не успел выставить щит, и шипы вонзились ему в плечо. Не давая ему опомниться, де Грасси нанес второй удар в грудь, звякнули латы, враг не удержал равновесия и упал. Пока барон набирал воздуха в легкие, чтобы предложить поверженному сдаться, подскочил Александр и, держа меч обеими руками, сверху вниз нанес чудовищный удар тому по голове, расколов шлем надвое. Тут же стрела ударила ему в спину, он резко повернулся — из груди у него торчал окровавленный наконечник. Александр рухнул рядом с убитым врагом.

Барон заревел и кинулся на подмогу к неизвестному бургундцу, сломанной пикой отбивавшемуся от двоих англичан. Он занес руку, но тут в плечо воткнулась еще одна стрела, цеп он выронил. Мелькнула мысль, что пришла смерть и она должна быть достойной. Рукой в стальной перчатке он выдернул стрелу, выхватил меч и кинулся на ближнего англичанина.

Тот оказался искусным бойцом и отражал все сыпавшиеся на него градом удары. Затем он вдруг сделал выпад, де Грасси, уклоняясь, схватился за рукоятку своего меча обеими руками и, обернувшись вокруг своей оси, нанес удар сбоку. Противник не успел поднять клинок, только сделал шаг в сторону, выставив локоть, и барон, хотя и метил в шею, отсек ему руку. Вопль поверженного был ужасен.

Второй англичанин выбил пику из рук незнакомого бургундца, тот скрестил руки на груди. До него оставалось еще три метра. Чавкающая земля походила на болото. Де Грасси не успел преодолеть это расстояние, только закричал:

— Не-е-ет! — когда англичанин ударом меча отсек противнику голову. Пленных и так скопилось слишком много.

Англичанину попала в бок стрела — это Тарди вновь перезарядил свой арбалет. Враг упал на колено, заметил де Грасси и предостерегающе поднял руку. Барона душили слезы.

— Сдавайся, негодяй! — крикнул он.

— Сам сдавайся, — ухмыльнулся тот.

Барон оглянулся в направлении взгляда англичанина и увидел бегущих к ним трех лучников с топорами. Умереть лучше от руки благородного рыцаря, чем крестьянина, но тут уж выбирать не приходится. У него, с поправкой на раскисшую почву, было от силы две минуты. Он повернулся к Жильберу:

— Беги, кузен!

— Нет! — крикнул тот, дрожащими пальцами вставляя в арбалет новую стрелу.

— Приказываю тебе своей властью!

— Нет, барон!

Де Грасси схватил его за шею и наклонил к себе.

— Завещаю тебе заботу о моих детях. Я ранен и все равно умру.

— Прощай! — крикнул Жильбер сквозь слезы, выпрямился, выпустил стрелу в ближайшего йомена — тот, на мгновение подлетев в воздух, рухнул вниз, — бросил арбалет и кинулся бежать.

Лучники остановились и стали доставать луки и стрелы, бросив наземь топоры. Барон кинулся к ним, закрывая собой траекторию выстрела по Тарди. Англичанам пришлось перевести внимание на него. Читая «Отче наш», де Грасси тяжело ковылял по чавкающей грязи, расстояние до врагов сокращалось слишком медленно.

Первая стрела пробила ему незащищенную голень — потомки Робин Гуда хорошо знали свое дело. Он опустился на землю рядом с трупом закованного в латы француза — рядом оказалась надломанная пика убитого. Филипп схватил ее, встал на одно колено и метнул в йомена. Тот не ожидал такой прыти от раненого бургундца и не успел увернуться — пика вонзилась ему в живот. Товарищ йомена схватил топор и, вращая им над головой, с перекошенным лицом побежал на барона. Ноги не слушались, Де Грасси, так и стоя на колене, поднял из грязи скользкий меч и выставил его перед собой. Он отбил один удар, второй, третьим ему попали по шлему, не повредив его, но порядком оглушив голову. Перед глазами побежали синие огоньки и звездочки. Оставался еще один удар — последний. Он смирился с неизбежным, пот заливал лицо, он просто попытался вновь поднять меч, услышал властное английское: «Стой!» — и тут же рухнул без памяти…

Ему виделось что-то невыразимо прекрасное — сады, солнце и журчащие ручьи. Невдалеке слышался звонкий детский смех. Сверху падало много света, очень много света. Было тепло и сухо. Только журчание становилось все сильнее. Откуда-то влага капала ему на лицо — или это текли чьи-то слезы…

Вдруг резкая боль ударила в бедро. Он закричал и открыл глаза. Рядом стоял грузный человек с закатанными по локоть рукавами окровавленной рубашки и в таком же кровавом кожаном фартуке.

— Сэр! — услышал он. — У нас полно своих раненых, а я с французишком копаюсь! Он все равно умрет, с того света вытаскивать людей еще не научились!

Де Грасси с трудом повернул голову, которую, казалось, наполнили кипящим свинцом, и увидел человека лет пятидесяти пяти в богато расшитом серебром и золотом камзоле, заложившего руки за спину.

— Наш пленник очнулся, — выдал тот неприятный смешок. — По крайней мере успеет причаститься, как велит церковь, у священника, а не как мы, мокрой землей, идя в сражение!

— Кто вы? — просипел Филипп. — Зачем вы не дали мне умереть на поле боя?

— Сэр Томас Эрпингем, к вашим услугам!

— Сэр Томас Эрпингем? Командир английских лучников?

— Он самый. Думаете, кого-нибудь еще йомен, решивший отомстить за убитых товарищей, послушался бы? Вряд ли, разве что самого короля. А умереть не дал, восхитившись вашим благородством. Это же надо — отправить с поля боя оруженосца, прикрывая его отход своим телом! Ну и, вы же видели, как я не пощадил вашего рыцаря, а между тем предложили мне сдаться. Очень благородно! К тому же юноша назвал вас бароном — получается, что я пленил барона. Вполне хорошо. Не Бог весть как почетно, но… хорошо.

— А почему вы не пощадили рыцаря?

Сэр Томас побагровел.

— Вас, французов, оказалось слишком много, чтобы следовать кодексу рыцарской чести. Мы отпустили ваших пленных, мы обещали выплатить выкуп, если пропустите нас до Кале, и только ваша гордыня привела к тому, что вы умираете здесь, истекая кровью!

— Я не служу французскому королю, я бургундец.

— Тем хуже. Бургундцы — предатели! Столько времени мы с вами заигрывали! А вы нас оставили — и в самую трудную минуту. И, как бы то ни было, Жан Бесстрашный — все равно вассал французского короля. Пусть и формально.

— Он решил, — еле шепча, ответил Филипп, — что новый друг опаснее старого врага…

— Отличные слова! — захохотал сэр Эрпингем. — Кто это сказал?

— Так… Один египтянин…

— Египтянин? — врач рассмеялся и вытер руки и лоб окровавленным платком. — Сэр, он бредит! Можно я вызову священника, он его причастит — да и дело с концом?

— Нет, Сэдвик! Я не могу даровать храброму барону жизнь, она теперь в руках того, кто свыше, но я могу даровать ему свободу.

— Что вы имеете в виду? — разлепил чугунные веки пленник.

— Вы здесь уже двое суток. Ваш оруженосец далеко не убежал. Он пришел к нам и попросил выдать ваше тело. На поле боя он вас не нашел, наконец, его привели ко мне, я сначала хотел отблагодарить юношу за его стрелу, но чувство христианского смирения взяло верх — я решил вас отдать ему, причем без всякого выкупа: он рассказал, что вы беднее пилигрима. И, понимаете, одержана величайшая победа английского оружия — вас было вшестеро больше! Нет причины мстить — у меня слишком хорошее состояние духа. Наша армия страдала от болезней и недоедания, половина воинов мучилась поносом — многие шли в бой с приспущенными штанами — и что в итоге? Попали в плен герцоги де Бурбон и Орлеанский, графы де О, де Ришмон и де Вандом, прославленный маршал Жан II ле Менгр Бусико. Погибли сам коннетабль Карл д’Альбре, герцоги Алансонский и де Бар, графы Марль и Фокемберк, Гийом де Савез…

— Это же… Это же… А бургундцы?

— Оба младших брата герцога Бургундского — и герцог Брабантский, и граф Невер — погибли.

Де Грасси застонал. Как бы оправдываясь, сэр Томас сказал:

— Герцог Брабантский зачем-то надел чужой плащ, его не узнали, потому и убили. Сам виноват. Вы же пока живы. Но Сэдвик не может остановить кровь, он дает вам день-два. Если вы умрете здесь, вас сожгут вместе с остальными телами. Пусть ваш оруженосец похоронит вас в своей земле.

— Вы думаете, я доберусь до Дижона?

— Я понимаю, что до Бургундии далеко, но я надеюсь на Божью помощь смелому рыцарю. Я вам дам телегу и пропуск. Прощайте.

— Прощайте, — барон поднял вверх слабую руку и заставил себя улыбнуться. Сэр Эрпингем кивнул головой и молча вышел.

— Это его просто совесть гложет, — произнес Сэдвик. — И сам рыцаря в плен не стал брать, и король Генрих, пока длился бой, приказал перебить то ли две, то ли три тысячи пленных французов. Все рыцари возмущены — но что поделаешь…

— Не может быть! — прохрипел де Грасси. — Но зачем?

— Военная необходимость. Боялся, что они ударят ему в тыл. Ладно, советую ехать, пока сэр Томас не передумал. Телега здесь, у ворот, и ваш смышленый оруженосец — тоже. Я вам втер в раны настой, две раны не кровоточат, но с той, что на бедре, я ничего не могу поделать. Позвать вашего юношу?

Голова у барона кружилась, он просто показал рукой — «да».

Врач вышел, раздался свист, в сарай влетел исхудавший Жильбер, упал на колени и прижался лбом к руке барона.

— Ну, ну, будет! — рассердился на юношескую несдержанность Сэдвик. — Я кликну еще людей, да понесли.

Через минуту вошли двое йоменов, взяли раненого за руки, за ноги, вынесли наружу и опустили в набитую сеном телегу.

— Спасибо! — сказал врачу Тарди.

— С Богом! — махнул тот рукой.

Бургундцев долго, несмотря на пропуск, не выпускали из лагеря, наконец, дали дорогу.

День был в самом разгаре, дождь не шел, но все равно чувствовался холод. Барона била лихорадка, он знал, что живым не доедет, и заранее попросил Жильбера все равно доставить его труп в замок. Но Тарди имел другие планы. Раз врачи помочь сеньору не смогли, то ему поможет колдун. И верный оруженосец знал такого колдуна — он встретился их отряду в густом лесу, совсем недалеко отсюда.

У въезда в чащу Жильбер остановился и принялся распрягать коня. Де Грасси как раз впал в забытье и ничего не понимал. Оруженосец взвалил тело поперек животного, сам сел верхом и направил коня в самую чащу — уж теперь дорогу он знал получше крестьянина. Барон на минуту пришел в себя, спросил:

— Кузен, мы где? Что ты делаешь?

— Так надо, Филипп, — чуть не плача, отвечал тот, — так надо, держись…

Уже стемнело, но оруженосец помнил путь. Вскоре они оказались на полянке с хижиной у подножия холма. Он соскочил с коня и забарабанил в дверь.

— Кого принесла нелегкая? — донеслось изнутри.

— Это Жильбер! — закричал он срывающимся голосом. — Жильбер и барон де Грасси!

Дверь открылась, на порог вышел хозяин.

— Что случилось? — с явным неудовольствием спросил он. — Разве вы не обещали оставить меня в покое?

— Слушай, отшельник! Французы разбиты, барон ранен, он истек кровью! А ты говорил, что искусный врачеватель! Помоги, Богом молю!

Хозяин задумчиво почесал бороду.

— Сначала посмотрим, — наконец произнес он. — Давай занесем в дом.

«Ну и „дом“, — мелькнуло в голове у юноши. — Не спасет, убью чернокнижника!»

Они затащили раненого вовнутрь, положили на кровать.

— Раздевай! — скомандовал хозяин.

Когда барон оказался раздет донага, врач приказал Тарди развести огонь. А сам принялся ощупывать тело — запястья, шею, поднимал веки, снял тряпки с ран. Жильбер, бросая в огонь поленья, слышал, как чернокнижник бранит работу предыдущего врачевателя. Потом он подошел к шкафу со своими треклятыми склянками, выбрал одну, открыл и стал поливать раны. Жидкость, соприкасаясь с кожей, шипела и испарялась. Филипп вдруг открыл глаза, истошно завопил и вновь потерял сознание.

Оруженосец подлетел к отшельнику.

— Что ты делаешь! Лечи его, а не мучай!

— Если ты будешь меня отвлекать, я тебя выкину вон! — заскрипел тот зубами. — Если желаешь жизни своему господину, не мешай!

Юноше оставалось подчиниться. На раны был вылит еще один пузырек, а содержимое третьего через воронку, которую Жильбер самолично просунул барону между зубов, было влито в рот. Хорошо еще, что раненый темную жидкость проглотил, не захлебнулся. Чернокнижник сидел рядом с бароном, держа того за руки. Тарди заметил, что у больного стали дергаться веки и порозовела до того бледная, с синевой, кожа. Увидел это и сам отшельник. Он повернулся и сказал:

— Слушай меня, юноша, слушай внимательно. Я могу спасти жизнь твоему сеньору, но нужно ли ему это, он должен сказать мне сам. Сейчас он придет в себя, и мне надо поговорить с ним наедине.

— Я не могу его покинуть, — залепетал оруженосец.

— Более того, — продолжил хозяин. — Если он согласится, я начну лечение — а оно очень болезненно. Если он вдруг закричит, я не хочу, чтобы ты бросился на меня с кинжалом. Так что тебе придется погулять по лесу до утра. Я тебе дам одеяло.

— Нет, никак, я не могу…

— Тогда забирай его и езжай отсюда.

Оруженосец закрыл лицо руками.

— Давай одеяло, — сказал он. — Когда можно вернуться?

— Перед рассветом.

Жильбер, уходя, хлопнул дверью так, что чуть не сорвал ее с петель.

Отшельник взял еще одну склянку, взболтал ее и поднес раненому к носу. Барон чихнул и открыл глаза.

— Где я? — спросил он слабым голосом.

— Пока еще не в раю. Ты в гостях у друга.

— А, отшельник, — улыбнулся Филипп, — как я сюда попал?

— Жильбер… — начал было хозяин.

— Ах, да, понял, он привез меня в надежде на твое искусство…

— Слушай меня, барон. Слушай внимательно. Мое искусство тебе не поможет. Слишком поздно. Ты истек кровью. Но я могу дать тебе жизнь. Только это может оказаться не даром, а мучением…

— Это как?

— Не перебивай! Ты будешь жить долго, очень долго, может быть, вечно. Но ты не увидишь родных, ты не сможешь есть человеческую пищу, ты не сможешь покидать убежища в дневное время. Но ты и не сможешь заболеть, твое тело станет почти неподвластно заразе, тебя будет почти невозможно убить.

— Не дьявол ли ты? — прошептал де Грасси тихо, без возмущения. — Не пришел ли ты ко мне в образе доброго человека, чтобы искусить меня? Ведь никто не живет вечно телом, только душой, и только на небесах…

— У тебя мало времени, ты должен принять решение. Страшно умереть или не страшно? Многим жизнь, которую я тебе предлагаю, кажется хуже смерти.

Филипп схватил отшельника за рукав:

— Я не продаю свою бессмертную душу?

— Я не дьявол, — выдернул хозяин руку. — Как же меня бесят ваши предрассудки! Это просто необъяснимое явление природы — жить, не старея, для этого питаясь кровью.

— Кровью? Изыди, Сатана! — и барон непослушной рукой попытался сотворить крестное знамение.

— Я не хочу с тобой возиться! Я давно один, и мне никто не нужен! Или «да», или «нет»! Если ты потом захочешь прекратить свое существование, то в каждый момент сможешь это сделать! Все равно последний выбор за тобой! Ты будешь сильным, очень сильным, но ты никогда не увидишь солнца, не проводишь закат, не встретишь рассвет! Многие из людей, особенно глупые и невежественные, станут твоими врагами, они будут гнать тебя и желать твоей смерти! Но ты будешь жить, жить! Как в тебе, еще сильна воля к жизни?

— Загадки… Непонятные загадки… Но мне так рано умирать… Так не хочется… Ты правду говоришь, что у меня потом будет выбор?

— Правду, рыцарь.

— Тогда делай, что задумал, если ты не дьявол.

— Я тебя привяжу, потому что будет больно, и я не хочу, чтобы из-за глупых суеверий ты убежал или умер, что, впрочем, одно и то же.

— Вяжи, если так надо.

Хозяин прикрепил обе руки больного к изголовью кровати, продев веревки под ее передние ножки, а ноги привязал к задним. Потом он захрипел, зашипел, белки его глаз вдруг пожелтели, зрачки из круглых превратились в узкие овальные. Из-под губ показались вытягивающиеся клыки, с которых стала капать слюна. Пальцы удлинились, ногти на них заострились и стали больше похожи на когти. Де Грасси закричал от ужаса. Так желанная минуту назад жизнь была уже не нужна — он находился во власти сатаны! Отшельник припал к его шее и прокусил кожу клыками. Странно, но боли барон не почувствовал. Однако он продолжал кричать, хотя силы истощились, все перед глазами плыло, как в утреннем тумане, по телу пробежала дрожь. Дьявол оторвался от его шеи — удивительно, но он уже принял свой прежний облик. Исчадие ада подошло к столу, взяло с него нож и полоснуло себя лезвием по запястью. На руке запузырилась черная кровь. Чудовище держало руку над кружкой, пока та не наполнилась наполовину.

— Пей! — сказал ему сатана.

— Нет! — из последних сил закричал Филипп.

— Пей, дурак! Иначе уже через три дня твое гнилое тело будут жрать черви! Пей! — и стал насильно вливать эту ужасную жидкость барону в рот.

Де Грасси хотел ее выплюнуть, но не смог и… проглотил. Сразу в мозгу будто произошел взрыв, тело сотрясли конвульсии, и он потерял сознание.

Отшельник подошел к шкафу, взял еще один сосуд, осторожно влил раненому между губ несколько капель и поставил пузырек на место.

— Спи пока, мятущаяся душа! — приговаривал он, развязывая веревки. — В этом мире тебе не суждено обрести покой!

Он поправил под больным подушку, до подбородка укрыл его одеялом. Сам сел за стол и стал что-то писать, несмотря на кромешную темноту. Не разгибаясь, он просидел так до самого утра.

Утром в дверь тихонько поскреблись. Отшельник поднял голову — он совсем забыл про Жильбера. Он встал и открыл дверь.

— Доброго дня! — прошептал вошедший. — Как барон?

— Спит, — обычным голосом произнес отшельник. — И будет спать до заката.

— У него розовые щеки! — радостно зашептал юноша. — Щеки — с румянцем! Он выздоровеет?

— Теперь — да.

— Прости меня, — оруженосец отвесил церемонный поклон. — Ты не колдун, ты — волшебник.

— Пустое, — отмахнулся хозяин. — Только тебе придется, во-первых, на неделю покинуть его, а во-вторых, держать язык за зубами и никому не говорить, что он жив, пока барон сам тебе этого не разрешит.

— За зубами — согласен. А покинуть — как это «покинуть»? Нет, нет!

Вроде немолодой отшельник вдруг непостижимым образом оказался у оруженосца за спиной, заломил ему обе руки назад и быстро обмотал их шнуром, снятым со своего пояса. То же самое позже проделал с ногами. Юноша брыкался и звал барона на помощь, но тот спал мертвецким сном.

— Пойми, несносный мальчишка! — объяснял хозяин Жильберу. — Ты смел, ты благороден, молодец. Но все, ты уже спас своего господина. Твоя помощь уже не нужна — он тебя отблагодарит потом. Если бы я хотел вам навредить, все вы уже могли быть мертвы. Но я пожалел вас и теперь, раз уж взялся помогать, буду помогать до конца. Но ты мне мешаешь. Так что есть две возможности: или я тебя усыпляю — и ты лежишь неделю связанным в потайной комнате, или я тебя отпускаю — и ты возвращаешься сюда через семь дней и своего хозяина находишь живым и здоровым.

— Согласен, — пробурчал Тарди, у которого выбор был невелик.

— Только не отправляйся домой. То, что твой господин здесь — тайна, — напутствовал юношу хозяин, развязывая узлы обратно.

— Да и как я один вернусь — что вы говорите, — ответил Жильбер, потирая запястья, освобожденные от веревок. — Без барона мне нельзя…

— Ну и ступай пока куда-нибудь, — сказал отшельник, подталкивая юношу к двери. — Язык — за зубами. Ровно через неделю, только после заката, возвращайся…

Как только дверь захлопнулась, хозяин весь обмяк, закрыл засов, повесил на него большой замок, закрыл на ключ, потом подошел к дальней стене, поднял особым образом замаскированный в полу люк и спустился в подвал, приговаривая себе под нос: «спать, спать»…

Когда де Грасси очнулся, он увидел над собой улыбающегося отшельника. Барон потер виски и спросил:

— Добрый хозяин, у меня был то ли сон, то ли видение. Я помню твои клыки и желтые глаза. Ты пил мою кровь, а я — твою.

— Посмотри на раны, — вместо ответа сказал тот.

Филипп откинул одеяло и радостно произнес:

— Они зарубцевались! Так быстро! Но ведь это невозможно!

— У меня особая целебная кровь. Можно было дать тебе ее в склянке, выдав за лекарство, а твою выпить, пока ты спал, но я считаю, что это нечестно — ты сразу обо всем должен знать.

У барона на лбу выступили капельки пота.

— Ты — дьявол? — спросил он.

— Нет.

— Но и не человек?

— Нет.

— Тогда кто ты?

— Я — вампир.

— Как-как?

— Вампир. Представитель особого рода, питающегося кровью и живущего вечно. Мне три тысячи лет, я никогда не старею.

Барон застонал от ужаса.

— У меня — видения! Я, наверное, уже в аду.

— Ты — обращенный. Вчерашней ночью ты пережил трансформацию. Ты теперь — такой же, как я. Я научу тебя выживать, расскажу все, что знаю. В твоей новой жизни будет несколько очень трудных для первоначального восприятия вещей — это необходимость убивать, чтобы раз в неделю насыщаться кровью, и невозможность выйти на солнечный свет. Если на твою кожу упадет хоть один луч солнца, она сначала покроется волдырями, как от ожога кипящим маслом, затем волдыри перейдут на все тело, и через двадцать четыре часа ты рассыплешься в прах. В остальном — у тебя будет безмерная физическая сила, пропадет необходимость есть человеческую пищу.

Барон размышлял. Сказанное он воспринимал Тяжело, но внимательно.

— Кровь… Она должна быть человеческой? Или кровью животного?

— Все равно. Человек — такое же животное. Даже хуже. Животные не убивают себе подобных, а убивают других, и только во время охоты, ради пищи. Но я человеческую кровь пью редко. Хотя удовольствие от нее несравнимо больше, но я не хочу удовольствий. Я хочу знаний. Я пью в основном кровь животных, потому и живу в лесу. Многие со мной не согласны. Они осели в городах.

— Есть и другие? Вас, таких, много?

— По крайней мере, я знал нескольких. Некоторые, говорят, родились вампирами, некоторые — обращенные, как я и ты.

— Вы — слуги дьявола?

— Вот заладил, надоел уже! Мы — ошибка природы, побочная ветвь, не знаю… Я дьявола не встречал и в контакт с ним не вступал, хотя, конечно, многие из нас и видят в этом свое предназначение — бороться за пришествие антихриста… Мне это чуждо. Я занимаюсь наукой и достиг в этом определенных успехов. Если бы тебя принесли сразу после боя, я мог тебя вылечить без трансформации — отправился бы в свой замок да спокойно доживал назначенный век. Но теперь поздно.

— А что ты мне говорил про выбор?

— Выбор: если тебе надоест такое существование, выйдешь на солнце — и все. Окажешься там, где мог быть уже сейчас.

— Мне это очень тяжело принять… Все очень непонятно…

— Слушай! Тебе нужно питание. Кровь молодого оленя. Я могу отправиться на охоту, но ты должен поклясться, что не сбежишь и не выдашь мою тайну. Если захочешь уйти, я тебя сам отпущу — через неделю. Но не раньше.

— Я даю слово…

— Ну и прекрасно. Только я тебя все равно запру. И выпей моих капель — думы разорвут твою голову, если не заснешь. А я, когда вернусь, разбужу тебя.

— Согласен, — кивнул де Грасси.

А что еще оставалось?

Филипп снова погрузился в сон. Он шел под проливным дождем, небо затянули свинцовые тучи. Слышал голос и шел на зов. Дорога вела под уклон, он вдруг поскользнулся и, кувыркаясь, покатился вниз и упал с обрыва. Внизу шумела бурная река, он уже набрал в грудь воздуху, чтобы нырнуть в воду, но вода не приближалась, он все падал и падал…

— Барон! Барон! Эй!

Де Грасси очнулся. Отшельник легко шлепал его по щекам.

— Я принес питание. Вставай.

Филипп выпрямился на кровати. Животное с умело связанными ногами дергалось на полу и жалобно скулило.

— Давай! — скомандовал хозяин.

Барон неохотно встал, приблизился к оленю и вдруг… Слух его невероятно обострился, он стал чувствовать множество незнакомых запахов. Он слышал жужжание маленькой мошки под потолком и шорох лапок таракана в щели далеко под полом, слышал испуганное дыхание оленя, чувствовал, как шевелятся у него волоски в ноздрях, видел пульсирующую жилку на шее…

Он перестал владеть собой. Повинуясь чужому властному инстинкту, барон метнулся к животному и припал к этой жилке, разодрав кожу внезапно выросшими клыками. В рот ударила горячая кровь, и он не мог оторваться — она перетекала ему в желудок невероятно быстро, мозг вдруг взорвался миллионом искр, откуда-то в теле появились могучие силы…

— Хватит! Хватит! — услышал он. — Не надо так много!

Де Грасси вскочил на ноги и завыл, как волк. Это был вой торжества.

— Что со мной? — крикнул он. — Во мне столько сил, что я могу за минуту разворотить эту хижину!

— Посмотри на свои раны, — смеясь, сказал отшельник.

Филипп опустил глаза и увидел, что ни на плече, ни на ногах нет никаких следов.

— Я здоров! — торжествующе крикнул он.

— О, еще как! — ответил хозяин. — А что с тобой будет, когда ты попробуешь кровь человека!

— Ты же говорил, что не питаешься кровью людей.

— У тебя будет много врагов. А враги за людей не считаются. Тут уж — никаких запретов.

— Ты, наконец, назовешь мне свое имя?

— Ты будешь звать меня «наставник». Пойди в лес, побегай, почувствуй свое новое тело, тебе это сейчас нужно. Только не слишком увлекайся.

Новообращенный вампир бросился наружу и побежал, нет, огромными прыжками пустился по тропе. Он чувствовал присутствие в зарослях множества насекомых и животных, знал, где нора лисицы, где берлога медведя, где дрожит под кустом заяц. Подпрыгнув вверх на огромную высоту, схватился за ветку дуба, потом еще за одну, выше, выше, вот оказался на самой верхушке. Огромный мир расстилался перед ним. И каждую микроскопическую часть этого мира он чувствовал. Полный восторга, он завыл, подняв голову к небу…

 

1. Кристина

В определенный период своей жизни Кристина вдруг поняла, что ей нравятся взрослые мужчины. Нельзя сказать, что к этому моменту накопился уж слишком большой опыт с молодыми людьми, чтобы потерять именно к ним какой-либо интерес, но сердцу не прикажешь. Неуклюжие ухаживания, которых хватало на пятнадцать минут, после чего следовала обязательная попытка залезть под блузку, были ей неинтересны. Темы разговоров с любым начинающим поклонником ее не вдохновляли. Все они сводились к тому, кто из друзей и как на прошлой неделе напился да сколько алкоголя удалось в себя влить, какой козел препод, а заканчивались неизменно предложением «ты классная, пойдем со мной в лесопосадку» (посидим в машине, заедем домой — родители уехали на дачу).

В фрейдистские дебри забираться ей не хотелось, но, может быть, сыграло свою роль то, что отец оставил их с матерью и младшим братом, когда самой Кристине только исполнилось восемь, и она потеряла ежедневное подтверждение отцовской любви, хоть и обрела двух сводных сестер. Надо сказать, неравноценная замена, и по папе она сильно скучала. Не получилось у него сохранить и новую семью, он расстался со второй женой и сейчас жил с двадцатипятилетней молчуньей, хоть и симпатичной. Кристина пыталась ее возненавидеть, но не получилось, ибо та была к ней всегда добра и не старалась демонстрировать, что занимает в жизни своего спутника более значимое место, чем дочь. Как первенца, папа всегда выделял Кристину среди остальных детей, и она этим пользовалась, впрочем, наглея не очень сильно. Отец занимался строительством, в основном им возводились коттеджи «под ключ» на Новой Риге, что позволяло содержать теперь уже три семьи, но каких-то особых миллиардов не имел, так, может, пару-тройку свободных миллионов. Поселился он там же, и Кристина могла приехать к нему в любое время — папа никогда не возражал.

Она в первый раз по-настоящему влюбилась в шестнадцать лет и считала, что это — «на всю жизнь», но потом она влюбилась и в семнадцать, и в восемнадцать. Когда же ей исполнилось двадцать, она почувствовала, что стремительно повзрослела и встретила, как ей тогда казалось, нужного ей мужчину. Спокойный, рассудительный и вежливый Игорь имел лишь один недостаток — лысину, но если вспомнить брутальных Джейсона Стетхэма, Брюса Уиллиса и Гошу Куценко, на нее можно было не обращать внимания. Новые эмоции нахлынули на нее волной, и в течение какого-то месяца она поняла, что это и есть тот самый единственный. Ни ревнивых капризов, ни попыток подстроить ее под себя, ни желания «научить жизни» — всего того, что могло ее оттолкнуть, не бывало. Наверное, это и называлось умением обращаться с женщинами. Подарки не переходили грань, после которой надо было чувствовать себя по гроб ему обязанной, все было вовремя и к месту, секс получался нежным и обстоятельным, никаких лесных приключений, в общем, ей все нравилось.

Летом Игорь пригласил ее после сессии отправиться на Кипр. Что тут скажешь? Волшебно. Кроме турецких и крымских, иных пляжей Кристина еще не видела и поездку ожидала в радостном нетерпении. Мама все вздыхала и спрашивала: «А как же Толя?» — но объяснять ей всякий раз то, что если она увидела свою дочь полураздетой в объятиях однокурсника, это еще не значит, что та собирается выйти замуж за юного студента, было тяжело.

С полным чемоданом нарядов она направилась навстречу жаркому солнцу, морскому воздуху и свежим ощущениям.

Однако, наряды не понадобились. Нормальный мужчина, видя девушку с такой шикарной фигурой, днем — только в купальнике, а ночью — так и вовсе без ничего, должен стонать от счастья, ее же спутник стонал от похмелья.

Странности начались еще перед вылетом. В ирландском баре в зале отлета лысый Игорь бодро шмякнул двойного виски и запил его несколькими глотками черного «Гиннеса». Когда взгляды любовников встретились, Кристина готова была поклясться, что он только что узрел чудо, услышал Откровение, познал Истину — так сияли его глаза, таким одухотворенным стало лицо. Тогда — святая простота — она не понимала, что это значит. Будь у нее больше опыта, догадалась бы, почему ее новый друг раньше в ресторанах заказывал только безалкогольное пиво и пил его в огромных дозах — он находился «в завязке» и этим напитком трогал ностальгические струны непреходящей тоски. Теперь же у него был «отдых», и он «отрывался». Сначала она только порадовалась, что он стал вдруг оживленнее, беспрерывно шутил, хотя и не сказать, что всегда удачно, гладил ей волосы и целовал в ушко. Но потом…

В самолете дело продолжилось виски, а Кристину он все пытался напоить шампанским.

В отеле мужчина устроил скандал по поводу пре — доставленного номера. Недолго расстраиваясь, Игорь завис в местном баре, дегустируя скотч, бурбон и виски.

В новом номере, ничем не отличающемся от предыдущего, Игорь завалил ее в постель, но после неудачной попытки быстро уснул.

«Ну, — подумала она, — человек устал после перелета, наверное, по-другому нельзя».

Она приняла душ, причесалась, надела легкое чудесное платьице с открытой спиной и пошла на пляж. Искупалась и в море, и в бассейне, выяснила, где делают массаж, где находится баня и зал фитнеса, где проходят завтрак, ужин и танцы. Два или три раза ее пытались «клеить» татуированные англичане, которых здесь тусовалось явно больше нужного, она, смеясь, отвечала, что здесь «не одна» — английский она знала не просто хорошо, а превосходно, посему все объяснила вполне доходчиво. Когда в своих исследованиях по прибрежной полосе она забралась в чудесную лаймовую рощицу, вдруг раздался звонок мобильного — Игорь ее искал. Как оказался в номере и почему проснулся один, он не помнил, но в голосе прозвучало столько тревоги за нее и, как ей наивно показалось, сожаления о случившемся, что она тут же его простила, а в отель возвращалась чуть ли не бегом.

Друг казался бодрым и выспавшимся, но на самом деле разведка боем мини — бара была уже произведена. Игорь объяснил, что на Кипре принято ужинать в городских ресторанах, еда в отелях «никакая», и потому «соответственным образом одевайся, у нас будет праздник имени первого дня отпуска».

В первое такси на выходе из отеля он садиться от — казался.

— Слушай, — оправдывался он перед Кристиной, показывая на владельца автотранспорта, — да от этого чурки воняет! Пойдем в другое!

Второй водитель в машину их не пустил — вежливо заметив, что у них тут очередь, и тот, от услуг которого они отказались, имеет приоритетное право на посадку пассажиров, и пока он не уедет, надо ждать.

— Ну и пошли вы все на х… — сказал Игорь и потащил ее к дороге, размахивая рукой, по российской привычке пытаясь таким способом остановить машину.

Слово «чурка» Кристину оскорбило. Ее дед был осетином, таким образом в ней текла четверть кавказской крови, и эта четверть иногда взрывалась. И такая глобальная ксенофобия, когда даже несчастный грек, провинившийся лишь в том, что слишком обильно насытил салон своего автомобиля дезодорантными елочками, вдруг стал «чуркой», ее сильно раздражала.

— А вот от этого не воняет! — сказал Игорь про остановившегося на его взмахи водителя, и они поехали «есть такого тунца, такого тунца — пальчики оближешь».

В дороге друг тискал ее коленку. Мало того, что это, мягко говоря, не самая эрогенная зона, еще и платье помял.

Ресторанчик показался классным, сначала она даже расслабилась, но потом выяснилось, что «раз тунец, как известно, вкусом напоминает мясо животных, то кушают его с красным вином». Кипрское вино оказалось четырнадцатиградусным, и полторы бутылки «на старые дрожжи» спутнику хватило. Расплачивалась Кристина своей кредиткой, Игорь спьяну в своих многочисленных пластиковых карточках разобраться не смог. Официанты пытались им всучить с собой тридцатифунтовое блюдо, к которому гости так и не притронулись, ибо такая расточительность местным жителям была непонятна, однако, не успели — сегодня гуляла русская душа, и эта душа хотела спать, и все остальное было ей по фигу.

В машину он еще кое-как сел сам, но вот выбирался из нее уже с помощью Кристины. Выбор этого отеля Игорь мотивировал тем, что «русские его не знают, их там мало, не придется смотреть на их рожи». Что ж, своим визитом Игорь незнание сотрудниками гостиницы русских рож и присущих им привычек с лихвой компенсировал.

После того как тело рухнуло на кровать, Кристина вышла на балкон. Внизу горели огни, играла музыка, слышался смех. Вернувшись в комнату, посмотрела на это лежащее ничком вместилище прекрасного человеческого духа, плюнула и пошла на танцплощадку.

Там она села за свободный столик и заказала себе бокал белого французского вина — имеет право!

Мимо проходил с друзьями англичанин, пытавшийся днем познакомиться на пляже, увидел ее, резко крутнулся на пятке, шепнул ребятам — но она услышала — «догоню» и встал перед нею.

— Добрый вечер! — улыбнулся парень.

Татуировки теперь скрывала синяя рубашка навыпуск, рукава закатаны ровно на величину манжета, три верхних пуговицы на груди расстегнуты. Симпатичный, в общем.

— Добрый! — ответила она и отвернулась.

— А я вас уже видел! — все равно продолжил он. — Днем, на пляже. Тогда вы прекрасно выглядели просто как женщина, а сейчас как настоящая леди.

— И почему случилась такая метаморфоза?

— Ну… Днем вы были только в купальнике, а сей — час в этом платье… просто супер.

— То есть днем было хуже? — поддразнила его Кристина.

— Нет, нет, что вы… Просто по-другому. Кстати, вам говорили, что вы очень похожи на…

— Певицу?

— Да, Анастейшу.

— Говорили. Только я выше и стройнее.

— Но сходство очень большое. Я присяду? — и он схватился за спинку свободного стула.

— Я же вам сказала, что не одна.

— С кавалером?

— Да.

— И где же он?

— Сейчас придет.

— Не придет.

— Почему это?

— А я вас видел пятнадцать минут назад. По-моему, он «устал».

Кристина прикусила губу.

— Ладно, — помявшись, произнесла она, — садитесь. Но не рассчитывайте, что я уделю вам много времени.

— Нет-нет, я только поболтать, — расцвел британец и присел на краешек стула. — И угостить выпивкой.

Она молча показала на свой бокал.

— Понял, понял. У вас, кстати, хороший английский. Но я общался с русскими, чувствуется русский акцент. Все правильно, вы из России?

— Да.

— Как вас зовут?

— Кристина.

Англичанин схватился за сердце.

— Вы мне не поверите, но я могу сходить в номер за паспортом. Меня зовут Кристиан!

После трех бокалов белого она испугалась, что британец ей может понравиться, несмотря на его туповатость, прямолинейность и навязчивость, и принялась собираться.

— Зачем ты бреешь голову, Крис? — спросила она на прощание.

— Твой парень тоже не лохматый, — ответил он.

— У него волосы просто не растут, а ты бреешь.

— Я футбольный фан, у нас так принято.

— А-а, болельщик самого великого клуба в мире, какого-нибудь «Кристал Пэласа»?

— В России знают «Кристал Пэлас»?

— В России много чего знают. Тем более когда-то я встречалась с футболистом.

— Да, я болельщик действительно самого великого клуба в мире, только это «Манчестер Юнайтед»!

— Ты же сказал, что из Лондона.

— Эх, — вздохнул парень. — Там я работаю. А родился и вырос в Манчестере. Ты уходишь?

— Да.

— Если твой парень завтра тоже «устанет», поплаваем вместе, позагораем?

— Мне кажется, это не очень прилично — загорать с тобой на виду у всех.

Он поднялся и взял ее за руку:

— У меня номер на двоих с другом. Но я могу по — просить его погулять…

— Крис! — она высвободила ладонь. — Честно, вот если бы ты встретил меня здесь в компании подруг и только, то есть в поисках приключений, если называть вещи своими именами, я бы тебе кокетливо ответила, что, может быть, не сейчас, может быть, позже, попросила не торопить события и прочее, и прочее, что обычно говорят девушки в таких случаях. Но ты же видел меня с мужчиной, да?

— Видел.

— То есть я вроде как шлюха? Прилетела с одним, сплю с другим?

— Нет, — оторопел от такой атаки англичанин, — я… я… Но у вас такая… разница в возрасте, что я подумал…

— А, что я с ним из-за денег? Юная девица и лысый мужик? Крис, он мне нравится! А деньги — у меня отец миллионер. Крис, ты миллионер?

— Нет…

— Зато вроде молодой и красивый. Я после твоего предложения тебе на шею должна броситься?

— Нет, но…

— «Нет», но «да». Нарцисс ты, вот и все. Я люблю мужчин, у которых еще и вот здесь, — она постучала пальчиком по его бритой черепушке, — что-то есть, — повернулась и пошла к лифту.

Она жутко злилась на себя: море, лето, песок, человек просто флиртовал, курортные романы — так было всегда, и так будет. Но… Ведь с другой стороны, он сразу предложил, по сути, лечь ей в постель! Он принял ее за содержанку! За шлюху! Козел!

В номере раздавался могучий храп.

Девушка почистила зубы и легла рядом с телом, думая, что не заснет, накрыла голову подушкой и тут же отключилась.

Около четырех утра ее разбудили звуки, доносящиеся из ванной. Приятеля рвало и, судя по его реву, просто выворачивало наизнанку. Кристина решила, что если все это продолжится, она уедет. Через десять минут рев прекратился, и она опять уснула.

Но утром Игорь изменился. Проспавшись, он извинялся, целовал ей ладошки, так, как он умел один, оправдывался, говорил о тяжелой работе, неизбежных стрессах, ей предложил пока понежиться в постели, а сам он, мол, пойдет приводить себя в порядок — плавать в бассейне. Идея вздремнуть лишний часок без храпа показалась хорошей, и она растянулась во весь свой немаленький рост на кровати.

Друг вернулся даже позже, чем через час, выглядел отлично. Сказал, что парился в турецкой бане «Хаммам» и долго плавал в бассейне. Глупая, она поверила. Нет, он, конечно, и плавал, и в баню заходил, но опохмелиться холодненьким пивом тоже не забыл.

Из номера они вышли в обнимку. Кристина подумала, что с удовольствием встретила бы на пляже этого английского сперматозоида. Но, как назло британец на глаза не попадался, девушек здесь было полно, может, другую закадрил.

Игорь продолжил опохмеляться и у бассейна, и во время обеда, после чего пожелал прилечь, Кристина же предпочла отправиться на оздоровительные процедуры. Массаж, обертывание — все оказалось здорово, хоть и продлилось больше запланированного — Игорь, наверное, там уже заждался, но она чувствовала себя хорошо и спокойно.

Напевая песенку, вприпрыжку, как маленькая девочка, только косичек не хватало, она добралась до номера, постучала — тихо. Открыла сама и, войдя, увидела следующую картину: спит, на столе поднос с тремя пустыми бокалами из-под виски, у кровати на полу лежит еще один поднос с тем же содержимым. Называется, оставила одного, разморило бедненького… Она стала трясти его за плечи, вроде растормошила. Игорь открыл глаза.

— Ну! — недовольно промычал он.

— Игорь, — твердо произнесла она, — если это продолжится, я уеду.

— Езжай! — снова промычал он и перевернулся на живот.

— Скотина! — прошептала она и пошла переодеваться.

Спустившись на ресепшен, Кристина, еще не веря самой себе, что она это делает, стала расспрашивать девушек, как поменять билет. Было стыдно, ей казалось, что все понимают, что происходит, но разбираться с очередным сочетанием доктора Джекилла и мистера Хайда не хотелось абсолютно. Узнав, как поменять билет, она поблагодарила персонал и пошла на ужин.

По рекомендации официанта Кристина взяла отличного итальянского вина, раз у них сложилась пара, надо своей второй половине соответствовать — пьянствовать так пьянствовать.

Поглощая мидии, она задумалась; зачем вчера так грубо отшила Кристиана? Раньше ни с кем она такого себе не позволяла. Это же позиция нашего, свободного от навязанных старшим поколением стереотипов — мы молодые, красивые, должны получать удовольствие друг от друга. Вот и все. Да — да, нет — нет.

До танцев оставался еще целый час, и она решила прогуляться вдоль пляжа. Держа туфли в руке, шлепала по мокрому песку босиком. Море было спокойное, и лишь слабый ветерок покачивал волны. Темнота здесь наваливалась как — то сразу, без перехода дня в ночь. Раз — и стемнело. Бах! Бах! — одна за другой стали выстреливать на небе звезды. И вскоре уже весь небосвод усыпан яркими точками. Наткнувшись на беседку, она улеглась на одну из лавочек и стала смотреть вверх. Звезды, звезды…

Никогда она себе не разрешала поддаться мимолетному желанию, пыталась все делать по любви и с надеждой на будущее, с самого первого поцелуя, и чем это закончилось? «Любимый» валяется трупом в номере, тяпнув шесть порций виски — может, двойных, то-то официант из рум-сервиса подивился… Хотя что дивиться — на Кипр ездят русские да англичане, такие же выпивохи, если не хлеще…

Послышалась музыка. Кристина встала и побрела назад. Добравшись до выложенной камнями дорожки, отряхнула со ступней песок, обула туфли и пошла к площадке.

Вчерашнего одинокого ди-джея, микшировавшего на свой не слишком изысканный вкус известные хиты, заменил то ли оркестр, то ли ансамбль, то ли джаз-банд — подобрать название трудно. Играли заводную мелодию, в центре площадки, не обращая внимания на окружающих, танцевала замечательная пара — подтянутый седой мужчина лет пятидесяти, в голубом льняном пиджаке и в белых широченных брюках, и женщина лет тридцати на высоких каблуках, в шикарном платье с открытыми плечами и глубоким разрезом. Кристина в детстве занималась фигурным катанием и спортивной гимнастикой, пока в тринадцать не стала резко расти и не превратилась в слишком для этих видов спорта высокую, так что, подумала она, с успехом бы эту даму заменила. А мужик классный! Не пьян, наверное, у него нет стрессов.

Кто-то взял ее за локоть. Она обернулась:

— Крис?

— Привет! — обнажил он все свои тридцать два белоснежных зуба. — Танцуешь?

— Танцую, но не сегодня.

— А что сегодня?

— Пью. Угостишь?

Парень, казалось, оторопел от такого поворота событий.

— Само собой, — ответил он. — Идем в бар.

У стойки спросил:

— Вино?

— Давай. А ты?

— И я вино.

Он что-то рассказывал, но она его не слушала. Внешность в мужчине для нее не главное, что Брэд Питт, что Эдриан Броуди — всё равно. У мужчины должна быть харизма, у Игоря она есть. У Криса — нет. Но Игорь спал в номере, а Крис — вот он, здесь, рядом. Желания в ней он не вызывал, но вдруг ее такая злость взяла — она молодая, красивая, не просто красивая, а очень красивая, столько мужиков слюней пускало, глядя на нее, а милый променял ее на бутылку. Она резко перебила британца:

— Крис! А ты сейчас можешь друга попросить «погулять»?

Еще не успевшая как следует загореть кожа на лице англичанина покраснела.

— М-м… Это я сейчас «гуляю».

— Тут есть, — повернувшись к нему, она как бы случайно коснулась его бедром, — чудесная лаймовая роща. Пошли, посмотрим?

— Я… Да, конечно, пошли…

— Только полотенце возьми из номера. Или покрывало. Я у выхода на пляж буду ждать.

— Я мигом! Мигом! — сорвавшимся голосом прошептал Кристиан и неуклюже чмокнул ее в щеку, больно боднув лбом в висок.

«Большой Билл» оказался вовсе не таким уж большим. Когда англичанин был сверху, ей в спину через полотенце больно давила кочка, когда он был сзади, она чувствовала, как о твердую землю обдираются коленки. Но терпела — сама напросилась, нельзя же вдруг взять и прерваться по этой причине, лишить парня удовольствия.

На обратном пути она сказала, что завтра улетает. Крис чуть не плакал.

— Оставайся! — молил он. — Переедем в другой отель! Ты ведь мэджик, ты супер!

Так пристал, что пришлось пообещать подумать.

Под утро, часа в четыре, Игорь стал хлопать, как ему казалось, очень тихо и незаметно, дверцей мини-бара. Когда он успокоился и заснул, Кристина встала, собралась и поехала в город. В девять открылось отделение «Аэрофлота», а в четырнадцать часов она уже летела домой.

До самой зимы она ни с кем не встречалась.

 

2. Голод

Только когда исчезают кошмары, наступает пробуждение. Никогда нельзя заставить себя проснуться во время сновидений — это происходит само. Он открыл веки и резко выпрямился на кровати. Посмотрел на часы — двадцать часов пятьдесят минут, все верно, солнце только что зашло. Повернул голову направо — тяжелые плотные черные шторы не могли пропустить и тоненький лучик света. Вообще — то, перед оконным стеклом были почти всегда наглухо закрытые стальные жалюзи, но механизм открытия приводился в действие с помощью электричества, простым нажатием кнопки, — а в этой стране рассчитывать на то, что в сети многоквартирного жилого дома никогда не произойдет замыкания или еще чего-нибудь подобного, было нельзя. Раз — и открылись стальные пластины сами по себе — мало ли? Старый добрый способ защиты от солнечных лучей не может устареть.

Он подошел к двери, открывавшей выход из спальни в глубь квартиры, набрал код на маленькой панели справа от нее, щелкнул замок, и тяжелая стальная дверь приоткрылась. Такая защита имелась на входе в каждую комнату. Также две двери, на расстоянии полутора метров друг от друга, были установлены на входе в саму квартиру, еще одна отделяла пространство между лифтами и площадкой.

Он, собственно, и приобрел две смежные квартиры не потому, что хотел сделать из них одну огромной площади — от лишних метров пользы не было — а чтобы иметь, на всякий случай, еще один рубеж обороны.

Конечно, человек, особенно за последние столетия, очень поумнел, и если кто-то захочет сюда проникнуть, ничто его не остановит, но хозяину было нужно всего лишь время. Если человек придет сюда утром, он немало часов потратит на то, чтобы вскрыть все двери, потом обезопасить себя от усыпляющего газа, автоматически подаваемого при проникновении в то самое маленькое пространство между двумя входными дверями, потом еще вскрыть дверь в одну из комнат, в которой будет находиться хозяин — тогда уже наверняка наступит вечер. А когда снаружи нет солнца, он спокойно откроет окно и спустится по стене — вряд ли человеку придет в голову сторожить еще и окно на двенадцатом этаже. И он тихо перейдет в другое убежище. В Москве у него таких убежищ два. Больше иметь ни к чему — если тебя найдут, можно только переждать, а потом покинуть и город, и страну. За годы странствий он углублялся все дальше и дальше на восток, не сказать, что Россия ему очень нравилась, но осесть в Китае или в Японии, несмотря на всеобщую глобализацию, тем более имея европейскую внешность, ему не очень хотелось. Разве что уж действительно припрут к стене.

Но он — отступник, никто не знает, что он здесь, и никогда не узнает.

Он зашел в ванную и недолго плескал себе холодную воду в лицо — лишь бы скорее проснуться, представители их племени не любят воду. Душ — только перед выходом на улицу, и то не больше пяти минут.

Вытерся полотенцем, зашел на кухню. Все сверкало чистотой и белизной — мусору здесь взяться было неоткуда. Половину помещения занимали два огромных холодильника. Человеку не нужно было расщеплять атом, чтобы подтвердить свою гениальность, достаточно было всего лишь изобрести холодильник. Два биомедицинских MDF 436, изготовленных умными японцами из «Sanyo» для банков крови, позволяли поддерживать постоянную температуру +3 градуса по Цельсию — при ней плазма и форменные элементы не сворачивались и не портились, сохраняя все свои свойства в течение двадцати одного дня. Годилась кровь и для переливания умирающему, и для питания. Потом она приходила в негодность, становилась серо-бурого оттенка, теряла прозрачность, в ней начинали появляться хлопья. Запасы он пополнял в НИИ скорой помощи имени Склифосовского, у дежурного врача Коли Вершинина, жадного и глупого. Но если глупость поддерживает трусость, то жадность заставляет о ней забыть — Коля понимал, что продавать за наличные примерно пятнадцать литров эритроцитной массы каждые три недели странному ночному субъекту — это ненормально, но щедрое вознаграждение гасило желание задавать вопросы.

На случай непредвиденных обстоятельств имелся медицинский криогенный морозильник Haier DW 40 L188 для крови, где та могла храниться до нескольких месяцев — температура минус 40 градусов по Цельсию давала эту возможность. Донорская кровь только утоляла голод, поддерживала существование, но не приносила наслаждения. Когда высасываешь кровь еще живого человека, в мозгу будто расцветает цветок, сверкают искры, все тело словно получает электрический заряд, исчезает ноющая боль в членах, на какое-то время ты воспаряешь над миром. Ты начинаешь ощущать присутствие каждого существа в радиусе километра, даже самого ничтожного насекомого, твой глаз становится как у орла, слух — как у совы, обоняние — как у волка. Силы увеличиваются в десятикратном размере, но главное — исчезает этот ноющий, изматывающий голод.

Свежая кровь должна быть раз в неделю, если ее нет, ты все равно не можешь умереть, но тело иссыхает, кожа покрывается пятнами, появляются признаки тления, плоть начинает вонять, глаза вваливаются, кожа на лице обтягивает торчащие скулы, губы утончаются и открывают острые зубы, готовые в каждую секунду впиться в вену любого живого существа… Последнего человека ради крови он убил пятьдесят четыре года назад, хотя и дал себе зарок закончить с этим гораздо раньше. Но шла война, его убежище разрушили, он прятался под развалинами — и голодал. Когда разум помутился и сил терпеть больше не осталось, он вышел на охоту — как столетия назад, когда не приходилось обращать внимания на угрызения совести и нужно было лишь следовать советам Наставника, убедившего его в праве отнимать жизнь у людей. Праве высшего существа.

Попавшийся ему тогда человек был немецким солдатом, и когда вампир насытился, то лишь посмеялся — убийство можно было счесть за помощь его исторической родине, хоть он и превратился в ЭТО, все же по происхождению считался французом.

Во время второй мировой войны Филипп часто клял себя за то, что не эмигрировал в США — Австрия стала откровенно ненадежным убежищем, но преодолеть свойственный его племени страх перед путешествиями так и не смог. Хорошо, что по совету Наставника еще до вступления Гитлера в Польшу он обратил свой капитал в золото и отправил его за океан, разумно не сообщив, кому именно он его передал. Война увеличила количество бродяг и бездомных, пищи появилось много, но он уже перестал убивать и довольствовался донорской кровью. Однако добывать ее становилось все сложнее и сложнее, а в апреле сорок пятого безрассудное упорство генерала Велера дало русским повод покрыть реактивными снарядами всю площадь в три квадратных километра, которую занимали войска пехоты безумного вояки вперемешку с остатками шестой танковой дивизии СС и мотоциклетной ротой. Самонадеянные насмешки представителей их племени над глупым человеком относились к очень давним временам. Их не пугали стрелы, мечи, а затем — пули, но снаряд «Катюши» мог бы разорвать его тело на сотни мелких частей, и уже не было никакой необходимости протыкать ему сердце и отделять голову от туловища. Он не выходил из подвала, пока длилась бомбардировка, и если бы не подземные ходы, ведущие к реке, так бы и остался под обломками замка.

Искусство — единственное, что хоть как-то его радовало в этой вечной и давно опостылевшей жизни, и потому он очень жалел сгоревшую коллекцию картин фламандцев и представителей Барбизонской школы.

Он не знал, сколько ему предстоит прятаться в сыром тоннеле, и впрок выпил всю кровь дважды несчастного немецкого юноши. Дважды — потому что тот сначала призвался на войну, а потом попал ему в руки.

Барон долго сидел под землей, и лишь когда понял, что русские уже не уйдут, ночью отправился в Вену искать своего поверенного. Даже соблюдая все меры предосторожности, он напоролся на советский патруль, принявший его за фашиста. Пришлось сделать огромный крюк, и к поверенному он попал перед самой зарей, чуть было не прекратив свое существование. Тот долго прятал его в подвале за щедрое вознаграждение. Новые власти устанавливали личности всех беженцев, пытаясь найти пособников нацистов, и объяснить, почему столь почетный гражданин предпочитает считаться погребенным под обломками своего замка вместо того, чтобы средь бела дня прийти в управление и зарегистрироваться, было трудно. Но русские ночью не работали.

Спустя месяц, с новым убежищем и документами, он смог выполнить свою мечту — ускользнуть от опеки собратьев и перестать, наконец, убивать.

Так австрийский землевладелец Хорст Ауфхаузер прекратил свое существование, успев передать доверенность на право пользования накопленным капиталом обычному гражданину Эрику Венцлю.

Обосновавшись у самой границы с Чехией в городе Штраттенталь, теперь уже Эрик с опасением провел два года в ожидании установления коммунизма в Австрии. Но несмотря на появление на флаге государства серпа с молотом и пришедшую к власти коалицию народной, социалистической и коммунистической партий, Австрия сохранила все преимущества свободного рынка. Несколько звонков — расконсервировал свое американское золото и купил маленький домик в Вене. Защиту он устроил не хуже той, что устанавливал у замка — с поправкой на военные конфликты и русские снаряды, с этим, понятно, ничто не справится. Но жить он хотел именно в Вене — зимние вечера наступают рано, он ходил в Оперу, Фольксоперу, Концертхаус, драматические Бургтеатр и Академический театр. Сразу после поглощенной крови находиться рядом с людьми было не сложно. Даже на второй день. Но на третий их манящий запах начинал влечь к себе, и если во время прогулки он мог заставить себя отвернуться от того или иного привлекательного здорового экземпляра, то в закрытое помещение оперы их набивалось так много, и там было так тесно, что вид многих прекрасных особей сводил его с ума.

Осторожность — прежде всего. Осторожность, осторожность, осторожность. Существование его племени признано таким же суеверием, как полеты ведьм на метле и устраиваемые колдунами бури, так зачем же давать человеку повод в этом усомниться? Хотя иногда его очень тянуло выпить НАСТОЯЩУЮ кровь, но он держался изо всех сил, он перестал убивать, и не было необходимости избавляться от трупов. Однако если непосвященный человек наткнется на него во время сна, он может испугаться, вызвать врачей, его доставят в клинику, начнут «лечить», а потом — исследовать, а потом… Привяжут к койке — и все. Может, и будут давать кровь убитых животных, чтобы поддерживать его существование, но наружу уже никогда не выпустят. Поэтому — нужно быть как можно незаметней…

Он открыл один из холодильников — посчитал пакеты с кровью. Скоро надо будет пополнять запасы. Да здравствует цивилизация!

 

3. Роман

Сон алкоголика краток и беспокоен. Ужасная в своей тяжелой банальности истина. Пятнадцать — шестнадцать лет назад, во время службы в армии, когда Роман только начинал постигать нелегкий опыт общения с тем, что не только льется, но и горит, было все, конечно, не так. На компанию из семерых человек пять-восемь бутылок водки (или «Зубровки», «Зверобоя», «Горилки», разведенного медицинского, а иногда и технического спирта) перед сном — обычная норма. Утром — пакет молока, заранее спрятанный в бачке унитаза ввиду отсутствия холодильников и присутствия злобного старшины, рыщущего по казарме в поисках недозволенных припасов, умывание ледяной водой — и как огурчик. То же самое и в школе милиции. И лишь со временем эти проклятые сивушные яды стали оказывать ненужное влияние на такой, казалось бы, могучий организм. Как говорил один немецкий актер: «Раньше я пил десять дней, а восстанавливался один, сейчас же пью один, восстанавливаюсь десять». Годы берут свое, давно отыграла пионерская «зорька». Сейчас половина шестого утра, солнце, поди, только встает, за шторами не видно, а он уже потягивается, чертыхаясь и кляня судьбу.

На маленьком низком столике возле дивана стоят недопитая бутылка водки и тарелки с засохшими ошметками еды. Если он лежит на диване в комнате, а не на кровати в спальне, значит, вчера пытался смотреть футбол, но до конца не смог. Может, перебраться в спальню? Но Рома знал, что как бы он ни ворочался и ни считал слоников, заснуть все равно не удастся. Зачем, спрашивается, вообще пить? По этому поводу хорошо сказал Бегбедер: «Я боролся с мини-баром, но он победил». Но есть оправдание — по Достоевскому, «все одаренные и передовые люди в России были, есть и будут всегда картежники и пьяницы, которые пьют запоем». И не только в России. Хемингуэя почитать — так вообще выпивал ежедневно. Уильям Голдинг, пишут, во время очередного алкогольного «полета-перелета», проснувшись ночью, принял манекен за дьявола и разодрал его на части. Но наши — всем пример. Толстой этого дела по юности не чурался. Поэтов можно по именам и не вспоминать — как бы само собой. Поэт и прозаик Бунин так вообще в кабачке любил посидеть по-русски, и как же Набоков, наоборот, подобного не выносящий, обидел великого художника слова отказом от ужина за графинчиком! Однако сам был художником ничем не хуже и, наверное, даже лучше, имел право. Но запой — плохо. После пьянки главное — не опохмеляться, иначе и вправду проспишь весь день. Он не опохмелялся никогда, а сегодня, к тому же, вел дочку в кино. Сначала — кино, а потом парк, карусели, обед с мороженым и осторожные, ибо приходится тщательно подбирать слова, ответы на вопросы: «Папа, а если люди разводятся, они потом могут опять пожениться?»

Роман пошел в ванную, стал набирать воду, подставив голову под плотную струю. Когда теплой воды оказалось достаточно, чтобы не ощущать своим задом холодное дно ванной, он погрузился в нее. С чего бы это ему вспомнился Бегбедер и прочие? Латентное пьянство и чтение самой разной литературы — вот и все его маленькие развлечения, оставшиеся в этой жизни. Следователь, основу обычной лексики которого в повседневной деятельности, в общении с коллегами и друзьями, составлял набор всем известных слов, только в разнообразных вариациях, вечерами искал и находил радость в набоковском «арлекиновом коленкоре» или в таких строках Достоевского, как «низкие мутные разорванные облака быстро неслись по холодному небу; деревья густо и перекат-но шумели вершинами и скрипели на корнях своих; очень было грустное утро». Эта внезапно открывшаяся страсть сначала его самого несколько беспокоила, но потом в книге Джона Ирвинга «Мужчины не ее жизни» он наткнулся на персонажа — мента из Амстердама, таким же образом коротающего свободное холостяцкое время, и успокоился. За последние месяца четыре он одолел несколько книг Толстого, Лондона, Грина, Диккенса, братьев Стругацких, Уотса, Гудериана, Симонова, Синуэ, Хемингуэя, Замятина, Грасса, Чехова, Гоголя, Уэльбека.

Вспоминая все эти книжки, невольно задумался — откуда у него столько времени? Да все просто — крадется у сна. Вот и сейчас отмокнет в воде, насильно затолкает в себя, несмотря на отсутствие аппетита, завтрак с крепким кофе — так быстрее «отпускает» — и в постельку с очередным творением очередного автора.

Вытеревшись, он поплелся на кухню.

Нормальный холостяцкий завтрак — каша и растворимый кофе. Хотя и сказать, что во время его женатой жизни в доме кто-то баловал его разносолами, не приходилось. Так повелось с первого дня совместного существования. «Я, — говорила жена, — как и ты, работаю, тоже устаю, поэтому домашние хлопоты делим пополам». «Пополам» — это такая хитрая женская ловушка, одна средь многих прочих. Так как супруга постоянно «худела», то одним из способов борьбы с лишним весом она избрала отсутствие в холодильнике какой-либо готовой еды вообще. Одни консервы и полуфабрикаты на случай прихода нежданных гостей. Хочешь вкусно поесть — веди свою половину в ресторан. Если, оправдываясь, говоришь, что государственной зарплаты на это не хватает, сразу следует упоминание о каком-нибудь общем знакомом из силовых структур, которому «хватает». Или же на свет вынимаются знакомые с ее стороны, а у нее то Гриша купил супруге «БМВ», то Сеня построил теще дом. Да и правда, нет вещей в природе, кроме доказательства бытия Бога, которые нельзя объяснить. Хочешь покладистую жену — дари ей сумочки из кожи питона и вози в Париж. Не можешь — одной круглосуточной эрекции для любви недостаточно.

Поэтому он согласно кивал головой и не роптал — если уж спутница жизни занимается бизнесом и зарабатывает больше тебя, больше твоего тратит на ребенка, сама покупает себе автомобили и наряды, за исключением праздников, когда ты все же приносишь что-нибудь приятное, стыдно требовать от нее выглаженных рубашек. Но иногда, нет-нет, проскальзывало сожаление, что не получилось так называемой «обычной» семьи.

В общем, как он вычитал в какой-то рецензии на книжку только что ему вспомнившемся Уэльбека: «От хищного механизма рынка человека могла бы защитить Семья. Однако семьи в прежнем понимании давно уже нет, ее уничтожили два фактора: упрощение процедуры развода и женская эмансипация (точнее, распущенность и карьеризм)».

Поглощая завтрак, Роман продолжал философские размышления.

Женщину, наверное, нужно не только любить, но и чувствовать. Знать про ее ПМСы, без споров отпускать к маме, самому отправляться с утра гулять с ребенком, когда ей хочется понежиться лишний час в постели — ведь она «тоже работает». Но так недолго превратиться из мужика, да не простого, а занимающегося розыском и поимкой убийц, способного одним ударом свалить наземь любого здоровяка, в послушную домашнюю собачку.

Когда люди надоедают друг другу до такой степени, что им рядом друг с другом и скучно, и противно, надо расходиться. Секс, который и раньше не казался искрометным, становится набором технических упражнений. Получив разрядку, супруги отворачиваются друг от друга и засыпают. И это жизнь?

Роман поставил пустые тарелку и чашку в раковину, пошел в спальню, снял с полки Паскаля Лене, очередного скучного француза, думающего, что своей прозой он раскрывает тайны бытия, а на самом деле пишущего автобиографическую повесть о нелегких, но таких чарующих днях своей юности. Но больше читать нечего. После двух-трех страниц строчки начинают прыгать пред глазами, а мысли, подгоняемые похмельным возбуждением и дозой кофеина, бегают вдали отсюда.

Развод стал бы облегчением, если бы не тоска по ребенку. Казалось, что уж два раза в неделю они будут видеться обязательно, но принимаем во внимание его командировки, совместные путешествия бывшей жены и дочери, ее попытки «создать новую семью» и, соответственно, поездки на дачу со своими весьма многочисленными родственниками, ребенком и новоиспеченным влюбленным — получается то раз в две недели, то раз в три, то вообще перерыв в месяц.

«Влюбленный»… «Маша! (Даша, Глаша, Саша, Наташа). Он мне сказал, что меня ЛЮБИТ!» Конечно, когда мужику что — то надо, он скажет все, что угодно, пусть и скрипя зубами. Да, твоя мама — человек исключительных качеств, а главное, необыкновенной доброты. Конечно, я на тебе женюсь. Машина? Куплю через месяц. Пока часть денег в акциях «Газпрома», другая — на депозите в Монако, никак не вынуть, сама понимаешь. Все — в деле. Но потом!.. Что, я вчера назвал тебя в постели «фригидным бревном»? Ну, что ты, милая, это я спьяну. Обещаю: больше ни-ко-гда не буду пить! Спорт, спорт, спорт. Конечно, люблю. Конечно, единственная на свете…

Женщины слышат лишь то, что хотят слышать. И — милые дамы — если уж Штирлиц смог объяснить Мюллеру, откуда взялись отпечатки его пальцев на чемодане русской радистки, то неужели ваш любовник не докажет случайность появления презервативов? К тому же если у полковника Исаева по объективным причинам не было возможности прекратить поток извергаемых в его адрес обвинений, сорвав с шефа гестапо одежду, повалив его на пол и заткнув рот жаркими поцелуями, то у ваших сожителей такой ход — всегда в запасе. Несколько минут глубоких ритмичных фрикций, и — «конечно, милый, я тебе верю». Да и мысль в подсознании — «буду кочевряжиться, останусь одна» — сидит прочно.

Не идет книжка, мешают посторонние мысли. Вскочил из постели к висящей в углу груше, джеб, джеб, и — бах! — прямой правой вразрез между перчаток предполагаемого врага!

Боль сразу же прострелила плечо. Вот дурак, не размявшись, полез…

На прикроватной тумбочке заплясал мобильный. Воскресенье, полдевятого утра, кому неймется?

— Да! — крикнул в трубку.

— Петрович! — раздался голос его сослуживца Леньки, с которым, в основном, ему и приходилось работать над делами. — Просыпайся!

— Я уже давно на ногах.

— Знаю я твои ноги… У нас двойное убийство…

— Адрес?

Товарищ продиктовал, Роман взял тут же лежащую ручку, быстренько записал.

— Я буду через полчаса, максимум минут сорок. Из машины наберу, расскажешь подробнее.

— Да мне самому ехать еще минут двадцать.

— Ну, если будешь раньше меня, позвонишь, расскажешь.

— О’кей!

Отключив телефон, он принялся одеваться. «Униформа» обычная, недаром товарищи прозвали его «пиджак». И в дождь, и в снег, и летом, и зимой — одно и то же: рубашка, брюки, пиджак.

Схватил сигареты, ключи от машины, обулся, выскочил на улицу. Только б не «запер» никто. Дворик маленький, благосостояние жильцов дома неуклонно повышается, парковаться негде, но если Рома при отсутствии мест оставит машину на дороге у обочины, то ребята в страхе за свои «пежо» и «хендаи» заблокируют весь двор, иногда действительно фиг выедешь. Но сегодня повезло.

Он выехал на личной скромной «десятке» на Удальцова, сразу повернул по направлению к Мичуринскому. В будние дни он за руль не садился. «Корка» позволяет нарушать правила и не тратить время на гаишников, но будь у тебя хоть двадцать корок — все равно, пока, например, зимой, поворот на Вернадского выстоишь, в метро, может, и до нужного места доедешь. Поэтому спокойно оставлял автомобиль на месте, а сам шел до станции пешком — вот тебе и моцион.

 

4. Грезы

Под Новый год ка одной из вечеринок Кристина познакомилась с Георгием. Вообще вспыхнувшее чувство помешало ей понять, что в жизни его волновали только модные шмотки и собственный «ауди-ТТ», подружки восхищались им.

Вскоре он предложил переехать к нему.

Мама, конечно, высказалась против, но Кристине все меньше хотелось жить в этих надоевших стенах. Тем не менее, поддавшись ее уговорам, девушка не стала брать все свои вещи, ограничилась только зимней одеждой.

Рождество она по традиции отмечала у отца на Новой Риге. Появился повод представить ему жениха. Георгий нервничал, но отец сразу накачал его коньяком, и тот расслабился. После ужина весело провели время, всей толпой играли в снежки и лепили снежную бабу.

Когда она спросила у отца, в какой комнате они будут спать, ибо обычно он определял ее вместе с младшим братом, а теперь она приехала с любимым, папа сказал:

— Как всегда.

— А Георгий?

— Чему ты так удивляешься? Не могу я в своем доме родную дочь в одну постель с мужиком класть.

— Что за предрассудки? Он мой жених!

— Жених? — скрипнул зубами отец. — Он тебе предложение сделал?

— Нет. Еще…

— Вот когда сделает — в чем я сомневаюсь — тогда и выделю вам комнату.

Кристина возмутилась.

— Во-первых, мы живем вместе! И как ты догадываешься, спим! Поэтому почему мы не можем в рождественскую ночь быть в одной кровати, я не понимаю! А во-вторых, почему это ты сомневаешься?

— Тебе любовь разум замутила, а я все вижу. Он за ужином глазами всех лиц женского пола старше пятнадцати раздел, облизал и поимел. Зачем тебе такой красавец?

— Я на его красоту внимания не обращаю.

— А другие обращают. И будут обращать. Он рядом с тобой не задержится.

— По себе судишь?

— Дочь, я тебя умоляю! Все, что произошло между мной и твоей мамой, мы уже сотню раз обсуждали! Я просто жизнь знаю и сразу тебе говорю — не будет у вас долгого семейного счастья! На красоту внимание не обращаешь! На что обращаешь? На личные качества — преданность, заботу, внимание? Или на ум, интеллект?

— Да!

— Ну и о какой последней книге, которую он читал, твой Жора отозвался с восторгом?

— Он… он…

— Он книжек не читает! Их по телевизору не показывают! Да и слишком много времени уходит на прическу! Ладно, оставим этот разговор, а то еще поссоримся. Спишь в одной комнате с братом — и точка.

Утром после завтрака отец позвал ее в кабинет. Выспавшаяся Кристина была спокойна — перед сном она пришла к решению, что пропасть между родителями и детьми останется всегда — старшие просто не хотят видеть, как взрослеют их чада, и для отца любой «жених» будет недостоин его дочери. Она думала, что папочка попытается вернуться к вчерашней теме, но он даже не пытался.

— Ты уже решила, чем после окончания института будешь заниматься? — спросил отец, усадив Кристину в кресло.

— Пока, кроме как в «Американ экспресс», никуда больше не звали. Если предложишь альтернативу, обещаю рассмотреть.

— А заканчиваешь с красным дипломом?

— Все идет к тому.

— Ну, молодец. Я хотел тебе, если закончишь с красным, квартиру подарить.

— Спасибо, папочка! — она вскочила и чмокнула его в щеку. — Хотя… А если дочь — троечница, она должна оставаться с мамой? Ты троечницу меньше будешь любить?

— Да нет, не меньше. Короче, к марту у нас дом недалеко от Тишинки примут, там есть хорошие однокомнатные квартирки, заберу себе одну, отдам тебе. Если сразу ремонтом заняться, тотчас после получения диплома сможешь вселиться.

— А почему только однушку?

— Вообще-то, комната — тридцать с лишним метров. И что могу, то и предлагаю. Помимо меня, в компании есть и другие акционеры, ты же знаешь, я в ней не единоличный хозяин. «Бери, что дают, коль не дают желанного» — как гласит античная поговорка.

— Да спасибо, на самом деле я и так рада. Честно говоря, только на машину рассчитывала, как ты давно обещал.

— Автомобиль — не квартира. Как только снег растает, дороги подсохнут, сразу и купим.

— «Мерс»? — хихикнула Кристина.

— Обойдешься.

— Но и не «дэу»?

— Я думаю, какой-нибудь «форд фокус». Все равно первую машину все бьют по поводу и без повода. Сначала ездить научись.

— Ты же знаешь, у меня есть права!

— Права — ерунда. Ну и, надеюсь, на «мерседес» ты со временем сама заработаешь.

Прощались они очень тепло, брат остался еще на пару дней, прочие уехали в город.

Энтузиазм первых недель совместной с Георгием жизни спал. Друзья, командировки, юбилеи, авралы на работе, котлету надкусил — бросил, кофе рассыпал на стол — так и надо, сок на пол вылил — ну и что, что липнет. Разговаривать было не о чем, развлечения — просмотр кино перед сном. Кристина думала, что разницы между нею и резиновой бабой не существовало — пришел хозяин поздно вечером домой, воткнул в нее свой дымящийся стержень, получил оргазм в качестве снотворного — и на боковую. Только вот резиновая баба не готовит, не убирает.

Как-то любимый собрался в очередную командировку, на пять-шесть дней, девушке не хотелось сидеть одной, и она уехала на недельку пожить к маме, чем ту сильно обрадовала.

Георгий позвонил через двое суток, судя по голо — су, под мухой, и несколько раз ее переспросил, дома она или не дома. Только после шестого напоминания о том, что она будет у мамы до его появления, милый успокоился.

За день до приезда Жоры она поехала «домой», то есть в его квартиру — надо было сходить за продуктами, приготовить еду, убраться. Каково же было ее удивление, когда она застала там спящего Георгия, причем на кухне явственно прослеживались следы хорошего возлияния.

— Жор! Жор! — потрясла она друга за плечо. — Ты когда вернулся?

— Вчера… — спросонья промямлил он.

— А меня почему не предупредил?

— Сюрприз хотел сделать…

— Ну, да… Сюрприз, однако…

Она пошла на кухню убирать со стола грязные тарелки. На пустых бокалах следов губной помады не нашла — уже хорошо. В ванной зашумела вода. Кристина вернулась в спальню заправить постель и сразу увидела ЭТО. К подушке, с левой стороны кровати, где обычно спала она, прилип длинный рыжий волос. Она осторожно его сняла и вернулась на кухню, брезгливо держа между пальцев.

Любимый вышел, напевая песенку и вытирая полотенцем волосы. Натруженное хозяйство болталось между ног.

— Что это? — поднимая руку с волосом, спросила Кристина.

В глазах у любовника мелькнула тревога.

— Не знаю, — ответил он.

— У меня волнистые светлые волосы, у тебя волнистые темные волосы. Это — прямой рыжий волос. Чей он?

— Не знаю!

— Скотина ты, Жора!

Кристина почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Не хватало еще расплакаться!

— А чего ты ждала? — вдруг взорвался мужчина. — Ты меня хотела, ты меня получила. Но меня не переделать! Нравлюсь я женщинам, лезут они ко мне — что я могу поделать?

— Ко мне каждый второй лезет! Но это вовсе не означает, что я ко всем прыгаю в постель! А ты — потаскун, Казанова хренов!

Георгий обернул полотенце вокруг бедер.

— Я сам в себе еще не до конца разобрался, а ты мне сразу ярлык приклеила. Мне тебя одной мало, вот и все.

— Тебе сколько лет?!

— Двадцать девять.

— Двадцать девять, и ты все в себе разбираешься?

— Да.

— А зачем было все это — переезжай ко мне, люблю, тру-лю-лю?

— Тогда мне казалось, что это правильно.

— Шлюха в штанах ты, вот и все! Дешевка!

В два шага Георгий преодолел расстояние до нее и с размаху ударил по щеке. Ее били первый раз в жизни. У Кристины сразу на глаза навернулись слезы.

— Еще раз назовешь меня дешевкой — сломаю твой красивый нос! — зарычал друг. — Пошла вон!

Вот и вся любовь. Кристинины вещи забирала ее подруга Ирка.

Разочарование в мужском поле оказалось столь сильным, что, несмотря на весь свой горячий темперамент, девушка не стала заводить новых отношений, вовсе не откликаясь ни на какие знаки внимания, которыми ее щедро одаривали и юноши, и взрослые мужчины. Да и появилось много других забот — госы, диплом, следила за тем, как протекает ремонт в квартире — рабочих приходилось постоянно поправлять и подстегивать, училась в сумасшедшем московском трафике водить машину.

Одна интрижка все-таки произошла, но протекала быстро и без взаимных обязательств. На первом же летнем «Open air», куда ее затащили однокурсницы Света и Люда, она познакомилась с Андреем. Девушки долго бродили по парку, а когда нагуляли аппетит и решили перекусить тут же продававшимися шашлыками, свободные места остались только за одним пластиковым столом, за которым восседал мужчина лет сорока.

Естественно, разговорились и познакомились. Она инициативу не проявляла, так как в любой компании заводилой выступала Светка. Кристина ее не очень любила, но иногда общалась. Света не была москвичкой, и ее провинциальные замашки, некоторые исковерканные слова, неправильно расставленные ударения часто Кристину раздражали. Светин отец являлся известным в России заводчиком, «владельцем заводов, газет, пароходов», то есть хозяином большого многопрофильного холдинга в городе Самаре, и она вела себя под стать наследнице огромного состояния.

Впрочем, в их, как говорили, «престижном» (Кристина ненавидела это слово) вузе других студентов училось очень мало. Родитель ей снимал симпатичную квартирку, где Света жила вместе с подругой Людой — просто, чтоб не скучать, никаких лесбийских штучек. Отец не покупал ей в Москве жилье, не хотел, чтобы дочь «застряла» в столице, которую считал ужасным городом, убивающим в людях все человеческое, Свету поставил в известность, что сразу по окончании учебы заберет ее обратно. Девушка знала, по возвращении домой ее немедленно выдадут замуж, и выторговала себе время до осени. Так что образ жизни вела соответствующий последним месяцам свободы, то есть отрываясь по полной.

У Светы был постоянный друг Саша, с их же курса, но они столько раз расставались и снова соединялись, что подруги уже перестали следить за перипетиями их сложных отношений.

Мужчину за их столом звали Андрей. Он, судя по всему, отчаянно молодился и тщательно следил за собой — маникюр, хорошая физическая форма, из коротких рукавов футболки с зеленым крокодильчиком выглядывали мощные бицепсы, но возраст выдавали залысина и множество мелких морщинок вокруг глаз.

Андрей оказался продюсером молодых альтернативных групп. В середине девяностых ему перепал «кусок трубы», то есть участок газопровода от одного из месторождений где-то в Сибири, «Газпром трансгаз» в свое время отобрать его не смог, сейчас же и не пытается, потому как Андрей цену за транзит не заламывает и во всем с монополистом соглашается. «Труба» его и кормит, и позволяет заниматься любимым делом — музыкой. Сирота Люда, которой на родительскую помощь в будущей жизни рассчитывать не приходилось, делала подругам недвусмысленные знаки — у вас и так все хорошо, парень — мой. Но сам Андрей все больше глазел на Кристину и, встречая ответный взгляд, неизменно улыбался.

Праздник подходил к концу, девушки договаривались вечером попить пива в «Шестнадцати тоннах» — рок-н-ролл так рок-н-ролл — нельзя менять общую атмосферу, и Света позвала нового знакомого с ними. Парень сказал, что его компания является одним из организаторов мероприятия, показал свой логотип на билете, потому, мол, ему надо показаться на банкете после окончания. Но задерживаться он не будет, и в «Шестнадцать тонн» подъедет достаточно скоро. На том и сговорились, Света оставила ему номер своего мобильного. Андрей каждой девушке поцеловал руку и отправился к сцене, демонстрируя им широкую мускулистую спину, упругую попу, обтянутую штанами «Iceberg», и характерные задники мокасинов «Tods».

В пабе народу сидело на удивление мало, выпили по пиву, новый знакомый все не звонил, стало скучно. Начали прорабатывать варианты продолжения вечера в случае, если он так и не появится, но тут вдруг у Светы заверещал телефон.

— Семь-восемь минут! — торжествующе произнесла она по завершении разговора.

Через указанное время за их столиком уже находился Андрей. Когда он заказал себе безалкогольное пиво, Кристину будто током ударило, что не скрылось от глаз мужчины.

Чтобы оправдать появление своей гримасы, Кристина спросила:

— Что, не употребляете алкоголь?

— Нет, почему, — удивился парень. — Употребляю. Просто я за рулем, еще успею выпить. Если бы вы, например, приняли решение перебраться на Краснопресненскую набережную в «Кафе Вена» — это совсем рядом, — я бы употребил. Я там часто бросаю машину, сажусь на веранде кафе, слушаю живую музыку, выпиваю, перехожу пешком по мосту «Багратион» через реку — и вот я уже дома.

— На Кутузовском живете? — продемонстрировала свои знания в топографии столицы Люда.

— Да, там. Ну, что, хотите поехать?

Возражений не было. Руль, за которым устроился Андрей, оказался установлен на шестисотом «мерседесе», таком же, как у Кристининого папы, цвет, обивка салона, вставки из дерева — один к одному. Света села вперед — мольбы Люды успеха не имели, остальные пассажиры — назад.

В этом кафе Кристина оказалась впервые, и ей очень понравилось. На рояле играл веселый малый, за ним поспевали саксофонист и контрабасист. Темнело, на столах веранды горели свечи. Диванчики и стульчики на металлических ножках были с большим количеством маленьких подушек, компания устроилась очень удобно, хостес принесла им пледы — поднимался ветер. Подружки справились сами, а Кристине помог новый знакомый.

— Знаете, — сказал он ей, когда пытался подоткнуть под нее край пледа, — а вы похожи на певицу Анастейшу. Вам это говорили?

— Да, спасибо, говорили, — улыбнулась Кристина, хотя на самом деле ей хотелось закричать: «Да задолбали уже, через раз слышу!»

Пива не хотелось, все девочки заказали по лонг дринку, Люда — мороженое, Света — ягоды, сам Андрей пил коньяк и дымил сигарой.

Тут у Светы начал трезвонить телефон — вновь объявился терзаемый муками любви Саша и потребовал немедленной аудиенции. Она справедливо сочла, что синица лучше журавля, долго извинялась перед продюсером-любителем, попросила его «обязательно» как-нибудь позвонить, забрала с собой Люду и уехала.

У оставшихся вдвоем Андрея и Кристины разговор поначалу не клеился, но потом принесли еще коньяк, и еще лонг дринк, он стал рассказывать, как ездил на концерты почти всех более — менее известных рок-групп, Лондон, Париж, Рим, Будапешт… Не мудрено, что девушку он очаровал. Ну и, как себя успокаивала Кристина в таких случаях — «а, все равно выходной, а делать нечего». Плюс, что греха таить, был он полностью «в ее вкусе», как будто матушка-природа специально такого мужчину для нее создала. Поэтому на предложение пройтись пешком по мосту «Багратион» на другой берег, а там уж решить, стоит ей или нет подниматься к нему в квартиру, она ответила согласием.

Жилье мужчины представляло собой будто студию съемок телепрограммы «Клуб путешественников» — сувениры японские, африканские, европейские — отовсюду, где удалось побывать, Андрей привозил вещественные напоминания о поездке.

В постели он оказался весьма старателен, всеми силами пытаясь доставить удовольствие ей, а уж затем позаботиться о себе. Кристина это оценила.

Утром же пелена первого очарования спала. Она обнаружила зримые знаки женского присутствия, на которые вчера в хмельной радости не обратила внимания. В ванной нашла множество разных женских шампуней, скрабов, гелей и прочих средств для ухаживания за более нежной, чем у нового знакомого, кожей, в комнате — косметику, а у входа — женскую обувь и одежду.

Когда девушка появилась из душа, Андрей встретил ее с двумя стаканами апельсинового фреша в руках. Оно, конечно, мило, но…

— Дорогой, — сказала ему Кристина, — ты вчера был прекрасен, — и взяла из его рук стакан с соком.

— Ты тоже была великолепна, — счастливо улыбнулся хозяин.

— Жаль, что я тебя больше не увижу.

— Почему? — нахмурился мужчина.

— Не люблю делиться, — и она показала на красивые чужие туфельки.

— Да, женат.

— Предупреждать надо. Я за моногамные отношения. Кольцо почему не носишь?

— Понимаешь, — он плюхнулся в кресло, — мы давно охладели друг к другу. Живет она за городом, с детьми, за мной не следит, но все про меня знает. Я ее тоже не контролирую.

— Но это же ненормально!

— Ласточка, проживи семнадцать лет в браке, потом посмотрим, что ты скажешь.

— Но это так грустно…

— Согласен. А что делать?

— Ты с ней спишь?

— Бывает.

Кристина расхохоталась.

— Ну и сволочи же вы, мужики.

— Да, сволочи.

— Как насчет прощального раза? — и она указала взглядом на постель.

Андрей улыбнулся как Чеширский кот и выскочил из кресла.

Потом он ей звонил, еще и еще, предлагал «просто встретиться», чтобы «просто поговорить», и перестал только тогда, когда она пригрозила сменить номер телефона. Ей льстило его внимание, но связываться с женатиком она не собиралась — затянет в такую трясину, что потом не выберешься. Спустя месяц в «Б-1 Максимум» на концерте она столкнулась с Андреем лицом к лицу, он вел за руку, как это принято говорить, «девушку модельной внешности». Увидев Кристину, модель он погнал от себя чуть ли не пинком, а с ней попытался объясниться. Кристина чувствовала, как сердце ухнуло куда-то вниз, ноги стали подкашиваться, руки задрожали, но огромным усилием воли она подавила желание. Если допустить еще «только один раз», то за ним последуют «только второй», «только третий» и так далее. Чуть не расплакалась, право слово, но — нет. «Нет» — значит «нет».

Вскоре Крис переехала в свою новую квартиру. Так появилось хобби — собирать недостающие детали интерьера. То купит антикварный чайник, то маленький цветной коврик на пол, то набор рюмашек, то стеклянную фигурку обезьянки. На «форде» уже не стеснялась гонять за 100 км/час. Не так много для каких-нибудь стритрейсеров, но с учетом того, что раньше она никогда не выжимала больше шестидесяти, это называлось прогрессом.

Выпускной прошел веселее некуда, скинулись на банкетный зал в «Самолете», танцевали до упаду, пили, пока влезало, в туалет попасть было невозможно — в одних кабинках блевали, в других занимались последним студенческим сексом.

Как остальные, говорить, что она так устала от учебы, что ей срочно надо отдохнуть и улететь куда-нибудь на море, Кристина не стала. «Американ экспресс» предлагал вакансию, но держал бы он ее до сентября — вопрос. На дипломе еще не успели высохнуть чернила, а она уже гнала свой «фокус» на Гоголевский бульвар. Всего через неделю она поняла, что работа ей понравится. В течение года предстояли командировки в Ирландию и в Сингапур, отец говорил, что на этом этапе важно строить карьеру, о деньгах особо не задумываясь — все придет позже, а он по мере сил поможет.

Во взрослую жизнь она вступила с уверенностью. А мужики — мужики никуда не денутся. Сейчас такое время, что рассчитывать надо только на себя.

Однажды она не смогла припарковаться на бульваре, пришлось свернуть на Пречистенку. Вышла из машины и услышала свое имя. Обернулась — Светка! Поцеловав воздух у щек друг дружки, чуть поболтали. Света сообщила, что упросила — таки отца оставить ее в Москве, скоро у нее будет свое жилье, а с первого сентября выходит на работу в «дружественной ему компании» — так что последние дни веселится вовсю. Договорились с ней и с Людкой в ближайшую субботу сходить в какой-нибудь клубешник. На том и распрощались.

В назначенный день она поспала после обеда, чтоб хватило сил на ночь. Проснувшись, стала потихоньку собираться. Остановилась напротив огромного зеркала, принялась перед ним вертеться в одних трусиках. Да за такую красоту можно родину предать! Фигура без малейших изъянов, ножки стройные, если их прижать друг к другу, остаются четыре маленьких просвета — так их на танцах учили отличать изящные ноги от кривых, — грудь не большая, но и, конечно, не маленькая — то, что можно назвать «в самый раз», Кристина потрогала ее — твердая, розовые сосочки выпуклы — все как надо. Талия узкая, животик плоский, в пупочке поблескивает маленький бриллиантик, внизу справа, ближе к лобку, из трусиков выглядывает татушка в виде розочки. Она спустила резинку, рассмотрела маленькую татуировку полностью. Девчонки, которые ее видели, говорили, что розы — только у проституток. Дуры! А ей — нравится! Повернулась спиной. Спасибо спорту — мышцы, ложбинка, ямочки — красота! Попка — как фристайловский трамплинчик. Ирка, зараза, назвала ее зад «мальчишеским». Конечно, себе жопу отожрала, как у Дженифер Лопес, и считает теперь ее эталоном. Ничего себе «мальчишеский»! Как в песне поется — глупой, ну так что ж! — «попка краником». Если у какого мальчишки будут так торчать ягодицы, голубые всего мира организуют круглосуточное дежурство под его окнами. Лицо? Вот уж правда, похожа на Анастейшу. Зубки ровные, глазки горят, ушки маленькие, аккуратные, волнистые светлые волосы рассыпаны по плечам… Нет, мужики — обычные дураки. Что ее первая любовь — одноклассник Петя, который на то, чтобы лишить ее невинности, потратил целых три попытки, что старшекурсник Федор, появившийся у нее после поступления в институт и отваливший на ПМЖ в Швецию, и запасной дубля «Локомотива» Валера, и все многочисленные слюнявые мальчишки, которым очень хотелось иметь это тело, но без каких-либо обязательств перед его обладательницей. Вроде бы, Игорь, Георгий и Андрей, которые были старше первых ухажеров, должны были оправдать ее ожидания, но оказались такими же неуклюжими представителями мужского пола, боявшимися взять на себя ответственность быть настоящими мужчинами. Мужики, вы где, ау! Что-то не слышно. Ладно, надо одеваться.

 

5. Слуги дьявола

Добывать себе пропитание стало гораздо легче. В давние годы приходилось прятаться в лесах, охотиться за дичью и прятать трупы животных — жители любой местности, найдя оленя, зайца или глухаря, еще не протухших, но без капли крови, накапливали слухи, которые становились известными их феодалу, а затем — духовенству и судье. Устраивались облавы, их находили и вытаскивали наружу, а затем бросали в темницы и пытали. Пытка для представителей их племени не значила ничего, но их потом все равно сжигали, а если ранее ты хоть на секунду попадал под луч солнца, в течение суток твоя кожа покрывалась пятнами, затем волдырями, они лопались, кожа слазила, тело гнило на глазах и рассыпалось в прах — поэтому если случалась жесткая необходимость передвигаться днем, они надевали на себя несколько одежд и укрывали лица.

После того как его поймали служители Господа, он стал питаться кровью людей — до этого он с переменным успехом боролся с новым инстинктом.

Они с Наставником обычно спали в подполье — в большой яме, дно которой покрывалось соломой, под настилом из деревянных досок. Проснувшись и не обнаружив рядом с собой старшего товарища, он решил, что тот ушел на охоту. Вдруг раздался грохот и крики — толпа людей ломала дверь. Поначалу заметался, но затих — бежать некуда, вампир мог только притвориться, что в хижине никого нет. Он с головой нырнул под солому. Дверь вскоре выломали, и послышались пьяные крики.

Это были всего лишь крестьяне, будь он осведомлен, то просто бы раскидал их и сбежал. Получив точное известие, что он здесь, они подняли доски и всемером навалились на него. К тому моменту он не питался шесть дней и был очень слаб, к тому же нападавшим повезло — им удалось сразу накинуть ему петлю на ноги и крепко их связать. Заломить за спину руки и обмотать их веревкой оказалось просто.

Солнце только что село, и это его спасло. Балагуря и подбадривая друг друга сальными шутками, крестьяне надели ему на голову мешок и погрузили в телегу. Конь беспрестанно фыркал и норовил понести, желая избавиться от страшного груза, но возница стегал его кнутом и заставлял вести себя смирно. Остальные шли рядом, время от времени осеняли себя крестом и вспоминали святых угодников. Приблизительно через час его привезли в деревушку Бисенжу. Как потом оказалось, туда наведался знаменитый судья Робер Жекле, постигавший нелегкую науку борьбы с нечистой силой у великого демонолога Николя Реми, сжегшего за пятнадцать лет девятьсот ведьм и колдунов, знакомого с трудами Жана Бодена, бывшего не только теоретиком борьбы с потусторонним злом, но и лично участвовавшим в пытках над девушками и детьми.

Плененный с момента своего превращения боялся не смерти, а голода. Поэтому он предпочел бы умереть, чем угасать рядом с живыми людьми, до которых руку протяни, и будет тебе пища. Тем более что по сравнению с иными узниками этих мрачных стен, являвшимися лишь жертвами чудовищных суеверий, он действительно хоть и не вступал в прямые сношения с дьяволом, но явно служил его орудием.

Его приковали к стене за ноги и за руки. Длинные цепи позволяли рукам дотянуться до миски с куском хлеба и кружки с водой, которые поставил перед ним стражник. Чтобы не смущать будущих судей, вампир воду вылил на пол, а хлеб раскрошил по гнилой соломе.

Утром, смеясь и, судя по всему, находясь в приятном расположении духа, в пыточную камеру вошел знаменитый судья с местным помощником и палач. Судья оказался пожилым мужчиной с редкими длинными завивающимися волосами, но лихо закрученными кверху усиками и узкой бородкой. Кожа на лице обвисла, под глазами образовались тяжелые мешки. Черная мантия до пят скрывала формы, по всей видимости, грузного тела. Местный помощник был еще достаточно молодым человеком с круглым веселым лицом. А внешность палача сразу выдавала его профессию. В большой комнате имелось много различных устройств, как догадался невольный гость, это были орудия пыток.

Судья с помощником сели за стол, третий визитер остался стоять.

— Возьмите, друг, — обратился Жекле к соседу, — это ладанка с воском, травами и солью, освященной в Вербное воскресенье, наденьте ее, и чары слуги дьявола не смогут вас околдовать.

— Спасибо, преподобный! — с искренней радостью ответил тот.

— Встать! — заорал палач на узника.

Пленник, звеня цепями, поднялся с пола.

Помощник обмакнул в чернильницу гусиное перо и приготовился записывать.

— Имя твое, грешник, происхождение? — спросил судья.

Узник кашлянул и ответил:

— Имени своего я тебе не назову, да и происхождения тоже.

— Ладно, — лишь усмехнулся судья и кивнул палачу.

Тот достал из холщового мешка кожаную флягу, налил в глиняную кружку какой-то жидкости и поднес ее к губам пленника.

— Пей! — скомандовал он.

— Что это? — последовал естественный вопрос.

— Смесь из желчи щуки, пива, соли, особого хлеба и истолченных костей сожженных колдуний, «ведьмина похлебка» — развязывает упорствующим языки.

Громовой хохот явился ему ответом.

— Раз так — надо выпить, — заметил подсудимый и осушил кружку, хоть и было хорошо заметно, что далось это ему с большим трудом.

— Отлично, — кивнул головой Робер Жекле. — Ты обвиняешься в колдовстве и пособничестве Сатане, похищении скота в окрестных деревнях, а также в том, что наслал порчу на их жителей, в вызове бури пятнадцатого мая 1602-го года от Рождества Христова, в результате которой побились градом посевы… М-м, — оторвался он от бумаги и снял с носа очки, которые надевал во время чтения. — А что за необходимость жить в лесу? Был бы ты отшельником-монахом, посвятившим себя Господу — понятно, но ты ведь не монах? У твоей хижины нет креста, да и на тебе нет Святого Распятия… Веришь ли ты в Христа Бога нашего и Святую Церковь его?

— Не знаю, — пожал плечами пленник. Помощник нервно заерзал на скамье. — Наверное, верую. По крайней мере, раз есть дьявол и я — орудие его, в чем у меня нет никакого сомнения, значит, и Бог есть.

— О, — удивился явно разочарованный палач, очевидно, оставшийся сегодня без работы, — уже сознался…

— Так ты, презренный, — нахмурился судья, — признаешься, что входил в сношения с дьяволом?

— Нет, не входил.

Палач потер руки.

— Так как же ты называешь себя его орудием? — продолжил Жекле.

— Мне так кажется.

Помощник покачал головой.

— Что-то у тебя слишком грамотная речь для простолюдина, — свел вместе брови судья. — Учился ли ты грамоте, и если да, то где?

— Учился. В своем родовом замке. Только немного и недолго.

— Родовом замке? — схватился за сердце судья. — Так ты… Вы… Дворянин?

— Самый что ни на есть дворянин. Могу по памяти зачитать семь своих предыдущих поколений, только, конечно, не вам. Да и отрекся я давно от своего рода ради одинокой жизни.

— Да врет он! — вскочил с места помощник. — Еретик, которого обучил обрывкам латыни какой-нибудь беглый монах! Дворянин — а живет в лесу в землянке, ворует у крестьян скот!

— Что вы на это скажете? — обратился Жекле к узнику.

— Ничего, — ответил тот.

— Не упрямьтесь, говорите, что знаете, — мягко улыбнулся судья. — Если ничего не расскажете, то сначала палач зажмет большие пальцы ваших рук вон в те маленькие тиски и будет давить на них, пока не раздробит кости. Затем он подвесит вас за связанные сзади руки вон на ту дыбу, где вы провисите не менее часа. Если будете продолжать молчать, вас опустят, привяжут к ногам груз и снова поднимут. Пока будете висеть, этот добрый малый, — говоривший повернулся к мучителю, и тот во весь рот заулыбался, — станет прижигать ваше тело каленым железом, а по настроению — вырывать из него куски раскаленными щипцами. Ну, уж если и это не подействует — вон в тех прекрасных испанских сапогах будут раздроблены кости ваших ног. А вон тот трон с острыми шипами на сиденье будет предложен вам потом для отдыха. Для пущей радости разожжем под ним огонь. Может, не будем доводить до этого?

— Не будем, — согласился оппонент. — Говорите, в чем я виноват, я со всем соглашусь.

— Ну, наглец, — вскочил с места помощник, — как же мы за тебя можем говорить, каким именно образом ты вступал в сношения с дьяволом?

— А мне лень придумывать, — поднял голову узник. — Вы у нас мужи ученые, вот и выдумывайте.

— Собака! — крикнул палач, схватил висевший ка стене кнут и с широкого замаха вознамерился опустить плеть на спину подсудимого. Но тот в секунду схватил плеть в руку, обмотал вокруг локтя и дернул на себя. От неожиданности нападавший не выпустил рукоятку, и полетел за кнутом в сторону узника. Тот выскочил навстречу, насколько позволяла длина цепей, и резко ударил врага лбом в переносицу. «Добрый малый» с глухим ревом рухнул на землю, и пленник принялся стегать его кнутом. Вскочившие с мест судьи застыли в немом ужасе, и лишь спустя секунд двадцать помощник кинулся вверх по лестнице звать на помощь.

Прибежавшие стражники немедленно обнажили мечи, демонстрируя готовность тут же изрубить негодяя, но судья их остановил — ему становилось интересно. Слава учителей не давала ему покоя, он писал свой трактат по демонологии, и каждый необычный случай был для него очень интересен.

Пленника сразу подвесили на дыбу — избитому быстро нашлась замена. Но узник повел себя очень странно — сначала истошно кричал, будто бы ему и вправду стало очень больно, но увидев довольное выражение лиц мучителей, весело расхохотался и принялся напевать песенку. Возмущенный помощник приказал подвесить к ногам груз — в сто, потом в двести, триста килограммов — подсудимого поднимали к потолку, потом отпускали веревку и перед самой землей останавливали падение, так обычно вылетали из плечевых суставов руки, а все тело пронзала острейшая боль, но подсудимый опять смеялся. Помощник кипел от негодования, Жекле в предчувствии удачи радостно потирал ладони. Сегодня он начнет главу о силе дьявола.

После нескольких прижиганий железом, также не имевших результата, судья заметил, что наступило время обеда.

Из милосердия подсудимому тоже дали отдохнуть.

Во время трапезы помощник рассказал, что отшельник появился в их краях сравнительно недавно и у него был товарищ, который исчез. Крестьянам незачем было приходить с жалобой к старосте и заставлять писать донос, если бы отшельники хоть раз вступили б с ними в разговор, даже через двери своей хижины, или когда-нибудь показались снаружи днем. А так их видели только ночью, как призраков — неужели нормальный христианин станет выходить из дома лишь в темноте? Судья кивнул головой, и местный помощник принялся уговаривать его не затягивать с данным подсудимым, потому как в ожидании приезда преподобного у них в темнице скопилось двадцать семь ведьм и четыре колдуна, и их дела требуют скорейшего рассмотрения. После обеда истязания продолжились с новой силой.

Раздетого догола подсудимого прижигали железом — на нем не было живого места, раздробили кости ног в испанских сапогах, а под конец усадили на «ведьмин стул», сиденье, спинка и подлокотники которого кузнец сплошь усеял острыми шипами. Сверху на колени положили груз, а снизу подожгли огонь. Подсудимый не стонал, не молил о помощи, он только будто бы о чем-то задумался, взгляд его стал отрешенным.

Судьи устали и решили продолжить завтра, снова надев на него кандалы и оставив голым и без пищи.

— Слушайте, — обратился к ним пленник, когда они уже направились к лестнице, — вы всем этим ужасным пыткам подвергаете обычных людей, и как я слышал, в основном женщин? За что?

— За связь с дьяволом и колдовство, — гордо ответил помощник судьи.

Сам старик молчал.

— Это вы — дьяволы. Невежественные, тупые слуги суеверий. Разве в Священном Писании упоминаются колдуны и ведьмы?

— Молчи, богохульник! — взвился представитель местной власти.

— Я хотел умереть, — продолжил узник. — За свои грехи, которых у меня немало. Но сначала убью вас. И спасибо, что помогли принять решение. Пошли вон, я должен отдыхать.

Помощник хотел было осыпать наглеца проклятиями, но судья толкнул его в спину — что-то ему подсказывало, что этого пленника действительно надо опасаться — а уж из-за связи с дьяволом или ввиду удивительной физической стойкости, с этим он разберется. Новый палач на прощание несколько раз стегнул подсудимого кнутом, но тот даже не шелохнулся.

На следующее утро ведущих процесса ждал удивительный сюрприз. Едва они вошли в пыточную камеру, как чуть не потеряли дар речи — пленник осунулся, еще больше побледнел и похудел, но на его теле не было ни следа от вчерашних ожогов и побоев, ни пятнышка! На, казалось бы, раздробленных ногах он стоял твердо. Вошедшие стали осенять себя крестным знамением, вспоминая козни дьявола, подсудимый их перебил:

— Что вы все Князя Тьмы поминаете — а вдруг это чудо Господне!

Изумленные судьи, посовещавшись, решили ускорить процесс. Пленник висел на дыбе, а помощник ходил вокруг него и громко вопрошал:

— Отрекался ли ты от Бога и в каких словах? В чьем присутствии, с какими церемониями, на каком месте, в какое время и с подписью или без оной? Получил ли от тебя нечистый письменное обязательство? Писано оно было кровью — и какой кровью, своей или чужой — или чернилами? Когда он к тебе явился? Как его звали? Как он был одет, и особенно, какой формы были у него ступни? Заметил ли ты какие-нибудь чертовские приметы? Сколько денег он тебе дал? Когда он явился тебе вторично? Какие заклинания ты используешь в своем чародействе? Где ты прячешь волшебные снадобья, мази и эликсиры?

Узник, покачиваясь на дыбе, лишь хохотал и, изловчившись, раскачался на веревке, повернулся к ним и показал кукиш.

— Я бы его и без признания сжег! — крикнул в сердцах помощник. — Святой Юлиан и Святой Мартин свидетели — это не пособник сатаны, это сам сатана! Pereat improbus — amen, amen, anathema esto!

— Вы же знаете, — месье Жакле ответил ему на это более чем строго, — без признания приговор недействителен.

Но, надо признаться, странный отшельник начинал утомлять его самого.

К вечеру, однако, испытуемый стал видимо слабеть, начал сознаваться в преступлениях, обмяк, несколько раз терял сознание, а на мучителей смотрел остекленевшими глазами. Оба палача, потные от физических нагрузок и близости огня, тоже устали, и только этим можно объяснить потерю ими бдительности. Не подававшего признаков жизни преступника сняли с «ведьминого стула» и повели по приказу судьи к столбу для насаживания. Последний решил, что пленник потерял от мук сознание, и приказал одному из палачей облить узника ведром воды.

Тут вдруг подсудимый, оставшись наедине с одним из палачей со свободными, не связанными веревками руками, резко схватил его за голову, притянул к себе и впился ему зубами в шею. Жизненные силы будто сразу покинули здорового и крепкого слугу церкви — он совсем не сопротивлялся, а пленник на мгновение оторвал свою окровавленную пасть от артерии, издал протяжный воинственный клич, похожий на вой, и вновь принялся — в этом не оставалось никаких сомнений — высасывать кровь несчастного. Под руку второму палачу попалась только палка, он ударил пару раз по плечам убийцы, но тот лишь протянул руку, ухватил палача за ворот рубашки и, не отрываясь от своей ужасной трапезы, ударил того лбом о стену. Только после этого истошно завопил помощник и стал тянуть судью за рукав к выходу, но лестница была крута и находилась далеко, Робер Жакле не шевелился — он мысленно уже отдал себя в руки Господа.

Узник отбросил от себя труп палача и шагнул к судьям. Кожа порозовела, полученные раны стали на глазах затягиваться. Помощник выставил вперед ладошки и продолжал кричать, зовя подмогу. Но наверху привыкли к крикам из подвала, и ни разу не случалось, чтобы это кричал не подсудимый, поэтому, какими переливами ни звучал вопль помощника, никто не обратил на это внимания. Вампир развел ему руки в стороны, открыл рот — месье Жакле был готов поклясться, что видел перед собой волчьи челюсти — и сомкнул его на шее мучителя. Перекусив таким образом горло, он повернулся и выплюнул в сторону огромный кусок плоти. Тело, которое уже покинула жизнь, упало к ногам судьи.

Узник схватил единственного оставшегося мучителя, крепко связал ему руки, подвел к дыбе и повесил на нее. После нескольких движений колеса судья оказался под потолком. Он не выдержал и закричал от боли. Тем временем пленник произнес:

— Обычно одного достаточно, но я слишком много сил с вами потерял, — подошел к лежащему без чувств второму палачу и так же припал к его шее. Ноги жертвы забились в судорогах.

Почтенный судья замолчал, стиснул зубы и стал шепотом молиться.

Тем временем преступник стащил с более рослого мучителя одежду и сапоги, затем торопливо оделся. Подойдя к Роберу Жакле, он произнес:

— Клянись, что теперь свою власть ты употребишь не на казнь несчастных, а на их защиту!

— Сгинь, Сатана! — ответил старик и вновь зашептал молитву.

— Дурак! Я даже не знаю, есть ли твой сатана. Я просто — ошибка природы, ее побочная ветвь. Ну и виси, раз не хочешь дать клятву.

— Я согласен уйти на покой, — еле слышно сказал судья. — Но защищать слуг дьявола не стану.

— Ну, хотя бы так — уже хорошо, — кивнул преступник и отпустил веревку. Судья оказался на полу. — Но, извини, развязать тебя я не могу. Ты вызовешь подмогу, и за мной отправят погоню. Посиди здесь до утра — вот и время о жизни подумать.

Он снял с пояса помощника связку ключей, затем вынул из висевших на стене ножен шпагу, поднялся по лестнице, с минуту постоял перед ней, прислушиваясь к тому, что происходит снаружи, и распахнув ее, с боевым кличем кинулся на стражей темницы. Послышался лязг холодного оружия, одиночный выстрел, крики — и вскоре все стихло.

На следующий день Робер Жакле отправил письмо генеральному прокурору Лотарингии с просьбой об отставке и о разрешении удалиться в монастырь. Несмотря на все удивление почтенного Николя Реми, отставку Жакле получил, после чего сразу же отправился в монастырь Санкт-Румольд, где в постах и молитвах провел еще целых пятнадцать лет до самой кончины. Свой труд о Демонологии после того рокового вечера он продолжать не стал…

 

6. Бегство

Те вампиры, которые не насыщались кровью животных, оседали в городах, где всегда имелось множество никому ненужных нищих и бродяг. Но приходилось вести такой же бродячий образ жизни, ибо если ты поселялся в своем доме, но никогда не выходил наружу, ты рано или поздно становился жертвой доноса на свое странное поведение и оказывался на том же костре, что и твои лесные братья.

Конечно, некоторым из них удавалось во время войн под шумок награбить серебра и золота, построить укрепленный замок, купить преданность окружавших их людей, но кровь… Ее ведь нужно пить постоянно, и тайна все равно выходила наружу.

Эпоха просвещения принесла освобождение. Ведьм и колдунов больше не сжигали на кострах, а бродяг не становилось меньше. Или можно было устанавливать коммерческие отношения с мясниками и получать свежую кровь с боен «для медицинских исследований». Именно тогда появился тот, кто назвал себя Отцом, самым древним из всех существующих представителей их племени, он пересек всю Европу в поисках сородичей, и у них появилась организация. Тайные шифрованные списки, секретные коды, пароли… Зачем все это — де Грасси не понимал. Выживать всегда легче было в одиночку. К концу XIX века в поисках преступников появилась система, стали составляться картотеки, возникла дактилоскопия, похожие убийства — когда тела не удавалось уничтожить или спрятать — начали приписывать одному преступнику или одной группе лиц, одержимой идеей бессмысленных, возможно, ритуальных, убийств, колесящей по континенту. Его это очень пугало — он хотел жить.

Выяснилось, что вампиров гораздо больше, чем думал Филипп, у них появилась своя иерархия, нашлись друзья — посвященные люди в правительствах разных стран и даже служители церкви. Со временем Отцом завладела идея мирового господства — уничтожить человечество было глупо, тогда бы все они остались без пищи, но тот хотел аккумулировать в своих руках как можно больше власти и как можно больше денег. Нашлись в их среде свои философы, которые стали под эти идеи искать некую основу — понятно, что они всего лишь мстили за годы унижений и скитаний, но к чему бы привело реальное воплощение их мечтаний? Если одной половине человечества дать свою кровь и бессмертие, а другую — уничтожить, то кто будет поддерживать это бессмертие? Если загнать людей в резервации и контролировать их численность, как у скота, кто будет добывать нефть, производить электроэнергию, управлять железными дорогами, полетами и так далее — ведь все вернется в первобытное состояние?

Единственный раз, когда он видел Отца — это было на их съезде в Париже в декабре 1930 года, они тогда сняли для своего собрания кинотеатр, — он задал ему вопрос об этом. И услышал столь гневную проповедь, что лишь последующее заступничество Наставника уберегло его от гибели. Отец сказал, что бурное развитие науки приведет к тому, что им больше не удастся скрывать существование своего племени, и человек захочет его истребить. Люди изобретут оружие, которое сможет мгновенно их уничтожать всех до единого. И так будет. Все его поддержали бурными аплодисментами и решили сосредоточиться на формировании сообщества верных людей, способных помогать им в дневное время.

Но разразившаяся война посеяла большие сомнения в том, что человечество не хочет уничтожить прежде всего само себя. Многие из таких с трудом налаженных связей пропали, расставание с Наставником не расстроило его, ведь он не раз сожалел о том, что, приобретя вечное существование путем еженедельных убийств, потерял свою душу.

После второй мировой образовалось интереснейшее занятие — торговля ценными бумагами на фондовых рынках. У него в запасе было много времени и много золота, так что спустя годы смог во много раз увеличить свое предвоенное богатство. Только, воспользоваться им, чтобы остаться незамеченным для остальных членов своего племени, он, увы, не мог.

Дела его продолжал вести сын бывшего поверенного, тот мотался по миру, собирал информацию, все важное сразу передавал барону. С появлением Интернета они даже перестали встречаться лично, только обменивались электронными письмами. Для любой жизненной ситуации у них были установлены условные знаки. Поэтому когда он как-то вечером увидел в почтовом ящике письмо от адресата с оговоренным заранее именем и словом «Пора 5», что означало «тебя скоро найдут, срочно скройся, на связь выходи не раньше, чем через пять лет». Взяв комплект документов, две кредитные карты на имя гражданина Германии Дитриха Прадта, чемодан якобы с вещами, а на самом деле со спрятанной там маленькой стеклянной баночкой с темной жидкостью, его главной ценностью, и с лежащими вдоль стенок тремя миллионами английских фунтов, он вывел из гаража самую неприметную из своих машин — «фольксваген-поло» — и вскоре уже подъезжал к чешской границе. За два километра до поста он бросил автомобиль и бегом пересек пограничный рубеж по лесу.

Шел 1998 год.

В городке под названием Микулов он нанял такси и доехал до Брно. Там провел в пансионе день, вечером сел в поезд и под утро вышел в Берлине. Выбрал себе самую захудалую гостиницу у вокзала, повесил на ручку двери снаружи табличку «не беспокоить», устроился до ночи в ванной комнате и стал думать, где ему осесть и стоит ли через границу тащить наличные деньги. Попасть в тюрьму, даже «для выяснения обстоятельств», — означало смерть.

Сначала он собирался в Данию — туда его давным-давно звал такой же отступник, но если выследили его, могли найти и скандинава — надо было оставаться одному. К тому же в Европе слишком тесно. Восток? Ни об одном представителе его племени из России он не слышал. На том и остановился.

С помощью денег можно решить все даже в педантичной, строго живущей по правилам Германии. Визу ему сделали без посещения Российского посольства, фунты проконвертировали в марки и положили на его новый, только что открытый счет.

Самым поздним из существующих рейсов он прилетел в Москву.

В России объявили дефолт, а в кризисное время проще всего заработать деньги — он знал это по опыту работы на рынках Латинской Америки, особенно Аргентины. Лихие ребята из одного мелкого банка помогли собрать его средства, разбросанные по всему миру в различных оффшорах, давно перегоняемые со счета на счет и потерявшие связь с гражданином Австрии Эриком Венцлем, зарегистрировали ему фирму-нерезидента, пару фирм-резидентов, и он принялся скупать местные «голубые фишки».

Ни разу не побывав на месте, по одной схеме расположения комнат купил себе две смежных квартиры в только что построенном доме, нанял фирму, в рекламе которой значились в списке сданных объектов денежные хранилища нескольких банков, и занялся «ремонтом» будущего жилища — то есть строительством неприступной крепости на отдельно взятом этаже многоквартирного дома. Частный дом он решил не покупать — у соседей могли возникнуть вопросы. В квартире легче оставаться незамеченным.

Уже в январе 2000-го индексы РТС и ММВБ выросли в семь раз. Да здравствует новый президент Путин!

Русский он выучил легко.

Большой театр, Концертный Зал имени Чайковского, МХАТ, «Современник», «Ленком», Озон. ру — доставка книг на дом, Интернет и НИИ скорой помощи имени Склифосовского помогали ему коротать время.

К 2006 году помещенный на российский рынок капитал вырос в 32 раза. Кризис 2008 года внес некоторый порядок в это несправедливо быстрое обогащение, но постоянное перекачивание средств из Европы в Китай, Америку и обратно нивелировало падение всех мировых индексов.

Позже все потихоньку стало приближаться к норме.

Однако жизнь без цели тяготила. Деньги, которые не на что тратить, голод, который не насытить, любовь, которая невозможна, друзья, которых не бывает, душа, которая де Грасси если и осталась, то будет гореть в аду. Тоска, одна непреходящая тоска… Его человеческий род так разветвился, у него столько прямых потомков… Но он поклялся их не видеть, ибо вряд ли бы смог удержать себя от общения — а зачем им такой предок? И главное — сны, эти кошмары, как плата за все убийства, совершенные им, переживаемые как будто наяву, снова и снова, которые нельзя прекратить, пока не взойдет солнце…

Он зашел в кабинет, включил компьютер. Вынул чистый лист бумаги, ручку. Старые привычки неистребимы — прогресс прогрессом, но до сих пор самую важную информацию он записывал от руки.

Когда компьютер загрузился, в углу экрана появился конверт. Он открыл его — в нем оказалась ссылка на адрес, которым он в последний раз пользовался в 1998 году. Он помрачнел, ссутулился, как-то весь обмяк в кресле и долго держал руки на мышке, прежде чем щелкнуть по ссылке…

 

7. Работа

Подъезжая к третьему кольцу, Роман набрал номер бывшей супруги — возможно, уже не спит, а чем раньше он предупредит, что не приедет, тем лучше — у нее будет больше времени подумать, как изменить свой распорядок на день.

— Алло? — послышался в трубке все-таки заспанный голос.

— Извини, я не приеду, — сказал он. — У меня убийство.

Тон голоса сразу стал заметно выше.

— Нет, а в чем ребенок виноват, что живет в городе, где каждый день убийство? Убийство, работа, работа, убийство… И вообще — это ты так говоришь, а сам, наверное, набухался!

— Прекрати.

— Я строю планы, у меня единственный выходной, а получается, я всегда вынуждена под тебя подстраиваться!

— Я же тебе рассказывал — если убийство не раскрывается в течение первых сорока восьми часов, шансы поймать преступника — минимальны. Значит, сегодня и завтра я работаю без перерывов. И… у тебя семья большая, попроси кого-нибудь.

— Моя семья тебе не нравится, а как нужно посидеть с твоим ребенком, она сразу хорошая? Бери и сам звони маме, договаривайся!

— Вот еще…

В бой пошла тяжелая артиллерия.

— Катя! Катя! Подойди к телефону! Твой папа опять не приедет! Объясни ему, что он за человек!

Пауза.

— Привет, папа!

— Привет, колокольчик мой, девочка моя любимая!

— Ты что, сегодня не приедешь?

— Нет, золотая, меня на работу вызвали.

— Что, совсем-совсем не приедешь?

— Извини, я очень по тебе скучаю, я очень хочу тебя увидеть, но правда, никак не могу!

— А вечером? — голосочек дочки все грустнее и грустнее.

— Я думаю, мама тебя к бабушке отвезет. Я во вторник буду.

— Но по вторникам мы только гуляем, всего один час! А как же кино?

— Кино через неделю. Обещаю, чего бы это ни стоило!

— Ну, ладно… — и в этих словах столько разочарования, что он чуть не заплакал. — Ну, пока?

— Пока, солнышко!

Трубка выхватывается, слышен подбодрившийся злостью голос бывшей супруги:

— Так всегда будет?

— Нет, исправлюсь.

— Исправлюсь когда?

— Исправлюсь во вторник.

— Ну, смотри! — и трубка швыряется без всяких «пока» или «до свидания».

После таких разговоров возникающие иногда сожаления по поводу развода исчезают напрочь.

Сраная работа! Шерлокхолмсовский романтизм пропадает на первом году службы. Разбойные нападения, заказные убийства, наказание настоящих негодяев — капля в море. В таком мегаполисе, как Москва, большинство убийств — бытовые. На почве пьянства, наркомании — соседи-алкаши бухали неделю, слово за слово, один собутыльник взял да порешил кухонным ножом второго. Или топором. Зачем люди в городских квартирах, в панельных домах, держат топоры? Нет, зачем? Или в пьяной ссоре следует выстрел из карабина. Или доведенные до ручки безденежьем и тоской по лучшей жизни близкие родственники в припадке ярости мочат друг друга.

Если воюют диаспоры или подмосковные преступные группировки, это уже не к ним, это — Главное следственное управление Следственного Комитета. Если убийство носит заказной характер и имеет общественный резонанс — тоже не к ним, под особый контроль Генпрокуратуры. Только всякое дерьмо и остается.

Надо, надо было идти в управление по борьбе с экономическими преступлениями — звали ведь. Романтическая дребедень быстро в начале работы выветривается. Как в анекдоте — дали пистолет, вертись как хочешь. Где большие деньги обращаются, всегда можно надеяться, что кусок тебе перепадет. И необязательно в качестве взятки — боже упаси! Присасываешься к коммерческой структуре, и в лице «компетентного органа» оказываешь посильную помощь, «решаешь вопросы». Взятка — это уже когда возникла проблема и на пути к ее решению стоит некий барьер. А когда принимаешь участие в организации бизнес-процесса, пользуешься наработанными связями, во всех областях и структурах знаешь «нужных» людей — это уже «откат». А его и доказывать замучаешься, и на поверхность никогда не выплывает. Сколько в разных крупных коммерческих организациях в качестве консультантов состоит бывших генералов ФСБ, МВД и министерства юстиции? Тоже, поди, не для мебели там находятся?

Но он до генерала не дорос, а в середине 90-х, когда бизнесмены никогда друг с другом не договаривались, а делали это за них «крыши», он для «крыши» был слишком молод, сейчас же… Что сейчас? Все поделено, все — со связями, восемьдесят процентов московского активного населения не создает прибавочную стоимость, а «решает вопросы». А он — не сержант, чтобы ларьки окучивать, и не лейтенант — мелкие автосервисы. Да, сидит какой-то червячок совестливый внутри, не дает позором этим заниматься.

Вот вспомнился случай — пырнули начинающего бизнесмена ножиком конкуренты, чуть ранее на той территории обосновавшиеся, пришел в отдел заявление о нападении писать, а дежурный сразу с вопросами — «кто у тебя „крыша?“» и «кому платишь?» — и, узнав, что таковая отсутствует, вместо поисков нападавших принялся таскаться в офис к бизнесмену, предлагая свои «качественные услуги». Коммерсант оказался дальним родственником одного из ребят из их отдела, подъехали втроем — Роману делать было нечего, увязался за компанию — сработали хорошо, больше ни старлей, ни злобные конкуренты парня не донимали. Ну, тот на радостях и отстегнул приличную сумму в качестве благодарности.

У соседа жену облаял парковщик, да по матушке, да с использованием различных идиом. Когда сосед пошел «разбираться», выскочило этих парковщиков число немереное, выбежали, как тараканы из щелей. Сосед Роману пожаловался, пришлось пару самых громких потаскать лицом по асфальту — люди такого сорта иных способов воспитания не понимают. Больше зачинщик на этом рабочем месте не появлялся, а остальные вели себя тише воды, ниже травы. Сосед занимался строительным бизнесом, за магарычом разговорились, рассказал он о партнере, находящемся под следствием по делу о краже стройматериалов. Клялся и божился, что товарищ не виноват. Петрович сам в тонкости вникать не стал, позвонил куда надо, организовал встречу и скромно самоустранился.

Через две недели сосед передал ему толстый конвертик. Но это, извините, кража, и, вполне возможно, невинного человека могли засадить, а он сам работает в отделе по расследованию тяжких преступлений, читай — в основном, убийств, и за взятку кого-то от обвинения в убийстве отмазывать — это уж, знаете, ни в какие рамки не лезет. Слышал, правда, он о самой крупной сумме, заплаченной в России за закрытие дела об убийстве — три миллиона долларов, и о самой крупной, выплаченной в мире исполнителю такого преступления — два миллиона в Египте, но мимо него такие деньги не ходили, да и нефтяники, обвиняемые в поножовщине, не попадались. Все больше маргиналы, спившиеся элементы, пострадавшие в уличных драках и при дележе наркотической дозы.

Да и кто знает, заткнулась бы совесть при виде части из этих трех миллионов, если бы ему пришлось в их дележе участвовать?

Родина, куда ты катишься… А у них все бесконечные проверки, проверки, особенно после того случая, когда одного идиота переклинило и он из табельного оружия принялся в магазине в людей палить… Кадрами надо заниматься, людей правильно в органы отбирать, а не проверки устраивать.

 

8. Кровь

Заверещал телефон, Роман поднес трубку к уху.

— Петрович, ты где?

— Подъезжаю, буду совсем скоро.

— А я уже на месте. Петрович, это жуть! Две жертвы, молодые девушки, у обеих, как это сказать… Глотки вырваны.

— Что за связь, блин! Не понял — горла перерезаны?

— Вырваны! С мясом! Похоже, зубами. Думаю, маньяк!

— Или больной на голову ревнивец.

— Вряд ли.

— Кто тела обнаружил?

— Хозяйка. Квартира — съемная.

— Всех вызвал?

— Да, криминалист здесь, «скорая» тоже.

— Труповозка?

— Да нет, «скорая». Хозяйке плохо стало, нашатырем не обошлось.

— Десять минут максимум, и буду. Все, отбой.

Маньяк? Вот чего никогда не ждешь. Лесопарковых зон им не хватает, уже в квартирах промышляют. С маньяком он сталкивался лишь единожды, и именно тогда он убил человека. Делать этого, конечно, не следовало, когда маньяк начинает раскалываться, к его уже известным жертвам прибавляются еще несколько, но тут они уже сидели у него на хвосте, все — личность, «послужной список» — было установлено, не успели буквально на несколько минут. Вид окровавленного мальчишеского тела, лежащего в мусорной яме за ржавыми гаражами, Роману всю душу вывернул наизнанку, и когда у забора, ограждающего гаражный комплекс, он нагнал эту нелюдь, размышлял недолго.

С виду хилый мужичонка сначала пытался через ограждение перелезть, но после неудачной попытки соскользнул вниз, обернулся, увидел погоню и ощерился.

«Ну давай, давай, кинься на меня!» — подумал Роман.

Получилось еще проще — насильник вынул из-за пазухи приличных размеров нож, теперь уж точно можно было все списать на самооборону. Ребятам, бежавшим вслед за ним, из-за поворота ничего увидеть не удалось. Роман достал пистолет и выстрелил противнику в сердце. Тело шлепнулось оземь. Он выстрелил еще раз, но в воздух — если выстрелов всего было два, значит, первый был предупредительным. Подойдя к трупу, пнул носком ботинка, наклонился и пощупал на шее пульс. Ничего. Ну, так тому и быть. Еще признали бы душевнобольным, отправили на лечение, лет через пять он бы «выздоровел», вышел и принялся за старое. А так — прямиком в ад.

У нужного подъезда уже стояло несколько машин. В «скорой» сидела пожилая женщина с закатанным по плечо рукавом кофты, а врач измерял ей давление. Рядом с машиной стоял медбрат и курил.

Роман показал удостоверение, спросил:

— У дамы все нормально?

— Да, — кивнул тот. — Подозрение на микроинфаркт не подтвердилось. Только сильный шок.

— Здравствуйте! — сказал Петрович женщине. — Я из отдела по расследованию тяжких преступлений. Подняться со мной наверх сможете?

— Нет, — покачала она головой. — Нет, ни за что. Не сегодня.

— Ну а здесь меня подождете? У меня будет пара вопросов.

— Ей лучше бы домой, выпить успокоительное и прилечь, — заметил врач.

— Я подожду. Подожду, — согласилась женщина.

Легкими прыжками Роман поднялся до третьего этажа. Дом старый, но добротный, кирпичный, потолки высокие. У первой же по счету квартиры на этаже — распахнута тяжелая металлическая дверь, рядом толпятся люди.

— Разрешите, — кашлянул он и протиснулся внутрь.

Квартира являлась так называемой «студией» — все лишние стены были снесены, взгляду открывалось довольно-таки большое пространство. Сразу у входа, на полу, в огромной луже крови лежало тело девушки лет двадцати. Красивая фигура, задранная кверху маечка, обнаженный животик, джинсики. Длинные каштановые волосы всохли в разлившуюся кровь и слились с ней цветом. На шее зияла огромная рана. Кровь из артерии, вероятно, била фонтаном, пятна оказались на стене, на шкафу, на нескольких парах обуви. На фоне светло-бежевых обоев коричневые брызги были отчетливо видны. Рядом лежал пакет, из которого при падении вывалились бутылки — шампанское, вино, пиво. Роман отметил на нем логотип «Азбуки вкуса».

Подскочил Леонид.

— Так, народ, — обратился он к глазеющим на происходящее патрульным милиционерам в форме, первым прибывшим на место преступления, — давай, давай, освобождаем помещение, затопчете нам все.

Мужики согласно загудели и пошли на лестничную площадку.

— Здоров, — только кивнул он Роману, его руки уже были в латексных перчатках. Такие же перчатки натянул и сам Петрович.

В глубине квартиры стояла двуспальная кровать, на ней лежало еще одно тело.

Роман подошел ближе. Очень красивая девушка примерно того же возраста, полностью обнаженная, так же разорвано горло, но крови нет. Эксперт-криминалист Евгения фотографирует тело, на письменном столе уже стоит ее раскрытый саквояж — «спецчемодан № 3», — в нем лежат какие-то пробирки.

— Привет, Жень, — произнес Роман.

— Привет, — не поворачивая головы, ответила она. — Ром, ты, как всегда, забыл бахилы надеть.

— Черт, — ругнулся он. — Сейчас.

Натянув бахилы, он стал осматривать место происшествия. Следов борьбы нет — ничего не разбито, не опрокинуто, дверь не взломана. От первого тела к окну ведут четкие кровавые следы. Рамы распахнуты настежь. На подоконнике кровь, отпечатки не только обуви, но и ладоней. Залез через окно и через него же ушел? Ушел — да, но залез — вряд ли, следы четко идут носками от двери в сторону окна, других нет, да и третий этаж, да дом с потолками такой высоты, что за этаж четвертый в обычном панельном сойдет, так что преступник проник в квартиру через дверь.

Роман подошел к окну и выглянул наружу. Да нет, это нереально — если убийца спрыгнул вниз, то должен ноги себе сломать. Разве что допрыгнул до высокого тополя напротив и спустился по дереву?

Но до него несколько метров, что это за ниндзя такой? Почему не вышел по-нормальному?

Под окнами аккуратный газон, в ряд высажены деревья. Через дорогу — «Азбука вкуса». Видимо, та самая, надо зайти. Покупатели редко общаются с продавцами, но кто его знает…

— Данные камеры наблюдения у подъезда будут? — спросил у Лени.

— Нет камеры.

— Как так? Должна быть камера!

— Узнавал. Сломана. Еще не починили.

Час от часу не легче.

— Кинологи скоро приедут?

— Да тут такая хрень, — почесал тот затылок. — Они сразу за мной поднялись. Но собака перед дверью встала, и все. Ее за ошейник тянут, а она воет, упирается, зубами клацает. Ну, один из парней платком след потер и пошел с псиной на улицу. Я в окно гляжу — он платок ей к носу подносит, а она воет, и все. Может, сожрала чего вчера. Поехали за другой.

— Да, много с такими помощниками наработаешь. Ну, и что думаешь?

— Та, которая голая, — пригласила его домой.

— Обнаженная, Леонид! — подала голос Женя.

— Не сбивай. Короче, ни бокалов с остатками алкоголя или других напитков, ни пепельниц с окурками — ничего нет. Аудио-видео не включалось. Значит, сразу приступили к делу. Он ее быстро раздел — одежда разбросана по полу, она не возражала — под ногтями у нее ничего нет, если бы сопротивлялась, могла бы пару раз царапнуть, хотя бы содрать кожу.

— Не факт.

— Не факт, согласен.

— А у второй, кстати, тоже ничего нет?

— Тоже. Продолжаю. Тут зашла вторая, в руках несла пакет, наверное, было неудобно, в замке ковырялась долго. Это его почему-то напугало. Пока открывался замок, он разорвал горло первой и кинулся к вошедшей. Чики-дрики — и в окно. Повезло, удачно приземлился, и наутек.

— Почему не через дверь?

— Дверь открыта, ключ не нужен… Не знаю, — растерялся Леонид.

— Продавцы ларьков, дворники?..

— Ищем, опрашиваем, опера уже здесь, работают, я участкового вызвал — может, что-то кто и видел. Хотя вряд ли — все случилось слишком рано.

— Смерть наступила приблизительно в период с пяти до шести утра, — отозвалась Евгения.

— Откуда взялась вторая? — Роман подошел к трупу, сложил руки на груди и принялся подушечкой указательного пальца постукивать себя по кончику носа — такая сложилась дурацкая привычка, когда он о чем-то думал. — Откуда у нее ключ, почему пришла под утро?

— Хозяйка говорит, — ответил Леня, — они вместе жили. Одна снимала, другая — за компанию, чтоб не заскучать.

Роман еще раз внимательно посмотрел на труп.

— Чем он ей порвал шею? Может, какой-то кривой нож с зазубринами?

— Я посмотрела, — сказала Женя. — Однозначно зубами. Есть следы — здесь и здесь, — и показала гелевой ручкой, — то же самое со второй.

Петрович оглянулся.

— Да, но где кровь первой жертвы? Ванную осмотрели? Может, он убил ее там, а потом перенес на кровать? Я ничего не понимаю!

— Смотрели, — ответил Леонид. — В ванной ни пятнышка.

— Смыл?

Евгения кашлянула.

— Он ее выпил.

— Как?! — О таких маньяках следователь припомнить ничего не мог. Но потом попытался рассуждать рационально: — Три с половиной литра? За один присест? Столько даже пива сам Ленька не выпьет!

— Роман Петрович! — рассердилась Евгения. — У вас шутки, как у Скалозуба! Если не выпил, значит, слил в емкость и унес с собой. Но никаких следов специальных приспособлений для такой процедуры я не обнаружила.

— Что думаешь? — спросил Роман шепотом, наклонив к товарищу голову.

— Да какая-нибудь гребаная секта. Или пьют, или собирают кровь. Поклоняются дьяволу. Или Антихристу, что одна хрень. Женька говорит, что девку даже не трахнули.

— Леня!..

— Сам такой. Ладно, в смысле не было проникновения.

— Евгения! — позвал ее следователь, так как она уже успела залезть в поисках вещдоков под кровать. — У них правда не было секса?

— Правда! — донеслось снизу. — Признаков, подтверждающих факт совокупления, не обнаружено. Может, судмедэксперт найдет смазку презерватива, но я говорю — вряд ли!

— Умница! — крикнул Петрович.

Повернувшись к коллеге, наконец перестал теребить свой нос и спросил:

— Ноутбук на столе включен — содержимое уже смотрел?

— Да это я его включил. Но у него установлен пароль, надо с собой забрать, пусть спецы покопаются.

— Что еще?

— Да ничего. Сумочки жертв на месте, деньги, кредитные карточки, мобильные телефоны — ничего не украдено.

— Мобилы — это хорошо.

— Да, только у одетой телефон отключен, а у раздетой почти разрядился, но я нашел зарядку, в розетку уже воткнул.

— Тогда…

— Да знаю, знаю. Просмотрю адресную книгу, выясню, кому она вчера звонила, кто звонил ей, поищу фотографии, обойду соседей…

— О’кей. Жень! Ты трупы сфотографировала?

— Да! — донеслось из-под кровати.

— Перевернем? — обратился он уже к Леониду.

Подошли, осторожно перекатили тело на живот.

Светлые волосы рассыпались по подушке.

— Вы осматривайте труп, снимайте пальчики, уж на оконных рамах или подоконнике точно их найдете, а я пойду возьму показания у хозяйки, — сказал Роман и спустился вниз.

Скорая стояла на месте, женщина по-прежнему находилась внутри.

— Начальник! — крикнул ему врач. — Отпускай нас, нам работать надо.

— А больная? — спросил следователь.

— Пришла в чувство, все нормально.

— Вам лучше? — поинтересовался Петрович у хозяйки.

— Да, — кивнула она.

— Домой сами доедете?

— Такси вызову.

— Хорошо, тогда выходите, на лавочке поговорим.

Он помог женщине спуститься, усадил ее на лавку у подъезда.

Врач высунулся из окна микроавтобуса, махнул ему ладошкой, Роман в ответ поднял руку. Машина пофыркала и выехала со двора.

— А вы все-таки бледная, — сказал Петрович, постаравшись вложить в голос побольше участия.

— Да уж не думала таких страстей на старости лет увидеть.

— Квартира хорошая. Давно сдаете?

— Квартира — сына, он в Германии живет, мне поручил сдавать. Света здесь у меня два года жила.

— Света — блондинка?

— Да, а вторая — Люда, ее подруга. Она где-то с год назад появилась, да мне что?

— То есть тоже жила здесь постоянно?

— Да, они сокурсницы, только в этом году институт закончили, месяц прошел. Эх, — вздохнула хозяйка, — ведь на самом деле такие хорошие девочки были, а я все ругалась с ними, а зачем? Ведь молодые, понятно, развлечений хотелось…

— Не содержали квартиру в порядке?

— Нет, почему же, наоборот. Все всегда чистенько, убрано… Но постоянно соседи жаловались — гулянки за полночь… Я бы молодым девчонкам и не сдала, но смотреть жилье Света приезжала с отцом, он такой степенный, солидный, бизнесом занимается, у меня и договор именно с ним составлен. Я ему иногда жаловалась, он ей делал внушение, и какое-то время все оставалось тихо. А потом опять начиналось.

— А что именно начиналось? Драки, ссоры случались?

— Нет-нет, что вы! Музыка громкая, песни, все такое…

— Жених у Светы был?

— Был, но потом пропал. Лучше б и вправду одним женихом обошлось, а то соседки рассказывали — постоянно у них с Людой новые ребята. Ну, вот и доводились кого зря. Ой! — и хозяйка прикрыла рот рукой и всхлипнула.

— А почему вы пришли сюда именно сегодня?

— Так ведь двадцать пятое число, день расчета. Я ей вчера звонила, она сказала, приходите часов в десять. Я говорю — «в десять не могу, не успею на электричку, могу в восемь». Она — «хорошо».

— То есть нам в некотором роде повезло? — перебил ее Роман.

— В смысле?

— Ну, если бы она заплатила вчера, вы бы здесь не появились раньше, чем через месяц?

— Да, наверное, так… Я звонила в дверь, звонила, решила, что спят. У нас вообще была договоренность, что без нее в квартиру не вхожу. Но тут как бес под руку толкнул — и я своим ключом открыла. Нет, ну надо, бедные дети! — и не сдержавшись, женщина заплакала.

Роман добежал до своей «десятки», достал из бардачка пачку бумажных салфеток, вернулся, протянул даме. Подождав, пока она утрет слезы и успокоится, задал следующий вопрос:

— Вы торопились на электричку? Живете за городом?

— Нет, — тут женщина опять всхлипнула. — В гости к подруге собиралась.

— Мне надо записать все, что вы сказали, а вы потом подпишете, хорошо? Пойдем наверх?

— Нет, нет, — запротестовала хозяйка. — Не сейчас. Я не могу подняться в квартиру.

— Ладно. Давайте я сам напишу и принесу вам. Подождете меня здесь?

— Я к соседке зайду, в 39-ю квартиру, на первом этаже, чаю попью. Вы туда подходите.

— Хорошо. Телефон квартиросъемщика дадите?

— Сейчас, — и она стала рыться в большой объем — ной сумке. Потом достала оттуда книжечку, сказала: — Записывайте. Молодчанинов Владимир Павлович, — и назвала три номера.

Роман посмотрел и спросил:

— Первый — мобильный, понятно. А второй и третий? И что за код такой?

— Код — города Самары. Он там живет. Один рабочий, другой — домашний. Где какой, не знаю, я ему обычно на мобильный звонила.

— Хорошо. Но не уходите, а то потом вас в отдел придется вызывать.

— Нет, — покачала она головой. — Я буду у Раисы.

— Ну, у Раисы так у Раисы.

Поднялся в квартиру. Леня сидел в кресле, курил и внимательно рассматривал дисплей фотоаппарата.

— Обязательно смолить на месте преступления? — недовольно пробурчал Петрович.

— Мы уже все, что надо, нашли! — ответил тот с хитрецой.

— Да? — Роман повернулся к Жене.

— Да, — подтвердила она и дала ему в руку пробирку.

— Что это? — оторопел он.

— Ноготь. Ну, вернее, часть ногтя.

— Часть ногтя? Почему э… ноготь такой изогнутый?

— Если это бы был женский ноготь, то это нормально, — подошел Леонид. — Маникюр, понимаешь…

— Но он не женский, — вставила Евгения. — Слишком широкий.

— То есть, если я правильно понимаю, этот мужик не стрижет ногти? И они вырастают у него до такой степени, что начинают искривляться?

— Так точно, майор, — ответила эксперт-криминалист.

— Где нашли?

— У головы второй жертвы.

— Видимо, — вставил Леня, — он сначала схватил ее рукой за горло, а у нее — видишь? — медальон, вот и сломался ноготок.

— То есть ДНК у нас будет?

— Будет, — подтвердила Евгения. — Ну, а отпечатков столько, что с этим проблем нет.

— Разрешите? — раздалось у порога.

Роман оглянулся, в дверях стоял кинолог.

— Заходи, сержант.

Милиционер вернулся за дверь, послышалась короткая возня, шлепок, лай, и вдруг раздался настоящий вой.

Петрович подбежал к выходу — упираясь в порог всеми четырьмя лапами, здоровенная восточноевропейская овчарка сопротивлялась толкающему ее вовнутрь хозяину.

— Ну, давай, Арбуз, давай!

Обладатель столь неблагозвучного имени высунул из пасти язык, пыхтел, вращал глазами и ни в какую не позволял ввести себя в квартиру.

— Ничего не понимаю, — снял головной убор кинолог, — самый умный пес, какой у нас есть.

— А за что так обидно назвали?

— Щенком арбузные корки лопал, как поросенок.

— Констатирую: след взять не удалось.

— Так точно!

— Ну, уводи своего пса, что ж делать.

— Я, Петрович, ни хрена не понимаю, — пробормотал Леня. — Как пить дать, секта.

Чтоб не слышала Евгения, Роман шепнул ему на ухо:

— Шел бы ты в жопу, Лень! — и уже громче, для обоих: — Меньше эзотерической литературой надо интересоваться! Хозяйка сказала, что девушки Бели… ну, скажем, раскованный образ жизни. В том, что они могли снять ночью мужика и привести его домой, нет ничего удивительного. Одного на двоих — не страшно. Пока светленькая начала, вторую за спиртным послали. А потом что-то пошло не так, видимо, преступник душевнобольной, его переклинило, и он убил девушек. Только блондинке зачем-то выпустил кровь — в ванную или в унитаз, а потом тело обмыл и положил обратно на кровать. А тем же самым заниматься со второй побоялся или начал в себя приходить. Какая секта, какой ритуал? Где круги на полу, звезды на стеках, не знаю, свечи там? А предположение, что он кровь выпил? Из вены? Как это технически возможно? Да никак! Все!

— Ищем случайного знакомого? — Леонид, казалось, обиделся.

— Ищем всех. Мотив ревности, преследования отвергнутого любовника, месть — ничего не исключаем. Если телефон зарядился, переписывай все звонки за последнее время, обзванивай их друзей, задавай вопросы и всех приглашай на завтра в отдел, кто упирается, устанавливай личность и вызывай повесткой. Участкового и оперативных работников пусти по всем соседям, если кто что видел или слышал, пусть зовет тебя, задавай вопросы сам. Закончишь — запрашивай архивную базу, узнавай, находили ли в России трупы с разорванными зубами шеями — не важно, женские, мужские. Евгения! Вызывай труповозку, и заключение судмедэксперта пусть готовят как можно скорее. Может, наркотики найдут в крови… Тьфу ты, в тканях! Леня, твой — телефон, мой — фотоаппарат. Идет?

— Идет…

— Ищи внимательно в адресной книжке запись «любимый», а так же всех «заек» и «котиков».

— Да знаю…

— СМС-ки прочти.

— Знаю!

— Документы обнаружил?

— Да, нашел в столе. Вон лежат, бери.

Роман открыл первый паспорт — Молодчанинова Светлана Владимировна, 1989 года рождения, на фото — старающаяся быть серьезной девчушка, по выражению лица видно — хохотушка. Эх, Боже ты мой!

Второй — Карташова Людмила Ивановна, 1989 года рождения, симпатичная, стрижка на фотографии короткая, сейчас отросли волосы, превратилась в красавицу, себе на беду…

Записав показания хозяйки, он спустился на первый этаж и позвонил в тридцать девятую квартиру. Открыла старушка — божий одуванчик, пытался ее расспросить, но она мало того, что ничего не видела, еще и оказалась туга на ухо и все по два-три раза переспрашивала. Хозяйка подписала протокол, взяла у него визитку и оставила свой телефон.

Петрович вышел из подъезда и направился в магазин. Если ходить вокруг да около, от граждан ничего не добьешься. Скажешь — «из прокуратуры», сразу рот на замок. А если произнесешь «отдел тяжких преступлений», сначала испуг, потом — искреннее желание помочь.

— Наташа, да? — кинув взгляд на бейджик, спросил он у ближайшего кассира. «Азбука вкуса» — дорогой, сука, магазин, но персонал здесь вышколенный, всегда к лицам улыбка приклеена, никогда клиента не отошьют, тем более не нахамят.

Девушка, не отрывая взгляда от кнопок, кивнула.

— Ночная смена домой уже ушла?

— Как раз через десять минут кассы сдаем. А что?

— Как мне самого старшего найти?

— О, прямо-таки самого-самого? — и девушка кокетливо стрельнула глазками.

— Ага.

— Вон менеджер зала, к нему подойдите.

Роман направился к парню, показал удостоверение, спросил:

— Можно мне с ночной сменой поговорить, со всеми, кто работал на кассах и в залах по времени приблизительно с половины пятого до шести?

— Они сейчас как раз «сдаются», минут через двадцать будут свободны.

— Задержите всех, я подойду, побеседую. Мне нужно минут пять, не больше, хорошо?

— Да, конечно, конечно…

Петрович вернулся в квартиру, опустившись в кресло, взял со стола фотоаппарат и стал листать фотки. Вообще-то, надо звонить ее отцу, вызывать в Москву на опознание, да и поговорить не мешало бы, хотя если убийца — случайный знакомый, это ничем не поможет. А если не так? И что ему сказать, как объяснить, что его Светланы уже нет? Раньше, давно, он начинал издалека, если приходилось сообщать родственникам жертвы о том, что их близкий человек погиб, но давать лишнюю надежду — мол, тяжело болен и прочая чушь — только лишнее издевательство над чувствами людей. Поэтому пусть будет как будет.

Так, девочки в Барселоне, девочки на море, девочки на выпускном. Юные, счастливые. Стоп. Света в обнимку с высоким длинноволосым парнем, вот она с ним целуется, у него же на коленях. Вот и нашелся возможный ревнивец. Пролистал до конца — половина фотографий в темных помещениях, огни размыты. Клубы. Девушки любили тусоваться.

И везде парни, парни, и еще другие девушки, И через раз — длинноволосый. Надо навестить. Быстренько вычислить и навестить.

— «Любимого» нашел? — крикнул он Лене.

— Нет, только все Саши, Кости да Пети. «Заек» тоже не обнаружил.

— Лень, вызывай помощников протоколы составлять и за понятыми ходить. Нам самим надо убийцу ловить, а не бюрократией заниматься.

— Слушаюсь! — довольно заорал Леонид. Кто же любит бумажную волокиту?

Роман повесил фотоаппарат на плечо, пошел в магазин.

У входа, мешая покупателям, уже собралась стайка работниц во главе с менеджером.

— Кхе-кхе, — покашлял в кулак Петрович. — Я — майор Фролов из отдела по расследованию тяжких преступлений, — достал паспорт Карташовой, всем показал фотографию. — Эта девушка приходила сюда четыре-пять часов назад. Кто ее обслуживал?

Молчание. Обычная российская круговая порука. Умрем, а подругу не выдадим! Девушки переглядывались, большинство взоров было направлено в сторону высокой брюнетки с прямой челкой. Ага, вот нашлась и знакомая.

— Девчонки, — сбавил он тон. — Нужна ваша помощь. Люду утром убили. Если ее кто ви…

Он не успел закончить фразу — брюнетка охнула, ноги у нее подкосились, и она повисла на руках у подружек. Девушки прикрывали рты ладошками. Даже с виду строгий менеджер и тот засуетился.

— Мы с ней не знакомы, — сказала низкорослая коренастая девушка, стоявшая к Роману ближе остальных. — А вот Лариска, — и она кивнула в сторону брюнетки, — хорошо ее знает.

— Знала, — поправил ее Петрович.

— Знала, — согласилась та.

— Ладно, — развел он руки в стороны, — тогда все свободны. Лариса! — кассирша после секундного замешательства пришла в себя, только нижняя губа у нее чуть подрагивала. — Можно вас на пять минут?

Лариса молча показала в сторону выхода. Ну, на улице так на улице. Оно и лучше — воздуха больше.

Остальные девицы выходили первыми, с любопытством оглядываясь. Секретными разговорами внутримагазинный социум обеспечен на неделю.

Выйдя из помещения, Лариса оперлась спиною на опоясывающий фасад здания поручень, достала сигарету, закурила и только потом спросила:

— А Света где?

Роман взял секунду на раздумье, но решил вести разговор прямо, ответил:

— Тоже убита.

Пауза.

— Какой ужас! А что случилось?!

— Я расскажу позже. Сначала ответьте на мои вопросы, хорошо?

Девушка дернула плечиками — мол, ладно.

— Во сколько Люда утром делала покупки?

— Где-то в пять.

— Вы с ней разговаривали?

— Да.

— Вы с ней всегда разговариваете, когда видитесь?

— Да.

— Вы подруги?

— О, нет, ну что вы… Так просто, болтали иногда… Она когда заходила под мухой, любила языком почесать. Вот и все. Ну, один раз пивом после смены угощала — вон, в том скверике и пили.

— А со Светой общались?

— Нет, что вы!

— Почему?

— Ну та вообще была такая понтовая…

— Вы хотели сказать — заносчивая или, быть может, высокомерная.

— Ну, может… Наверное, да.

— Почему?

— Ну, она из другой жизни, у нее папа там — заводы, фабрики, расплачивалась всегда золотой кредиткой, всех поила, иногда толпой завалят сюда, девочки, мальчики, наберут самое дорогое шампанское, самый дорогой коньяк, а расплачивалась почти всегда она. Ну, очень редко еще ее мальчик, больше никто.

— Мальчик?

— Да, Саша.

— Это важно, Лариса. Вы и фамилию знаете?

— Знаю. Кукушкин.

— Ну, а говорили, не общались. А фамилию знаете.

— Ну, а что тут сложного? Ходили по залу, она его по имени никогда не называла, все «Кукушка» или «Кукушонок».

Роман включил фотоаппарат, пролистал до фотографии длинноволосого.

— Он?

— Он.

— Так. А что Люда?

— Что Люда?

— Попроще?

— Да, конечно, своя девчонка. Света ее просто любила, как это… платонически, таскала всюду за собою, поила, кормила, а в конце концов с собой поселила.

— А теперь, Лариса, пожалуйста, очень точно, слово в слово, попробуйте пересказать ваш утренний разговор.

Девушка глубоко затянулась, потом стряхнула пепел и стала вспоминать:

— А не было особо разговора. Она торопилась. Я ей — «че ты спешишь, пойдем, постоим, покурим». А она — «не, в клубе такого классного иностранца подцепили, потомственный дворянин, то ли граф, то ли князь, они со Светкой домой пошли, а меня за выпивкой отправили. Если задержусь, то мне после Светки ничего не достанется». Я ей — «не бойся, раз граф, справится». А она — «не думаю, он уже того… давно не мальчик. Первый раз в России, хочет узнать ее душу. Ну, мы ему сейчас ее покажем!» Захихикала, расплатилась и убежала.

Роман кивнул, мол, продолжайте.

— Все, — сказала кассирша.

— А клуб не назвала?

— Нет.

— Точно нет?

— Точно, я бы запомнила.

— И именно граф? Или все-таки князь? Или виконт? Барон? Герцог? Маркиз?

— А черт его знает. Может, и герцог. Этого не помню.

— Совсем ничего больше не говорила?

— Нет.

— В поведении ее заметили какие-то странности?

— Да нет. Ну, разве что пьянее обычного. Вообще, знаете, выглядела счастливой. Я ей позавидовала.

— Ну, — усмехнулся Роман, — а теперь завидуете?

— Теперь — нет.

— Правильно. Живите своей жизнью, никому не завидуйте.

— Скучная у меня жизнь, — и брюнетка посверлила его взглядом, глаза в глаза, — у вас, поди, интересней.

Роман подумал. По двенадцать часов в день уроды-убийцы, без выходных, перед сном несколько книжных страниц, или водка, или телевизионный футбол. Каждый день — одно и то же. Только по воскресеньям, и то не в каждое, общение с дочкой, и по вторникам — час-полтора в парке с нею, или уток кормят, или на качелях качаются. Вот и все.

— У каждого — своя жизнь. Зато меня каждую минуту убить могут.

— А девчонок как убили? — спросила Лариса.

— Жестоко. Очень жестоко, — и вдруг спросил: — И это часто у них было — одного на двоих?

— А что тут такого? — девушка пожала плечиками.

— И вправду — что это я? — согласился он и показал рукой в сторону дома. — Пройдемте, показания ваши запишем.

— Да вы что! — Лариса возмутилась. — Я после смены, с ног валюсь! Мне бы к себе доехать, не заснуть!

— Лариса, поймите — вы последняя, кто видел Люду живой. Последняя! Ну, кроме убийцы, конечно. Ради памяти вашей знакомой — идемте! Иначе вам все равно приезжать в отдел, от этого никуда не деться.

— Хорошо, — сморщила она носик. — А это быстро?

— Быстрее некуда.

Молча они дошли до двора. У подъезда уже собрались телевизионщики. Роман усадил девушку на ближайшую лавочку, сам бочком пытался протиснуться мимо оператора, но не получилось — с микрофоном подлетела корреспондент.

— Комментариев не будет, — сразу отрезал он. — Обращайтесь в пресс-службу УВД района, — и поднялся в квартиру.

Санитары ждали разрешения упаковать тела в мешки. Саквояж Евгении закрыт — значит, все возможные улики собраны.

— Кино сняли?

Женя кивнула головой.

— Але! Але! — кричал в трубку Леня. — Черт, сорвалось…

— Как успехи? — усаживаясь за стол и доставая бумагу, спросил Петрович.

— Молодежь. Спят еще после бурной ночи. Или отключены телефоны, или просто идут длинные гудки.

— Что говорят соседи?

— Все спали. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал.

— Значит, так! — он повысил голос, чтобы и Евгения слышала. — В «Азбуке вкуса» сообщили, что девушки в каком-то клубе познакомились с неким иностранным гражданином. Для них — немолодым. То есть будем считать, что ему, во всяком случае, за сорок.

— Почему за сорок? — перебила Женя. — Сорок, это что, старый?

— Ну им-то по двадцать! По двадцать одному, если быть точным.

— Ерунда какая! — отпарировала криминалист. — «Немолодой» — это за пятьдесят, не меньше!

— Короче! Он носит титул графа, герцога, князя или, в крайнем случае, виконта.

Леонид поднял руку:

— Почему «виконта» — «в крайнем случае»?

— Не цепляйся. В квартире был иностранец, и он убил этих девушек. Света послала Люду за алкоголем, и пока та находилась в магазине, он убил первую. Затем пришла вторая, он и с ней расправился. Все — никаких давних приятелей, никаких старых любовников — всех отсекаем за ненужностью. Знакомство произошло в клубе. Жень, посвети-ка им на запястья, может, печать вчерашнего заведения осталась?

— Я уже светила, когда микрочастицы искала — нет никаких штампиков, — ответила эксперт-криминалист.

— Неудача. Ладно. Леня! Сначала дозванивайся до ее подружек, приятелей, всех, кто получал от нее СМС-ки вроде «Как дела?», «Что делаешь?» и прочие — незнакомым людям СМС-ки не пишут. Составь список лиц, представляющих оперативный интерес. Наверняка кто-то знает, какой у них клуб любимый, а если такого нет, значит, три, пять наиболее часто ими посещаемых, обойдем их с фотографиями девушек, найдем среди персонала свидетелей, просмотрим записи камер наблюдения, вычислим сволочь. Также сделай запрос по всем гостиницам — выясни, не остановились ли где за последние дни обладатели дворянских титулов. Если таковых наберется несколько, чтобы сузить круг поисков — старше сорока лет.

— Пятидесяти! — вставила Евгения.

— Для начала учтем и младенцев. А вот потом уже будем думать. Также — кто пересек границу в последнюю неделю — запрос пограничникам.

— Ром, — нахмурился Леонид, — окстись, если в гостинице постоялец еще может козырнуть титулом, то пограничники вбивают только паспортные данные, имя и фамилию. Не ставят титул в паспортах ни одной страны, кроме, может, только какой-нибудь Буркина-Фасо.

— Ты прав! Но поспрашивать надо. Вдруг кто-то что-то видел, что-то слышал… Если мы его найдем, отпереться ему не получится. Мы имеем отпечатки ладоней и пальцев — первое. Вот по сгибам на ладонях нам и установят примерный возраст. Отпечатки пальцев — в Интерпол. Жень, слюна с мест укусов будет?

— Конечно.

— Слюна — второе. Следы зубов — третье. Судмедэксперт сделает нам по следам откусов слепок челюстей. Трупов два, что облегчит ему задачу. Часть ногтя — четыре. Плюс следы обуви. Если он прилетел в Россию в первый раз и не на ПМЖ, то вряд ли тащил с собою несколько пар обуви. И всю кровь он с этой пары не смоет. Проведем идентификацию с кровью Людмилы — еще одно доказательство. Для розыска: если пара не новая, то по стертым краям подошв установим примерный вес. Задачу нам упрощает то, что преступление не планировалось, все произошло спонтанно, никакого холодного расчета — следы не вытер, кровь с рук не смыл и вообще зачем-то сиганул в окно. Странный маньяк, право слово. Почему он не вышел через дверь?

— Может, не хотел на выходе из подъезда с кем-то встретиться? — предположил Леня.

— В полшестого утра?

— Не знаю.

— То-то. Блин, альпинист какой-то… Протокол составь! Про понятых не забудь! Оперов, как закончат, отпускай — наш маньяк уже давно тю-тю.

— Ладно.

— А как приедешь, не забудь про запрос в архив.

— Хорошо…

Роман быстро записал услышанное от Ларисы, посмотрел на лист — вот, даже фамилию не спросил. Взял фотоаппарат, шнур от него для подключения к компьютеру — все нужное у них в отделе есть, но вдруг флешку не вынешь, или еще что, — отключенный телефон Людмилы, ноутбук сунул под мышку.

— Я — в отдел! Закончишь тут — и сразу ко мне! — сказал он Лене.

— Есть…

Девушка по-прежнему сидела на лавочке, Петрович записал ее недостающие данные, дал расписаться и отпустил с миром, два раза уточнив номер ее мобильного.

Кинув на заднее сиденье вещи, сел за руль. Долго вертел в руках бумажку с телефонами Молодчанинова-старшего, подумал-подумал, решил позвонить по дороге.

 

9. Леонид

Ленькой Роман в общем-то был доволен, и его природную ленцу старался из него вышибить, нагружая работой по самое не могу. Получалось, но никто в отделе не мог понять, какого черта того понесло в следователи. Леонид Самуилович Фринзон, сыскарь, знакомьтесь. Смех да и только!

Этого парнишку к ним перевели два года назад. Щуплый, высокий, нескладный — как у того же Ирвинга, «теловычитание, а не телосложение». Но оказалось, что серьезно увлекался всякими единоборствами, что и доказал при первом подвернувшемся случае — колошматил по головам преступников так, что помощи друзей при аресте даже не потребовалось. Еврейские корни Лени всем служили поводом для шуток. Он кипятился, кричал, что у него греческое имя, и всем показывал крест, висевший на шее, доказывая, что он — православный.

— А Самуил — это древнеримское имя или тоже древнегреческое? — подкалывал его начальник отдела подполковник Слепчук.

Роман же увлекающемуся теологией Леониду всегда повторял:

— Жид крещеный, конь леченый, вор прощеный — одна цена. Ты — «выкрест».

Никто в отделе не был особым антисемитом, и если б Леня не обижался, его бы никто и не трогал. Но раз уж он огрызался, то почему его бы по-доброму не позлить? Работа у ребят тяжелая, грех не позабавиться веселой хохмой. Сначала принялись за его фамилию, Дениска Степнов склонял ее и так, и эдак, переводил на английский, говорил:

— Если бы ты звался Фризоном, все понятно — «свободная зона». Но что делать со второй буквой «н»?

Когда же лингвистические опыты Дэну надоели, он прозвал Леонида «Ленькельсоном» — и это прозвище к Леньке прилипло. Правда, получилось длинным, и не каждый являлся поклонником фонетических тренировок и логопедических занятий, так что Витя Поржиков, называемый не иначе как «Поржик, дай коржик», постепенно направил все юмористические стрелы от себя на Фринзона, для краткости переделав его прозвище в просто «Кальсон». Так и обращался: «Привет, Кальсон». Ну, или «Панталон» под настроение. Тут уж Ленька и вправду пообещал набить всем морду.

У него то смеха ради просили деньги взаймы, обещая «хорошие проценты», то спрашивали, как идут внешнеполитические дела у Шимона Переса.

Но потом к нему привыкли, и со временем донимать перестали, хотя главным катализатором для такой перемены явился один неприятный случай. Правда, начиналось все, как обычно, достаточно весело.

Во время очередного мозгового штурма, когда в кабинете у Слепчука собрался весь отдел и Олег Мерещенко стал тоскливо поглядывать на часы, осознавая, что время желанного обеда неумолимо отодвигается в туманные дали, заметивший это здоровяк Ваня Коренев не выдержал, и обратился к начальнику:

— Семен Сергеевич, отпустите на обед?.. — и добавил тихо, но с отчаянной надеждой: — А?..

— Да вы что! — сверкнул глазами подполковник. — Хочешь сказать, если вам дать выйти, через час сюда хоть кто-нибудь вернется? Дудки! Вопрос срочный. Сидим, работаем. Закончим, иди жри.

— Мы можем закончить, — подал голос Степнов, — что через час, что через пять. Вопрос не только срочный, но и сложный.

— Тогда, — встал во весь свой 165-сантиметровый рост Слепчук и потянулся, — давайте зашлем кого-то в ближайший магазин за какой-нибудь фигней, да прямо здесь быстро перекусим. В американских фильмах полицейские и следаки только и делают, что на рабочем месте пьют кофе и жрут сэндвичи. Чем мы хуже?

— А кто пойдет? — спросил практичный Роман. На улице стояла несусветная жара, и вырываться из-под ласковых прохладных волн командирского кондиционера вовсе не хотелось.

— Кинем жребий! — проявил присущий ему азарт Поржик.

— Да ну вас! — сказала Женя, и тут же непроизвольно зевнула, но быстро прикрыла рот ладошкой. — Я схожу, все равно я половины из того, о чем вы тут спорите, не понимаю. Что покупать?

— Да гамбургеры и чизбургеры в «Макдоналдсе», — решительно заявил проглот Фринзон. — Еще будем тратить время, бутерброды тут нарезать.

— Правильно, правильно, — подвел черту Семен Сергеевич. — Каждому по два. А чай-кофе у нас свои есть.

Пока ребята доставали кошельки и отсчитывали деньги, уже вышедшая из-за стола Евгения повела плечами и вдруг высказалась:

— Нет, ну как вы можете эту гадость есть, я не понимаю! И без своего раздельного питания я на эти какашки смотреть не могу!

— Ну, ты так не говори, — тут же возразил Коренев. — Я, например, каждое утро проплываю три километра, четыре раза в неделю хожу в зал поднимать железки, и это не считая наших нормативов. Поэтому, чтобы я не ел, не прибавляю ни грамма.

Глядя на косой аршин в Ваниных плечах, в сказанном трудно было сомневаться.

— Да при чем тут вес! — парировала эксперт-криминалист. — Это же — сплошные яды! Вы ведь по собственному желанию их себе в организм засовываете!

Этот спор стал напоминать Роману слышанную как-то дискуссию дворовых алкоголиков. Заглотнув из пластиковой бутыли литр желто-зеленого самогона, изготовленного на основе картофельных очисток, куриного помета и дихлофоса, они принялись рассуждать о вреде заменителя сахара. И решили, что он весьма плох, ибо разрушает печень. Что нам, выпивающим через день и поглощающим чебуреки через два, Женька, твой здоровый образ жизни?

Корень, гордо пронесший полученный во время срочной службы обязательный морпеховский задор через все последующие годы, твердо ответил девушке:

— Яды, не яды, главное — спортом заниматься… — и, встретив направленный на него похвальный взгляд подполковника, не то что решил лизнуть зад начальству, но, так, обозначил намерение. С воодушевлением он продолжил: —…и не бухать! По мне, я так лучше помучаюсь со штангой, но съем борщ и кусок жирного мяса, чем стану сидеть на немощной диете, поглощая все твои пророщенное просо, хлеб из отрубей и этот, как его… сельдерей!

Мужики одобрительно загудели.

— Подожди! — вдруг встрепенулся Ленька. — Не надо так про сельдерей! — заметив, что от него немо ждут пояснения, продолжил: — Еду я недавно в машине, слушаю радио, и тут вдруг на «Серебряном дожде» рассказывают о пользе сельдерея. Мол, ни углеводов, ни белков, одна клетчатка, в организме ничего не остается. Ну, я похихикал, однако, тем же вечером я оказываюсь в гостях у… — тут его щеки чуть порозовели, — одной девушки…

— Ну? — дружно заинтересовались присутствующие, исключая сморщившего гримасу и посмотревшего на часы Слепчука и картинно вздохнувшего криминалиста.

— И чем она меня угощает? Сельдереем! Но как она его приготовила? Я смотрю — ну это же трава! Я, там, бычок, козлик — это есть? А она в воду пароварки добавила пару чайных ложек соевого соуса, потом поперчила-посолила, приготовила, поставила на стол, и рядом — глубокую чашку со сметаной. Значит, берешь половинку или треть стебля, окунаешь в сметану и… — тут Фринзон зажмурился, — мама дорогая! Это же просто смерть под парусом!

— Женя! — громко произнес подполковник, пока ребята хихикали.

Когда девушка сделала шаг к столу, чтобы взять собранные деньги, Поржиков внушительно скомандовал:

— Всем по гамбургеру и чизбургеру, а Леньке — сельдерея!

Мужики довольно заржали.

— Хорошо, — ничуть не смутился младший товарищ, — только не забудь тогда соевый соус, сметану, пароварку и… — тут он сделал нарочитую паузу, — девчонку!

Ну, тут уж хохот стоял громовой. Пошутили вроде, и ладно, но когда утром следующего дня Фринзон пришел на работу, на его столе красовался прозрачный пакет с пучком сельдерея из ближайшего продуктового. Такой старый пучок, с желтыми подвявшими стеблями, с грязью у корней. Ленька улыбнулся и оторвал приколотый степлером к упаковке лист бумаги формата А4 с напечатанными стихами, плодом коллективного творчества. Присутствовавшие рядом Степнов и Поржиков ждали очередного веселья, но просчитались. По мере того, как Фринзон изучал текст, выражение его лица менялось к худшему. Написано было следующее:

От Невы до Енисея Нету круче сельдерея! Это — лучшая еда! С ним здоровье — хоть куда! Доживаешь до ста лет! Ну, а главный тут секрет — Обожрешься сельдереем — Перестанешь быть евреем!

На глазах приятелей побледневший Ленька медленно-медленно несколько раз сложил этот листок, сунул его в карман, потом взял пучок и метров с двух зашвырнул его в стоявшую в углу корзину для бумаг.

По телефону он отпросился у Романа с работы, и так как была пятница, три дня его никто не видел. Начиная с понедельника он общался со всеми исключительно в рамках должностных инструкций — хоть без всякого вызова, но строго. В общих посиделках и разговорах Фризон не участвовал. Оттаял Фринзон только через неделю. Перепуганные ребята его больше не донимали.

Постепенно Ленька заматерел, плечи расправились, взгляд стал самоуверенным. Когда Роман с ним стал общаться теснее, в том числе и вне работы, выяснилось, что тот — жуткий бабник. Как у него получалось — неясно, но какую чушь он девкам ни вываливал, они проглатывали ее с радостью. Однажды вечером коллеги вдвоем пошли пропустить по стаканчику, и у стойки бара Ленька начал клеить девицу. Подошел к ней, окинул ее взглядом и начал:

— Вот я смотрю на вас, и знаете, что я вижу?

— Нет, — с интересом ответила девица.

— Я вижу не вашу превосходную фигуру, не эти роскошные волосы, не эти манящие губы, я вижу ваши глаза. И они мне говорят… — тут последовала пауза.

— Что же они говорят? — живо откликнулась заинтригованная девушка.

— Они мне говорят, что вы знаете — вас ждут изменения в жизни. Но вы не хотите встретить эти изменения в одиночестве…

И девица растаяла, а Роман мучительно вспоминал, где он эту хрень уже слышал? А, ну как же — это ведь в самом начале «Города грехов»! Если бы Петрович сказал какой-либо незнакомой женщине, что у нее «манящие» губы, в лучшем случае она бы покрутила пальцем у виска, а вот от Леньки — заглотнула наживку.

У Леонида была на предплечье татуировка. Вообще-то «портачки» у сотрудников не приветствовались, но в наше время на это стали смотреть сквозь пальцы — вот он возможностью и воспользовался. Как-то в том же баре Роман рассказывал одной девушке вполне правдивую и, как ему казалось, смешную историю, говорил, говорил, она лениво кивала головой и чуть ли не зевала. Тут подошел Фринзон, и после пары его фраз она уже с придыханием спрашивала:

— Леонид! А что означает ваша тату?

У них со временем возникла игра — товарищ никаких книг, кроме изысканий на тему совпадения мировых религий, не читал, а Роман, если в очередном тексте нового автора находил что-то, похожее на описание приятеля, ему потом зачитывал. Началось все с цитат Тибора Фишера: «он мог тут же заполучить любую понравившуюся ему девушку, а также ее мать и подружек — поодиночке или всех разом. Они не ревновали и понимали, что он — явление в своем роде выдающееся и ниспослан всей женской части человечества в целом», а также «как и большинство мужчин, он — всего лишь система жизнеобеспечения для его хрена». Потом нашел у Льва Толстого: «несмотря на излишества, которым он предавался в удовольствиях, он был свеж, как большой зеленый глянцевитый голландский огурец». Но когда Петрович зачитал ему выдержку из Алексея Иванова, утверждая, что эти слова подходят к Леньке один в один, тот попросил больше ничего не цитировать. Фраза звучала так: «чтоб кажен день по ковшу вина и новую бабу и чтоб с печи не слезать, а рожа со сковороду была и в масле».

Подъехав к отделу, Роман припарковался и поднялся в кабинет. Включил компьютер, вставил в разъем флешку фотоаппарата и стал выбирать наиболее крупные и четкие фотографии девушек. Выбрал по две каждой — в анфас и в полный рост, послал на печать. Когда снимки выползли из принтера, долго рассматривал фото Светы, наконец пробормотал:

— Эх, девочка, девочка, что же ты наделала! — и снял трубку телефона.

Да, ему приходилось сообщать родственникам жертв об убийстве их близких, но каждый раз это было как ножом по сердцу. Какие слова найти для убитых горем родных? Никаких. Он перестал искать слова, отстранился от сопереживаний. Это дело штатного психолога. А работа Романа — вызвать ближайшего родственника на опознание. И получить сведения, которые помогут найти убийцу. В данном конкретном случае существенную помощь он получит вряд ли — но звонить надо. Только без эмоций. Сухо и четко. Он набрал номер мобильного телефона Молодчанинова, после серии гудков услышал короткое:

— Да.

Не смог Роман сдержаться, кашлянул — трудно такой разговор начать…

— Здравствуйте. Молодчанинов Владимир Павлович?

— Добрый день. Да, это я.

Нельзя в таких случаях говорить: «Простите за беспокойство» или иную вежливую ерунду, например: «Я вас не отвлекаю?» Какое, к чертям собачьим, беспокойство! Нельзя отвечать на слишком большое количество вопросов, нельзя втягиваться в обсуждение произошедшего, нельзя оттягивать сообщение о самом важном, нельзя говорить полуправду — какое-нибудь «с вашей дочерью произошло несчастье», и тем самым дать надежду, что ладно, пусть несчастье — ведь это не смерть, это что-то плохое, очень плохое, но другое, не смерть…

— Майор Фролов Роман Петрович, Москва, отдел по расследованию особо тяжких преступлений… — и не смог, не выдавил из себя слова, застряли они в горле, даже названия своей любимой прокуратуры не произнес, сделал все-таки паузу.

— Тяжких преступлений? Москва? Что случилось?

— Ваша дочь, Молодчанинова Светлана Владимировна, погибла.

В трубке послышался резкий хриплый звук, и — молчание. Долго-долго.

— Владимир Павлович! — молчание. — Владимир Павлович!

— Ошибки нет? — наконец уже другим, тихим, пришибленным голосом произнес тот в трубку.

— Исключено.

— Отдел тяжких преступлений? Ее убили?

— Так точно.

— Кто?

— Неизвестный. Ищем.

— Как?

Не отвечая на вопрос, Роман задал свой:

— Когда вы сможете быть здесь?

— Через четыре часа.

— Вы, что, в столице?

— Нет, в Самаре.

— Вы не успеете за четыре часа.

— Мои проблемы. Давайте адрес. И номер мобильного.

После того, как Петрович все сообщил, Молодчанинов добавил:

— Как только самолет сядет, я вас наберу, чтобы ни вы меня, ни я вас не ждали.

— Договорились, — только и ответил Роман.

Четыре часа? Лихо. Даже если у тебя суперличный суперреактивный самолет, существуют такие вещи, как предполетный план, воздушный коридор, разрешение на вылет и прочие авиационные штучки. Но раз сказал — знает, о чем говорит.

Так, надо было самому заняться обзвоном друзей-подружек. Вряд ли у Люды отличные от Светиных знакомые, но неплохо включить и ее телефон, просмотреть адресную книжку, а все эти айтишники будут только завтра, в воскресенье никого с огнем не найдешь. Может, Ленька пин-код в квартире отыщет, хотя вроде смотрели — нет…

Раздался звонок — начальник отдела подполковник Слепчук Семен Сергеевич, милейший человек, имевший среди подчиненных сразу две клички — «Слепой», из-за фамилии, и «СС», из-за имени-отчества.

— Пинкертонам привет.

— Здравия желаю, Семен Сергеевич.

— Я на даче, сын в Интернете сидел, пришел, порадовал — Фринзон теперь телезвезда. Меня сутра поставили в известность о двойном убийстве, но какого хрена комментатор что-то там о маньяках лепит?

— Это Леонид такое сказал?

— Нет, ведущий.

— Ну, у телевизионщиков свои каналы информации, уже кто-то из ментов слил. Убийство и вправду зверское.

— Завтра в девять с докладом ко мне. Маньяков нам еще не хватало.

— Есть.

Не успел насыпать кофе в чашку и дойти до кулера, как позвонил Ленька:

— В квартире мы все закончили.

— Быстро.

— Я приеду, расскажу, есть тут тройка клубов на примете.

— До кого дозвонился?

— До пары человек. Сегодня приехать никто не сможет, только завтра.

— Но хоть какие-то названия у нас есть?

— И названия, и адреса — только слишком много.

— То есть особенных предпочтений не было?

— Нет, тусовались везде, где только можно.

— Ну давай, жду.

Мерзкий кофе. В смысле, не идет. Может, пока Ленька едет, сходить за кефирчиком?

Фиг тебе, надо дело заводить, бумаги собирать, записи вести, протоколы перечитывать и подшивать, да в компьютер забивать. Волокита, но без нее — никуда.

После второй чашки влетел Ленька с вещдоками.

— Чем порадуешь? — спросил его Петрович.

— Ну, тех, до кого дозвонился, вызвал на завтра побеседовать.

— А сегодня не могут?

— Или не хотят.

— А по телефону что сказали?

— Что девчонки любили ходить в «Рай», а еще и в «Зону», и в «Маяк», и в «Виолетту».

— Довольно непохожие заведения.

— Я и говорю — куда угодно.

— Тогда готовься вечером прочесать злачные места — ты же любитель.

— Да ну тебя…

— Женька в лаборатории?

— Да, сказала, позвонит, как будет, что сообщить. Сегодня дежурит судмедэксперт Яков Иосифович…

— А, Шварцман? Земеля?

— Пошел ты… Он же повернутый, ты знаешь, сразу трупы потрошить начнет, не откладывая, так что результаты скоро будут.

— Твой повернутый нам последнюю экспертизу месяц делал.

— Ну, будь объективен, там у трупа — пять пулевых ранений из двух видов оружия, а трасология — это тебе не следы от зубов.

— Ему это просто не было интересно.

— Конечно, наемные убийцы — ему скучно. А маньяки — это его конек. Он сам маньяк. Нормальный человек будет выбирать себе профессией ковыряние в трупах?

— Мы тогда тут все больные. Как там хозяйка?

— Задолбала. Быстро она что-то оклемалась. Москвичей и так испортил квартирный вопрос, а тут еще и рыночные отношения. Все спрашивала, когда ей снова хату можно будет сдавать. Я ей — до окончания следственных действий желательно не сдавать, да и вы получили ведь за месяц вперед, это вас не должно волновать. Она — «а-а-а, ремонт делать надо, на него уйдут все деньги, паркет придется менять, обои»…

— Ну да, — усмехнулся Петрович. — Сдала, допустим, она жилье молодой семье — муж, жена и младенец. Супруга мебель по фен-шую расставила, стол под одним углом, кровать — под другим, колокольчики звенят, цветочки стоят, крышка унитаза всегда закрыта — чтоб энергия в канализацию не уходила, а тут вдруг звонок в дверь — стоим мы с тобой и маньяк в наручниках. «Здравствуйте, в чем дело?» — «Мы из прокуратуры, пришли следственный эксперимент проводить, в данной квартире сей дядя двух юных женщин загрыз до смерти, а кровищи-то было, кровищи! И пол, и стены — все было заляпано. Но вы не бойтесь, мы быстро». Как думаешь, обрадуется новая квартиросъемщица открывшейся свежей ауре?

— Несомненно, — засмеялся напарник.

Роман встал со стула, походил туда-сюда по комнате.

— Ладно, — произнес он, — подшивай протокол, да пошли перекусим.

Спустя пять минут они уже шагали через двор в направлении местной «тошниловки» — чебуреки, куры-гриль. В летнюю пору Петрович есть мясные блюда не рисковал — условия хранения птичьих тушек в жаркую погоду соблюдать тяжело, а это тебе не две мишленовских звезды, а обычная кавказская забегаловка, но суп-харчо всегда съедал с удовольствием. По крайней мере, есть надежда, что в процессе варки зловредные бактерии убиты. Ленька же уплетал все подряд — молодой организм с микробами справлялся легко.

На их пути во дворе дома ребята лет одиннадцати-двенадцати играли на лавочке в карты, двое на двое. Один из них порадовался за партнера, с размаху побив карту соперника с криком:

— Сереня, красава! Зырь, пошла маза!

«Да, — подумал Роман, — уже видно, кто из мальчика вырастет. Привет родителям».

Устроившись за столико с едой, Леонид сверкнул взглядом и предложил:

— Может, того, по рюмашке?

— Блин, — Петровича передернуло, — совесть имей. Скоро отец жертвы подъедет, а мы перед ним будем с красными влажными глазами сидеть.

— Да я по одной предложил, — буркнул Леня. — Так, для аппетита.

— У тебя и так аппетит всем на зависть. Да и одной ты никогда не обходишься. Вечером будем с фотографиями девушек клубы обходить, там и шмякнешь, терпи.

К Леньке Роман относился, как старший брат. Но существовало несколько вещей, которые его всегда раздражали. Во-первых, эта морда могла накатить в любое время дня и ночи, но остаться трезвой. Да, краснело лицо, да, был запах, но оставались твердая речь и бодрая походка. Поводом, помимо «для аппетита», считалось все — «для настроения», «поддержать разговор», «расслабиться», «поймать волну» и прочее. Петрович как-то попытался за ним угнаться, но понял, что так дойдет до серьезного разговора с начальством, и это занятие прекратил и коллеге перестал позволять, чтобы не появилось рядом соблазна. Ленька вообще оказался на службе по одному ему понятным причинам, большого таланта к следственной работе не имел, и казалось, с легкостью поменяет одну работу на другую, а Роман своим местом дорожил.

Во-вторых — крайняя одержимость женским полом. Иногда собираешь показания очевидцев, а Леонид выберет самую симпатичную свидетельницу, смотришь — и минуту назад заплаканная девушка уже хихикает, а тот назначает ей свидание после окончания рабочего дня. Тут, правда, могла быть какая-то доля зависти, но достал, честное слово.

В-третьих, его необъяснимая, иногда ничем не мотивированная вспыльчивость. Однажды переходили в метро с одной ветки на другую, спешили, времени было мало — и ведь все по работе, пошли навстречу потоку, чтобы не оббегать кругом, и Леньке попался мужик из категории вечно ищущих вселенской справедливости. Такие, например, на шоссе займут левый ряд и едут, не пропускают, сколько ему дальним светом ни мигай — «я двигаюсь с положенной на данном участке трассы скоростью, а вы, нарушители, идите на фиг». А здесь, под землей, такой же гражданин не пустил его в узкий проход, попер вперед буром — мол, сначала я пройду, как положено, а потом уж вы, сукины дети. Фринзон на ходу, не убавляя шага, схватил дядю за шкирку, развернул и швырнул на пол — тот даже не сделал попытки подняться.

А однажды шли мимо стройплощадки, и на их глазах какая-то необъятная женщина пыталась покинуть сборище выпивающих на струганных досках мужчин, да с криками «пошли вы на х…» и «пидорасы», один из них ее догнал и сильно ударил в лицо. Ударил не по-пьяному, с метровым замахом, а точно, коротко, локоть поднят, рука четко параллельна земле — поставлен был удар, что и говорить, может, в далеком детстве боксом занимался — женщина плюхнулась задом о землю, да так и осталась сидеть с окровавленным ртом, причитая. Пока Роман, остановившись, стал зачитывать лекцию о недопустимости такого поведения с женщиной, насколько бы безобразной она не казалась, и к каким бы социальным группам участники конфликта ни принадлежали, Ленька подскочил к громиле и засадил ему левой в печень. Мужик охнул, обмяк и растекся рядом с дамой сердца. Самое смешное, что та начала голосить, обратив свой гнев уже в адрес незваных спасителей. Фринзон плюнул, и они ушли, оставив граждан одних разыгрывать семейную драму.

 

10. Горе

Съев три ложки супа, Петрович спросил у Леньки:

— В гостиницы запрос сделал?

— Да ерунда это все! Иностранец, блин, да еще и граф… Какое-нибудь лицо кавказской национальности, говорящее с акцентом — вот тебе и итальянец. А «граф» вообще смахивает на воровское погоняло.

— И все-таки запрос на всякий случай отправь, хотя я тоже больше на злачные заведения рассчитываю. Неужели она никому из подружек вчера о своих планах не рассказывала — куда идет, когда, может, приглашала кого с собой?

— Да у нее за весь день — только два входящих, и оба определившихся номера сейчас не отвечают. Позже, может, включатся, тогда и позвоню.

— Какой оператор?

— «Билайн» и «МТС».

— До завтра не объявятся — установим личности абонентов, будем звонить домой.

Дожевывали молча.

В отделе для разнообразия Роман заварил им обоим чаю, они пили, когда на связь вышел Шварцман и пригласил к себе «ознакомиться с результатами».

— В твоей поедем, — сказал Петрович коллеге. — Хочу на иномарке покататься.

— Таки скажи — бензин экономишь, — усмехнулся Ленька. — Ты ответь: кто из нас еврей — ты или я?

Яков Иосифович встретил их на пороге с широченной улыбкой, открывавшей знакомые со всеми видами табака желтые зубы, степенно поздоровался. Рядом стояла задумчивая Евгения.

— Что закручинилась, Жень? — спросил ее участливый ко всем лицам женского пола Леня.

— Сейчас услышишь.

Шварцман заложил руки за спину и стал покачиваться на носках потертых туфель.

— Если бы, ребята, я давно не работал с Евгенией, то решил, что старого специалиста кто-то разыгрывает.

— А в чем дело? — нахмурился Роман.

— …но она, — продолжил доктор, — сказала, что осколок ногтя подобрала сама… Плюс у нас есть слюна.

«Блин, как на сцене выступает, — подумал Роман, — сплошные мхатовские паузы».

— По ногтю и по слюне мы имеем биохимические анализы… Данные совпадают, это означает, что принадлежат они одному лицу…

Опять пауза.

— И? — не выдержал Леонид.

— И, — врач назидательно поднял указательный палец, — принадлежат они не человеку. ДНК — не человека!

— Дребедень! — заметил Леня. — Убийца привел здоровенного пса, который загрыз жертв и сломал коготь, а сам маньяк понаставил следы?

— Молодой человек! — возмутился Иосифович. — Я бы попросил — по поводу «дребедени»! Мое дело — вам сказать, а ваше — делать выводы.

— Вы недоговорили, — вступил Роман, — если не человеку, тогда кому?

— Возможно, животному. Возможно, мутировавшему человеку — не знаю. Может, соображу потом.

— Как это мутировавшему? — Фринзона эти загадки начинали злить.

— Под воздействием радиации, еще как-нибудь.

— Инопланетянин? — хмыкнул Роман.

— Нет, — покачал головой Яков Иосифович. — Может, этакое человекоживотное?

— Это все? — спросил Петрович.

— Не все, — опять выпрямился довольный эксперт. — Слепок зубов я сделаю чуть позже, но пока ясно, что они или деформированы, или просто длиннее обычных. В частности, резцы. Да это просто клыки! Узкие и длинные.

— Я говорил! — залепетал Леня. — Точно секта! У убийцы в руках — устройство, имитирующее челюсти волка! А похищение крови и прыжок в окно — ритуал!

— Насчет крови, — вновь заговорил врач. — Для того чтобы слить такое количество, нужны специальные приспособления. Значит, готовился заранее. А Женя сказала, что все произошло спонтанно.

— Версии — это наша забота, — недовольно заметил Петрович. — Хотя вы правы, одни нестыковки. Значит, надо как можно быстрее его поймать, вот сразу и спросим. Когда результаты экспертизы в печатном виде предоставите, Яков Иосифович?

— А как закончу все, так и предоставлю. Завтра к утру устроит?

— Мне в девять начальству доклад делать, постарайтесь успеть хотя бы к 8.30.

— Идет.

— А что насчет его возраста? — спросил Леня.

— Это ко мне, — подняла кверху руку Евгения. — По отпечатку ладони установить точное количество лет сложно, разброс большой. Получается где-то между тридцатью и пятьюдесятью пятью.

— Да, не очень-то точно.

— Что делать…

— Спасибо, господин-товарищ врач, — пожал Роман хозяину руку и, кивая головой коллеге, сказал: — Идем!

По дороге обратно Ленька выдвигал версии, одна фантастичнее другой, тут же подвергал их тщательному анализу и сам отбрасывал ввиду полной бестолковости. Петрович не слушал, думая о своем. На светофоре внимательно посмотрел на водителя — щеки у того полыхали, он отчаянно жестикулировал.

«Все-таки накатил, блин, сволочь, — решил Роман. — Я в туалет вышел, он и успел шмякнуть».

По дороге раздался звонок от Молодчанинова — он сообщил, что самолет сел, и еще раз уточнил адрес.

В отделе Ленька стал копаться с компьютером девушек, стараясь в него войти одному ему известным способом, Роман попытался систематизировать произошедшие события, желая найти хоть какое-то объяснение открывшимся фактам — тщетно. Пили чай, кофе, Ленька выбегал курить — человек действия, сидячая работа ему претит.

Вскоре снизу позвонил дежурный, сообщил о посетителе.

— Пусть входит, — ответил Петрович.

Молодчанинов оказался крупным мужиком с двойным подбородком, лысой головой, покатым лбом и мясистыми губами. Одет он был в черный костюм в голубую полоску, на запястье болтались массивные часы.

Сказать, что он был убит горем, ничего не сказать. Видно, успел летом позагорать, но лицо все равно казалось не смуглым, а серым. Глаза были красные, под ними синели круги.

Пожав руки, Роман представился и жестом указал на стул.

— Где она? — спросил прибывший.

— В морге, вот, — и хозяин кабинета протянул ему бумажку с заранее выписанным адресом.

Владимир Павлович вдруг шмыгнул носом.

— Как это случилось?

Роман в таких случаях никогда не знал заранее, стоит ли говорить всю правду, но в этом случае решил — стоит.

— Ее лишил жизни, по всей видимости, маньяк или душевнобольной.

— Где?

— На квартире, которую она снимала.

— Э-эх… — вздохнул Молодчанинов и положил ладонь на глаза.

После некоторой паузы задал вопрос:

— Ее насиловали?

— Нет, этого не было.

— Не врешь?

— Вы, если захотите, сможете ознакомиться с результатом судмедэкспертизы. И… Владимир Павлович, я очень сочувствую вашему горю, но давайте все-таки на «вы».

Молодчанинов поиграл желваками.

— У тебя, майор, дети есть?

— Есть.

— Тогда ты меня должен понимать.

— Я понимаю.

— Я обратился на «ты», потому что хочу откровенно, как мужик с мужиком, обсудить, что делать дальше.

— Дальше? — удивился Роман. — Мы будем искать убийцу.

— Если снабдишь информацией, мы вместе его быстрее найдем.

— Нет, это против правил. Да мы его и сами найдем.

— Майор… — заводчик оглянулся на сидящего в углу Леню, — мы можем поговорить с глазу на глаз?

Петрович помялся с секунду, потом кивнул коллеге — выйди, мол.

Леня послушно встал, сказал:

— Я — звонить в архив, — и вышел.

— Роман, — Владимир Павлович перегнулся через стол. — Давай начистоту. У меня тоже немало возможностей. Я любые силы привлечь смогу. Никто у тебя право поиска отнимать не намерен. Но если я что узнаю, дам тебе знать. А ты — мне. Согласись, так будет быстрее.

Петрович подумал-подумал и решил — да что это он, в самом деле! Главное — найти гада, а все остальное — ерунда. Устроит самосуд — значит, так тому и быть.

— Хорошо, — согласился он.

— Как Света погибла?

— От потери крови. Сама привела убийцу в квартиру. Он убил и ее, и Людмилу.

— Как? — у Молодчанинова сжались кулаки. — И Люду тоже? Бедные дети!!! Вот сука!.. И, что, будем ловить и судить?!

— Да, ловить точно будем.

— От потери крови? Он их зарезал? Застрелил?

— Не совсем. Перекусил горло. И одной, и другой.

Владимир Павлович поднял перед собой ладони, показывая — подожди, не спеши, дай переварить услышанное. Затем потер себе лицо, опустил между коленями руки, откинулся на спинку стула.

— Кто он?

— По всей вероятности, иностранный гражданин или просто человек, долго не бывший в России. Возраст — от тридцати до пятидесяти пяти. Скорее все же, от сорока. Возможно, носит дворянский титул — например, «граф», «князь», или просто так представляется.

— «Граф» — какая-то уголовная кличка.

— Возможно. Владеет необъяснимыми навыками — без вреда для здоровья выпрыгнул с третьего этажа.

— Вы за ним гнались?

— Нет, мы определили по следам. Есть и такая версия — его действия были связаны с каким — то ритуалом. Я склоняюсь к тому, что он — душевнобольной. Нормальный человек так прыгать неспособен.

Молодчанинов криво усмехнулся:

— Нормальный только прыгать неспособен? А на такое убийство нормальный способен?

— Нет, конечно. Но есть маньяки, ведущие так называемый обычный образ жизни, а потом происходит… вот такое.

— Кроме психологического портрета у вас еще что-то есть?

— Отпечатки пальцев, ладоней, скоро будет ДНК, следы подошв обуви.

— Поделишься?

Роман замялся. Настойчивый субъект. Но разве нельзя его понять?

— А стоит? Что вы с этим будете делать?

— Слушай, — еще сильнее придвинулся к столу Владимир Павлович. — Может, все отпечатки мне и не нужны. Я просто через, как вы говорите, криминальных элементов поспрашиваю, слышал об этих или других подобных преступлениях кто-либо. Но у меня к тебе такое предложение — если ты его найдешь сам, с меня — пятьдесят штук. А если он не доживет до суда, вернее, будет сопротивляться аресту, и ты будешь вынужден его застрелить — еще пятьдесят. Идет?

Роман покачал головой.

— Я и сам его найти хочу.

— Сам — не сам, материальный стимул еще никто не отменял. Ты не бойся, у меня не последние. Ну, что скажешь?

— Скажу, что посмотрим. Что сейчас обсуждать?

— Ну, смотри. Я свое слово держу. И добавлю — если сам найду, позвоню, сообщу, чтобы ты свое время даром не тратил. Но только для этого. Передавать в руки правосудия я никого не собираюсь.

— Я уже понял.

— Тогда, — Молодчанинов встал, — я поехал в морг. А в квартиру могу попасть? Вещи забрать? Фотографии?

— Вот это — до окончания следствия точно нет.

— Ладно. У тебя — мой телефон, у меня — твой. Бывай.

— До свидания, — Роман пожал протянутую ему руку.

Когда дверь за посетителем захлопнулась, он позвонил Шварцману и предупредил, что для опознания жертв прибудет отец одной из них.

Тут же вернулся Леонид.

— Я запрос в центр обработки информации сделал, но, честно говоря, у меня надежды мало — что-то таких убийств не припомню, — заявил он с порога.

— Я тоже.

— Что сказал мужик?

— Что даст пятьдесят штук, если мы найдем убийцу, и еще пятьдесят, если завалим при аресте.

— Ну и почему мы сидим?!

— Слышишь ты, быстрый! Куда поедем? Клубы еще закрыты, точной информации нет. Хочешь — позвони в «Билайн» и «МТС», установи личности хозяев телефонов, которые не отвечают, съездим к ним домой.

— Не хочу. Сами объявятся. И не факт, что кто-то сидит дома и нас ждет.

— То-то.

— Ром, но все равно ты — мастодонт. Мы живем в век информационных технологий! Делай цифровые копии фотографий жертв, передадим их охране тех клубов, которые пока знаем, и пусть просматривают вчерашние записи. Найдут наших девушек — сами позвонят.

Петрович искоса посмотрел на молодого коллегу. А ведь и вправду!..

На то, чтобы объехать клубы, пообщаться с менеджерами и охраной, ушло четыре часа. В первом из любопытства приняли участие в просмотре — мелькают огни, мелькают полуголые тела, ничего не поймешь. Сосредоточились на камере у входа. Качество плохое, да и все девушки — на одно лицо. Одна только разница и есть — светлые или темные. Договорились, что охрана сама опросит персонал — официантов да барменов из тех, кто работал вчера, может, кто девчушек и припомнит.

Во втором уже ничего не просматривали, просто снабдили начальника охраны фотографиями, то же самое сделали и в третьем.

Вернулись к отделу ближе к девяти вечера. Роман пересел в свою машину и сказал Леньке, прощаясь:

— Все, я домой, спать, ловить здесь нечего. Но если наши пропавшие друзья все же включатся, после разговора сразу же меня набери. И — я завтра буду к восьми, ты тоже не опаздывай. Надо все собрать вместе и в девять сделать доклад Слепому.

— Буду, не опоздаю.

— Смотри. И не бухай.

— Обижаешь. Только разве что пивка для крепости сна.

— Ну-ну. У тебя за пивом сразу идут бабы, а в отделе потом днем спишь на унитазе…

Такое случилось только один раз, но Петрович никогда не упускал повода об этом напомнить.

— Пошел ты… — огрызнулся Ленька.

Распрощавшись, разъехались в разные стороны.

Романа, помимо прочего, ценили за такое качество, как интуиция. Обнаружил он это на заре своей карьеры, получил одно дело, все, казалось бы, ясно — четырнадцатилетний сын-наркоман зарезал во сне отца-алкоголика, как показала мачеха, папочка бил сынка, вот и не выдержала юношеская гордость. Сам горе-убийца объяснить ничего не мог — в момент совершения преступления находился в состоянии сильнейшего наркотического опьянения — но было тут и орудие преступления, то есть кухонный нож с отпечатками пальцев, и свидетель в лице мачехи, не раз слышавшей угрозы в адрес «главы семьи». Все, казалось бы, мальчика под белы рученьки да в кутузку. Дело закрыто, никаких экспертиз не надо. Но ныло что-то внутри, не давало с версией согласиться, а когда вздумал сомнения высказать, его подняли на смех, мол, нашелся спаситель заблудших душ, все получили по заслугам, тут и говорить нечего. Но то ли молодое упрямство взыграло, то ли еще полностью не успел на этой работе очерстветь, но начал копать, копать в свободное от основных занятий время, без позволения начальства — и накопал.

Социальная активность испитого населения равна нулю, поэтому помощи от людей, хорошо знавших что убийцу, что жертву, не дождался. Малолетние наркоманы, колющиеся ворованными лекарствами, бегали от Романа, как ямайские спринтеры на чемпионате мира, а те, которых удалось поймать, из-за страха подставить самих себя лишь подавленно мычали — «не знаю, не слышал, не видел», соседей-алкашей вылавливать из запоев тоже было сложно. Но нашел-таки родственницу, какую-то троюродную сестру убитого, не поленился съездить к ней в Щелково и услышал, что мальчик в отце души не чаял, а тот ему дурного слова не говорил, не то что бил. Наоборот, все просили родителя быть с ним пожестче, но тот силовых методов в воспитании не применял, вот младший по скользкой дорожке и отправился. Зато новая жена оказалась той еще грымзой: то мальчика шлепнет, то мужу в ухо зарядит.

Семена сомнения проросли и дали всходы. И начал Роман убитую горем вдову «колоть», но та стояла насмерть — ни на какие уловки не поддавалась. Петрович не сдался, вычислил лучшую подругу дамы и просто задавил ее угрозами об ответственности за дачу ложных показаний, разве что, как фашист, лампой в лицо не светил и сна не лишал. Сломалась женщина, сдала подругу. Выяснилось, что зарезала та муженька сама, когда пасынок валялся в отключке, следя за путешествующими белками на летающей тарелке, или что там наркоманы в своих видениях наблюдают, вытерла нож фартучком да вложила в ладошку глюкомана. Таким образом мачеха избавилась и от пасынка, и от супруга. Справедливости ради стоит добавить, что в первоначальных планах сожительства такие строгие меры предусматривались, но уж совсем довели бедную женщину члены новой семьи своими способами достижения внутренней гармонии. Да и двухкомнатная квартира, пусть и в Чертаново, все же — Москва.

Так у тамошних наркоманов появилось очередное место для сборищ, а у вдовы — новое коммунальное жилье барачного типа в женской колонии ИК-32 в Пермском крае. Над Ромой чуточку пошутили да перестали. И, между делом, начали его мнением по разным поводам интересоваться. Причем доказательную базу оставляли в стороне, детали дел опускали, просто описывали происшествие и спрашивали: «Что думаешь?» Раз он подумал то, что надо, другой, и хоть потом, случалось, ошибался, все равно стал прислушиваться к внутреннему голосу.

И сейчас вдруг этот голос стал настойчиво требовать, чтобы он отправился на место преступления. Что-то там ускользнуло от его взгляда, набилось много людей, все ходили, топтали, дымили куревом, не уловил он общую картину одним взглядом, а нужно. Да и что за блажь — в девять вечера на боковую отправляться? Не дедушка — на печи лежать, работать надо.

Вместо левого поворотника включил правый, перестроился через два ряда, услышал недовольные сигналы, обернулся, помахал рукой — извиняюсь, мол. В пути надо быть вежливым. Верно сказал один товарищ: на дороге, как в жизни, — дураков больше, чем умных. Не надо уподобляться дуракам. Виноват — извинись. А не размахивай коркой, как некоторые, или, тем более, оружием. Вообще — странная мода пошла, накупили себе травматических пистолетов и ездят, друг друга пугая. Вот бы Петровичу кто так через стекло погрозил. Вынул бы свой «ПМ» да шмальнул промеж глаз, как бывший чемпион Московской Средней Специальной Школы Милиции МВД России по пулевой стрельбе, потом бы сказал — рефлекс сработал, или еще что-нибудь придумал.

Съехал под мост, машин мало, минут пять осталось. Пока было время, набрал номер дочки.

— Да, папа! — услышал в трубке звонкий голосочек.

— Привет, мое солнышко, привет, моя радость, привет, мой колокольчик!

— Привет, папа!

— Что делаешь?

— Смотрю телевизор.

— И что смотришь?

— Про девочек-шпионок.

— Ты на меня сильно обиделась?

— Нет. То есть утром — да, конечно, обиделась, а сейчас — уже нет. Так, сержусь чуть, но совсем чуть-чуть. Очень мало сержусь.

— Мы во вторник обязательно увидимся.

Пауза, слышно, как ладонь шуршит, зажимая трубку.

— А мама говорит — не обещай того, что не можешь сделать.

— Ну, скорее она имела в виду — того, что не можешь знать заранее. Но я буду стараться приехать. Надеюсь, мне ничто не помешает. Я приеду, и мы замечательно потусуемся. И тайком съедим мороженое. Только это секрет.

— Я знаю. Тс-с-с!

— Я тебя целую тысячу раз, дочка.

— А я тебя — миллион!

— А я — миллиард!

— А я — до бесконечности!

У них всегда была такая игра — дочери как-то показали символ бесконечности, и она теперь с успехом пользовалась этим знанием, завершая их соревнование поцелуев победным аккордом.

— Пока, любимая!

— Пока, пап!

Вот и дом, вот и подъезд. С парковкой — беда. Нашел щель, сдал задом, запрыгнул на бордюр, раскорячилась родная «десятка», каракатица хренова. Пора менять.

Поднявшись на третий этаж, сдернул Ленькину печать — потом своей залепит. Открыв замок, Роман вошел внутрь — и оторопел.

 

11. Знакомство

В центре квартиры, ровно посередине между кроватью и обведенным мелом кровавым контуром тела, на стуле сидел человек. При появлении Романа он даже не шелохнулся — казалось, был погружен в собственные размышления. Рука Петровича непроизвольно потянулась к пистолету, но расстояние до неизвестного визитера было приличное, и он не стал доставать оружие. Человек поднял голову и произнес:

— Да что вы в дверях стоите, заходите.

Мужчина выглядел странно. Еще не кончилось лето, жара, а на нем надет плащ. Свет в квартире не горел, между тем глаза его скрывали темные стекла солнцезащитных очков. Следователь окинул его опытным взглядом — сложение худощавое, руки длинные, лицо продолговатое, волосы темные, прямые, есть небольшие бакенбарды. Нос прямой, губы тонкие, щеки впали, чуть выступают скулы, кожа бледная.

— А вы, простите, кто? — недоумению Романа не было предела.

Вообще-то он подумал, что это какой-нибудь нанятый Молодчаниновым частный детектив или нанятый спец из иной структуры, но хотел услышать это от самого гостя.

— А вы, простите, кто? — с улыбкой спросил незнакомец.

— Я — следователь, веду дело об убийстве, которое произошло здесь сегодня утром. Знаете, — он начал злиться, — мы, конечно, договорились с Владимиром Павловичем, что будем помогать друг другу, но я не думал, что это означает, что мне кто-нибудь будет мешать.

— А разве я мешаю? — брови мужчины поползли вверх.

— Вообще-то, если вы хотели попасть на место преступления, надо было спросить у меня разрешение.

— И вы бы разрешили?

— Не знаю, но какого черта… Скажите лучше, где это так хорошо учат проникать в опечатанное помещение, не повредив печать?

— А я не через дверь, — махнул рукой незнакомец, — я в окно. И никакого Владимира Павловича я не знаю.

Роман расстегнул кобуру.

— Отвечайте, кто вы и что тут делаете?

— Кто я, я вам не сообщу — у вас, наверное, и других забот сейчас хватает, а сюда пришел… Ладно, скажу. Прочитал в Интернете о двойном убийстве, оно мне кое-что напомнило, и я решил посмотреть на место преступления своими глазами.

— А через ваши очки что-нибудь видно? — не выдержал Петрович.

— Грубить изволите. Я болен, мне яркий свет вреден.

— Если больны, лечиться надо, а не по местам преступлений шастать. Вы что, частный сыщик, Шерлок Холмс, на досуге убийства расследуете?

— Нет, у меня другие причины быть здесь.

— Я вот сейчас вас арестую как возможного убийцу, и будете вы мне свои причины в отделе излагать.

Незнакомец вытянул вперед правую ногу, стукнул каблуком изящного ботинка по полу и покачал носком вправо-влево.

— По сравнению со следами на полу, которые оставил убийца, у меня минимум на два размера меньше. Наверное, это означает, что убийца — не я.

— Ладно, — согласился Петрович, — не вы.

Он, конечно, так и подумал с самого начала, иначе это ни в какие ворота не лезло — наглый маньяк возвращается на место преступления, а следователь тут же его задерживает! Слишком просто.

— Конечно, не я.

— Но, тем не менее, объясните, что вы тут делаете?

Гость посмотрел на часы, откинулся на спинку стула и произнес:

— Мне надо побыть здесь еще минут десять, так что в какой — то мере я могу удовлетворить ваше любопытство, но вы уверены, что вам действительно нужно об этом знать?

— Конечно. Я ведь следователь и веду это дело.

— А не боитесь, что это дело может стоить вам жизни?.

Роман разозлился.

— Справлюсь как-нибудь, — сказал он.

— Ой ли? — вдруг громко и противно засмеялся гость. — Вот оно, человеческое тщеславие — попытка судить о чем-то, не имея о нем никакого понятия!

— Просветите, не обижусь.

— Тогда присаживайтесь, как там говорят по-русски: «В ногах правды нет?»

«По-русски? Он — не русский? А ведь есть легкий акцент! Иностранец? Точно, какая-то секта или две противоборствующие секты!» У Романа появилось предчувствие удачи, он сел в кресло, гость, чтобы находиться лицом к лицу, развернул стул.

— Вам нравятся русские пословицы? — Петрович сразу решил брать быка за рога. — Вы — иностранец?

— Как вы обрадовались, услышав мою ремарку — думали, поймали на слове! Да ничего страшного, я вам расскажу то, что сочту нужным.

«Посмотрим, — подумал следователь, — как ты заговоришь после суток в камере», но вслух сказал:

— И почему вы не хотите рассказать мне все?

Мужчина растопырил пальцы и помахал ими перед собой, как веером:

— Мне вас жаль. Я не хочу, чтобы вас убили. Знаете ли, с некоторых пор я берегу человечество.

— Ого! — не выдержал Петрович. — Вы можете влиять на судьбу человечества?

— Да, — перестал улыбаться оппонент. — Могу.

— Надоели мне ваши загадки! Давайте-ка отвечайте на вопросы, иначе мы сейчас же отправимся в отдел!

— Не отправимся в любом случае, но это пустой спор. Спрашивайте.

— Вы иностранец?

— Даже в большей степени, чем вы думаете.

— Что это значит?

— Не скажу.

Роман заскрипел зубами.

— Вы знаете убийцу?

— Лично — нет. Но я имею представление о том, кто это такой.

У Петровича похолодели ладони.

— Кто?

— Вам этого знать не нужно. Вы нападете на его след, и он вас убьет.

— А если наоборот — я его убью?

— Не сможете. Вы слишком для него слабы.

— Ничего себе! — следователь даже хрустнул костяшками пальцев. — Ну хорошо — почему он их убил?

— Ему была нужна кровь. Раз. И он хотел, чтобы о его прибытии знали. Это два. Для него предпочтительнее — кровь девственницы или ребенка. Но где у вас ночью в Москве девственницу найдешь? — и незнакомец расхохотался.

— Зачем ему нужна кровь? Для ритуала?

— Ритуал? Нет, он ее выпил.

— Три с половиной литра? Взял и выпил?

— Да, вот так.

— Зачем?

— Чтобы стать сильным. Очень сильным. За пять суток он должен в идеале выпить кровь пяти девственниц, поочередно. Но так как в нынешние времена с девственницами стало туго, то и просто молодые женщины сойдут.

— Вы хотите сказать, будут еще убийства?

— Да, будут.

— И вы не хотите этому помешать? Скажите мне, кто это?

— Помешать я ему хочу еще в большей степени, чем вы. Более того, именно я могу это сделать. А вы — нет.

— То есть я должен сидеть сложа руки?

— Нет, не должны. Если узнаете его местонахождение, сразу сообщите мне. И я постараюсь его уничтожить, пока он не достиг своей цели. Иначе потом это будет сделать невозможно.

Роман погрозил собеседнику пальцем:

— Я понял! Вы — из какой-то международной структуры, а это — опаснейший международный преступник, которого вы должны поймать. Какой-нибудь мутант, вышедший из-под контроля суперубийца, питающийся кровью, тайное оружие, поэтому вы не хотите работать в контакте с местными правоохранительными органами. Я прав?

— Нет, абсолютно не правы. Все гораздо прозаичней, — засмеялся незнакомец.

— Ладно. А что вы ищете здесь? Все улики мы собрали сами и увезли.

— Я пытаюсь понять, кто это именно — знал ли его раньше… Я чувствую его присутствие. Вижу, как он убивал.

— Вы — экстрасенс?

— Вроде того.

— Хорошо. А какова конечная цель пребывания убийцы в России, кроме, конечно, убийства невинных девушек?

— Он приехал в Москву найти меня, но пока слишком слаб, чтобы сразиться, вот и набирается сил.

— Да кто же вы такой! — опешил майор.

— Ну, хорошо, — незнакомец встал и поклонился, — в России я под другим именем, и его вам знать не нужно, а мое настоящее имя — давно я им не представлялся, но теперь уже все равно — барон Филипп Дивер де Грасси.

— Барон?! — майор вскочил и выхватил пистолет, сразу сняв его с предохранителя. — Руки за голову! На пол, лицом вниз!

Обладатель звучного титула и не вздумал пошевелиться.

— Спрятали бы вы обратно свою пукалку, — произнес он.

— Вы! — Роман кипел от негодования. — Какая-то секта душевнобольных ублюдков! Думаю, придется поделиться всем, что знаешь! Сейчас прокатимся в отдел, и там расскажешь, что за фигня происходит!

— Не уверен, — произнес незнакомец и вдруг с места, без всякого разбега, прыгнул на подоконник.

Петрович мог бы выстрелить, но не решился, кинулся за ним — хотя бы ухватить за плащ, но тот, казалось, нырнул вниз. Следователь высунулся в окно, но незнакомец не спрыгивал на газон, он полз по стене, вниз головой, как ящерица!

— Стой! — заорал Роман и лихорадочно думал, стоит прыгать за бароном или нет.

Тот сполз вниз, встал на ноги, но убегать не стал. Только поднял вверх голову и громко произнес:

— Вы бы назвали мне свое имя и оставили номер телефона, я вам буду позванивать, будете делиться со мною новостями.

Петрович погрозил ему пистолетом.

— А свой телефон не оставите?

— Вы же меня запеленгуете, — засмеялся тот.

— Хорошо! — кивнул следователь. — Я вам дам визитку с мобильным.

Он вынул визитку и швырнул ее вниз, покружившись на ветру, она упала на траву. Когда визитер наклонился, Роман крикнул:

— Барон! Последний вопрос! Прыгать в окно — это у вас семейное?

— Нет! — крикнул тот в ответ. — Убийца очень торопился, ему нужно было успеть в убежище до рассвета, который мог вот-вот наступить. А мне… мне вы просто преграждали дорогу. Пришлось бы сломать вам руку, например. Но я давно не наношу вреда людям.

— Ну, спасибо!

Петрович не опускал пистолет, думал — может, выстрелить в задницу, но за что?! Так и проводил удаляющуюся спину барона, глядя на нее сквозь прицел. Вздохнув, опустил оружие. Сплошные загадки. Одна темнота. И — верить, не верить этой галиматье?

Убрав ствол, Роман опустился в кресло и представил, как над ним завтра будут потешаться! На место преступления проник второй нинзя из секты, члены которой пьют кровь перед тем, как замочить друг друга. Все они — дворяне и граждане других государств. А этот еще сказал, что здесь он «под другим именем». То есть прибавляем фальшивые документы. И летом — в плаще. Дурдом.

Теперь уж точно — надо выспаться, утро вечера мудренее. Леньке решил не звонить, прежде надо самому все обдумать. Ой, засмеют…

Хороша Москва в воскресенье. Центр — свободен, дороги — открыты, выезжай на Комсомольский и дави педальку — никто не мешает, в худосочных динамиках бренчит радио, мелькают огни… Вот «Горизонт», куда он часто любил ходить с девушками в кино, «Бавариус», где уже в двухтысячные не раз и не два накачивался пивом после походов в «Лужники» на «Спартак», Московский Дом Молодежи, куда — смех-смехом, если вспомнить! — еще юношей ходил на «дискотеки». Ах, какие там были дискотеки! И всегда удавалось снимать девчонок и потом целоваться с ними в парке, если погода позволяла. А через раз — драки. То толпа на толпу, то — индивидуально. А уже много позже он там был на мюзикле «Кошки» с дочкой. Ребенок увидел, как другим детям разрисовывают лица, загорелся — «хочу тоже». Антракт закончился, все идут в зал, а ей на щечках выводят узоры… А пару лет нос к носу столкнулся здесь с прекраснейшей девушкой, с которой у него когда-то бурно проходил так некстати прервавшийся роман. Она согласилась сходить с ним в суши-бар, но предупредила — у нее сейчас есть «отношения». Вспоминали былое, смеялись, а он смотрел на эти выпирающие высокие груди, длинную шею, шелковые волосы и влажные губы и думал о том, что мы не умеем хранить то, что имеем. Почему прервалось, как закончилось — уже и не помнил. Работа, все работа, работа…

А в самом начале Комсомольского располагалось замечательное грузинское кафе «Гурия». Иногда денег хватало только на водку, овощной салат и лаваш, но это не мешало приглашать туда девчонок — употреблять алкоголь не на улице — уже прогресс. А девчонкам, собственно, еда и не нужна, главное — «сходить куда-нибудь». Вот и ходили. На Льва Толстого покупали «Хамовническое» пиво, прямо с завода, если еще и в обмен на бутылки — получалось совсем дешево-сердито. И, кажется, то пиво было гораздо вкуснее нынешних «карлсбергов» и «туборгов», хотя на самом деле, конечно, это не так, просто ностальгия, ностальгия… В институте стоматологии на Тимура Фрунзе ему удаляли нерв, и он завел интрижку с медсестрой. Месяц «гуляли», даже не целовались — ну были же времена!

А вот — Хамовнический вал. Справа древнейшая комиссионка, где он купил себе первую кожаную куртку, год вроде 92-й — как же тогда это считалось «модно»! А по левой стороне располагался малюсенький театр, в котором при Романе однажды дал трехчасовой концерт в тесном контакте со зрителем ныне покойный Ян Арлазоров, и тогда еще вовсе не Петрович, а просто Ромка надорвал от смеха свой еще вполне рельефный живот. Проехал мост, справа — Косыгина, Воробьевы горы, смотровая площадка. Не было тогда еще никаких байкеров, но устраивались гонки на отечественных авто, приходили девушки из МГУ, и, если проявить настойчивость, можно было уговорить их спуститься вниз на пристань к Москве-реке, а там затащить на прогулочный речной трамвайчик, и — все! Куда ты что с подводной лодки, что с корабля? И вынуждены были студентки слушать его шутки и пить алкоголь, в любом количестве продающийся на борту, целовались на палубе под водяными брызгами и радовали друг друга своей молодостью и ожиданием будущего счастья…

А вот и детский музыкальный театр имени Наталии Сац. Приходил сюда с дочкой, смотрели «Снежную королеву» под Новый год, и такое проникало внутрь ощущение праздника… Где оно теперь, это ощущение праздника? А вот сразу и цирк. Странно — в музыкальном театре был, а в цирке на Вернадского — нет. На Цветном бульваре — несколько раз, а здесь, возле дома, не отметился. И вряд ли теперь пойдут — дочке цирк уже не интересен, она «большая». Как-то заметил:

— Ты так быстро растешь, скоро я тебе буду говорить: «давай пойдем в кино», а ты мне будешь отвечать: «извини, папа, я сегодня — с подружками!»

Малышка картинно сделала удивленное личико:

— Почему это с подружками? С парнем! — и глядя на папину вытянувшуюся физиономию, поняла, что шутка удалась, засмеялась.

Да, большая. Время идет, и все — мимо. Нет ощущения полноты жизни, нет цели, не щупаешь ты жизнь руками. Идет дискуссия — вводить ли монополию на алкоголь, народ спивается, травится дешевой некачественной водкой. И писатель Дмитрий Быков говорит: «Вы не запреты устанавливай — те, а дайте народу смысл жизни». Только, Дмитрий, народ в России такой, что ему твой смысл на хрен не нужен. А вот эта самая водяра — красота! С умом если подходить, то и шеститысячной пенсии хватит, чтобы каждый день быть в дюбель. И не просто в дюбель, а чтобы еще и соседа на восьмой день запоя утюгом в темечко стукнуть, с утра проснуться и — ой! Нешто это я?! Граждане судьи, я не нарочно, змий зеленый околдовал меня! И — в Туруханский край лет на десять. Вот тут смысл жизни и появляется — поскорее выйти. Вышел, цель достигнута. И что? А по новой — бухать!

Справа — фонтаны у высотных зданий. Говорили, что это НИИ КГБ. Так ли это на самом деле, Роман не знал до сих пор. В этих фонтанах он с друзьями и подругами в юношестве купался. Фонтан — как нормальный двадцатипятиметровый бассейн. Выпил пивка, на «бортике» квадратный магнитофон с огромными такими батарейками, из динамиков певица Шаде льет свою печаль, девчонки на краю стоят в купальниках и подбадривают ребят: «Давай! Давай!» А те и рады стараться, устроили заплывы наперегонки… Вода теплая, девчонки прыгают в нее, ребята вроде как шутят, стараясь сдернуть с них под водой верхние части купальников, все хохочут… Эх, что только можно вспомнить! И что осталось? Книжный шкаф да алкогольный запас вечером, и разорванные глотки невинных жертв днем. Это твоя жизнь, Роман, это твоя жизнь…

Дома перекусил на ночь, выпил порцию виски и достал книжку. Лучшее чтение на ночь — Бунин. Описание природы среднерусской возвышенности, какого-нибудь заросшего кустарником берега ранним утром страниц на восемь, чуть полистал — и уже спишь. Хотя бывает попадется что-то — и уже смеешься и с нетерпением читаешь дальше. Хорошо…

Так и заснул, с включенным светом, с недопитым стаканом «Чиваса» на полу и раскрытой книжкой на груди.

 

12. Новая кровь

Сначала ему казалось, что звонок ему снится. Верещал домашний телефон, которым он никогда не пользовался, потому спросонья сразу и не сообразил, что эти звуки слышит наяву. С трудом разлепив веки, прогнал последние обрывки сна и поплелся в коридор. Мимоходом бросил взгляд на большие напольные часы — шесть утра. Е-мое, что же это такое?

В трубке услышал Ленькин голос:

— Слава Богу! Еле дозвонился! Почему мобильный не берешь?

— Наверное, забыл в машине. Что случилось?

— В Пресненском районе еще один труп нашли без крови и с разорванным горлом!

— Твою мать! — Роман проснулся мгновенно. — Где?

— В клубе «Июль», в туалете. Местные пытались сами разобраться, но потом кто-то заметил, что характер нанесенных ран совпадает с теми, что были у вчерашних жертв, вот и нашли нас. Давай подъезжай, я сам скоро буду.

Петрович пошел в ванную, подставил голову под струю холодной воды — вот и взбодрился. Ему таким образом часто приходилось выбегать из дома, поэтому он как-то набрал в одной забегаловке бумажные стаканчики для кофе. Не поленился сделать себе напиток бодрости и со стаканом в руке выбежал из подъезда. Тут уж будут днем пробки, не будут — выбирать не приходится, сел за руль, помчался на место нового преступления.

Все это очень дурно пахло. Три жертвы за одни сутки — еще заберут дело наверх ввиду большой социальной опасности и возможного широкого общественного резонанса, а ему казалось, что он потихоньку нащупывает ниточки, ведущие к этой чертовой секте…

У входа в клуб стояли машины, естественно, «скорая», толпились менты и местная охрана. Он показал корочку, вошел вовнутрь. Там его встретил Ленька и подвел к следователю пресненской прокуратуры, которого вызвали сюда первым. Старлей выглядел достаточно уверенным, но Роман заметил, что дело он готов передать без сожаления — кому маньяки на фиг нужны? Если занимается им кто-то, так и пусть занимается.

Тело убитой было усажено на опущенную крышку унитаза, ноги расставлены в стороны. Юная девушка казалась еще младше предыдущих жертв. Шея спереди разорвана, крови не видно.

— Убийца специально пристроил женщину так, будто она действительно пришла в туалет, иначе тело бы просто обмякло и упало на пол. Зачем? — спросил он у старшего лейтенанта.

— Это как раз объяснимо, — хмыкнул тот. — Время тянул. Дверь изнутри так и осталась закрытой на шпингалет, а сам он вылез поверх перегородки и был таков. Тусер уже закончился, пришла уборщица, наклонилась — а внизу торчат ноги, значит, занято. Через какое-то время вернулась — опять торчат. На третий решила, что кто-то нюхнул да отрубился.

— Когда нюхают, не отрубаются, — заметил Леонид. — Отрубаются, когда бухают или колятся.

— Да какая разница! Нюхнул, курнул, заглотнул… — продолжил местный следах. — Короче, позвала охрану, дверь вскрыли, а тут такое… Охранник вон, весь умывальник заблевал.

— Женю нашу позвал? — спросил Роман у коллеги.

— Едет.

— Пошли общаться со свидетелями.

— А никто ни хрена не видел. Только бармен вроде помнит девушку, а мужика — только со спины.

— Ну, пошли к бармену.

Им оказался парень лет двадцати пяти с широкими плечами и в майке-безрукавке, позволявшей наблюдать многочисленные татуировки. Он сидел за столом и разговаривал с операми. Рядом нарезал круги педиковатого вида паренек с зализанными назад волосами и заламывал себе руки.

— Менеджер заведения, — пояснил Ленька. — Сильнейшее душевное потрясение.

— Здравствуйте, — обратился Роман ко всем присутствующим и спросил уже конкретно у ментов: — Ребят, я побеседую со свидетелем?

Мужики встали и отошли в сторонку.

— Как вас зовут? — обратился он к бармену.

— Дэн… — протянул тот. — Ну, Денис.

— А я — Роман Петрович, следователь по особо тяжким преступлениям. Вы видели убитую?

— Да, видел, но не особо так обратил внимание.

— А эти девушки, — и майор достал фотографии Светланы и Людмилы, — здесь бывали?

Парень посмотрел и ответил:

— Может, и бывали, но я не помню.

— Хорошо. А эта девушка, убитая, была одна или с мужчиной?

— Вроде как сначала она пришла в чисто бабской компании, сидели они за столиком, который Сережка обслуживал.

— Где Сергей? — повернувшись к Фринзону, спросил старший.

— Поймали по дороге домой, позвонили, попросили вернуться обратно, скоро будет.

— О’кей… Так, сначала в компании — а потом?

— А потом — я могу ошибаться, но, думаю, было так — те уехали, а она осталась.

— Почему?

— Ну, почему… Приключений захотела. Наклюкалась она крепко.

— Отчего такой вывод?

— Да вроде в компании пили вино — я же заказ выполнял, помню — а как она села за стойку, то попросила текилу. Раз, другой, третий… долго сидела, никто не подходил.

— Почему?

— Да страшненькая…

Роман кашлянул.

— Ладно, а потом?

— А потом смотрю, она с мужиком уходит. Только мысль и мелькнула — все-таки кого-то сняла.

— Как он выглядел? — задал Петрович самый важный вопрос.

— Да в том-то и дело, что не помню! Ваши милиционеры меня замучили, а я только со спины увидел, и то мельком. Знаете, сколько у меня людей за ночь?

— Хорошо, со спины. Рост?

— Высокий.

— Сколько?

— Не знаю, высокий.

— Он сутулый или с прямой осанкой?

— Наверное, с прямой.

— Наверное?

— Да не помню я!

— Плечи широкие или узкие?

— Да вроде нормальные.

— На затылке — плешь или густые волосы, седые, темные, светлые?

— Э-э… Так он в шляпе был, я волос не видел!

Следователи переглянулись.

— А плащ у него был?

— Точно! — хлопнул себя по лбу бармен. — Еще плащ!

— Черный?

— Нет, вот это вспомнил. Белый или бежевый. Светлый, в общем.

— Все, Денис, спасибо, помог. Сейчас мой товарищ запишет показания, распишешься — и езжай. Давай, Леонид, — и Петрович пошел на улицу к операм.

Два парня курили с охранниками и ржали.

— Ребята, — обратился он к служащим заведения, — кто видел мужчину в плаще и шляпе, лет сорока-пятидесяти? Согласитесь, для лета одежда странновата.

Рожи охранников приняли выражение лиц бронзовых памятников или каменных истуканов — шла напряженная работа мысли, но без внешних эмоций. По очереди стали мычать, мол, никто не мелькал в плаще, вроде. Да и это же клуб, кто тут как ни наряжается, и в шляпах приходят, и в кепках, и в бейсболках, и в беретах. Мог быть плащ, мог быть пиджак с длинными фалдами — это у них фейсконтрольщик следит, кого пропускать, но после трех, когда поток посетителей спадает, он уходит, и сюда прут все подряд. Дело охраны — чтоб за вход платили да слишком бухими не ломились. Может, был «плащ», может, не было.

— Все ясно, — резюмировал Петрович и попросил оперов просмотреть все записи камеры на входе и найти убийцу в шляпе и плаще, напомнив, что головной убор он мог держать в руке, а плащ — снять и перекинуть через локоть.

На входе он встретил только что приехавшую Женьку, кратко ввел ее в курс дела, вернулся в помещение клуба. Ленька уже дописывал бумажки. Вместе поблагодарив Дениса, они вдвоем остались за столом.

— Леня, — произнес Петрович, — я вчера вернулся на место преступления и в квартире встретил пре — странного субъекта. Я про него тебе расскажу попозже, когда здесь закончим, но похоже, ты прав — тут точно какая — то секта.

— Ага! — вид Фринзона был без преувеличения торжествующим. — Я же говорил! А твой субъект — он кто?

— Иностранец — раз, барон — два.

— Глаза Леньки округлились.

— Но это не тот барон, это другой барон?

— Другой.

— Ты его вызвал на беседу?

— Он не придет.

— Почему?

— Сбежал от меня. В окно выпрыгнул.

— Тоже нинзя?

— Тоже.

— Давай-ка рассказывай все, не откладывай.

Роман и рассказал.

Фринзон долго постукивал пальцами по поверхности стола и смог из себя выдавить только:

— Дела… У меня тоже имеется новость.

— Какая?

— У нас есть свидетель.

— Да ну!!!

— Позвонила вчера девушка, часов в десять вечера, говорит, вы мне набирали, я была недоступна, что вы хотели? Я ей вкратце объяснил дело, она сказала, что общалась в ночь с субботы на воскресенье с нашими жертвами. Она, конечно, в шоке, обещала прибыть в отдел к половине девятого.

Роман посмотрел на часы.

— Тогда надо всех оставлять здесь и ехать. Главное — пусть опера сделают копии с записи камеры внешнего наблюдения и укажут всех, кто подходит под описание.

— Тут всего описания — плащ да шляпа.

— Вполне достаточно.

— Ладно, я переговорю напоследок и отправляюсь.

— Давай, в отделе встретимся.

Машин еще было мало, доехал быстро.

Дежурный передал ему пакет от Шварцмана.

Петрович раскрыл его уже в кабинете и прочитал авторитетное мнение эксперта за личной подписью. Оставалось только разводить руками или, как Ленька, чесать затылок. Упоминались тут и «необъяснимое строение клеток», — это касалось только «осколка ногтя» — и «пока не подвергающаяся идентификации структура ДНК, необходим ряд повторных биохимических анализов» — (ага, еще месяц захотел!) — это уже относилось к слюне. А Женька постаралась, состряпала на компьютере предполагаемый вид челюстей убийцы, слепки будут много позже, — со снимка на Романа смотрели вполне похожие на волчьи зубы. Он бывал в юности на охоте, запомнил. Что, это такие специальные протезы, чтобы исполнять свой дьявольский ритуал?

«Ну, ничего, суки, — подумал следователь, — я до вас доберусь!»

Следы оставлены обувью швейцарско-итальянской фирмы «Bally». Что ни о чем не говорит, в Москве такие магазины тоже есть…

Вскоре пришел Ленька.

— На, читай! — кинул ему старший листы бумаги. — Слепчук будет в ярости.

Молодой работник прокуратуры углубился в чтение, тут снизу позвонил дежурный, сообщил о посетительнице. Через тридцать секунд в дверь постучали, и в кабинет вошла девушка.

То, что это важный очевидец, который, возможно, даст им разгадки, Петрович вдруг напрочь забыл. Его вдруг окатило свежим морским ветром с водяными брызгами, будто в этом тесном помещении вдруг началось светомузыкальное шоу, а за окном взорвался фейерверк — такой красавицей оказалась свидетельница. Ее внешность, конечно, не ушла от внимания заядлого ловеласа Леньки. Он, в отличие от своего товарища, дар речи не терял. Извернувшись ужом, бросился ей навстречу, подал стул, усадил на него и, пока Роман покачивался на воздушных волнах окутавшего кабинет эфира, представился ей и кратко изложил суть дела.

— …а сейчас Роман Петрович задаст вам несколько вопросов, — сквозь туман услышал следователь и встрепенулся.

Он представился по полной форме и вдруг протянул ей руку, чего при общении со свидетелями никогда не делал.

— Кристина, — ответила юная красавица и легко коснулась пальцами его ладони.

Романа будто током ударило. Но усилием воли он заставил себя вернуться из эмпиреев. Первым делом, как известно, самолеты, ну а девушки… Да и не фиг пялиться, живот подбирать — все равно под столом не видно, и для ее возраста вон Ленька есть. А что скорее всего, давно какой-нибудь Петька есть или Васька. Посмотрели и махнули рукой.

— Давайте, Кристина, я вам расскажу предысторию. Сегодня утром обнаружен труп еще одной жертвы, убитой таким же образом, как ваши подруги. То есть по Москве сейчас бродит опаснейший маньяк, который будет убивать, пока его не остановят. Нам нужно знать все, до каждой мелочи, до малейшей детали. Поэтому вы не скрывайте никакие факты, даже если вам покажется, что они могут бросить тень на память ваших подруг. Со следователем нужно говорить, как с врачом — ничего не стесняясь. Хорошо?

— М… Да, хорошо.

— Ну, тогда давайте все по порядку. Вы сказали, что в ночь с субботы на воскресенье видели Светлану и Людмилу.

— Да, мы были вместе.

— Где вы их встретили?

— Мы договорились заранее и сначала встретились в кафе «Фреско».

— В котором часу?

— В полдесятого вечера.

— Что потом?

— Мы там просидели где-то до полуночи, потом поехали в клуб.

— Какой?

— «Вуду Лаунж».

— Что было дальше?

— Да ничего… Танцевали, подруги выпивали, так, встретили еще пару знакомых, поболтали.

— Вы сказали — «подруги выпивали». Сильно?

— Да уж порядком…

— В вашем голосе слышно легкое возмущение. А вы не выпивали?

— Нет, я как раз была за рулем, мы на моей машине ездили.

Леониду, прохаживающемуся сбоку от девушки, когда она вдруг перекинула ногу за ногу и тем самым поменяла позу, наконец удалось заглянуть ей в декольте. Забежав ей за спину, он сложил ладони вместе, вознес глаза к небу и потом показал Роману большой палец.

Тот кашлянул и продолжил:

— Вы находились там, когда с ними познакомился возможный убийца?

— Я… — свидетельница вдруг запнулась, порылась в сумочке («Salvatore Ferragamo» — прочитал внимательный глаз следователя), достала оттуда пачку бумажных салфеток, вынула одну и принялась аккуратно так, одним уголком, промакивать нижние веки. — Вы извините меня, я всю ночь не спала, мы не были особенно близки, но пять лет вместе проучились, и такая смерть… И знаете, я как чувствовала, что ничем хорошим позавчерашний вечер не кончится…

— Почему?

— Мерзкий, отвратительный тип!

— Опишите его, пожалуйста. Все мелочи — в лице, одежде, осанке, походке, взгляде — все, что запомнили.

— Я отходила поболтать со знакомым, возвращаюсь к столику — а он уже рядом сидит.

— Нет, давайте сначала о внешности, потом — о манере разговаривать и о том, что он сказал о себе.

— Высокий, метр девяносто, может, чуть ниже.

Роман прикинул рост вчерашнего странного гостя — метр семьдесят восемь, не больше. Последние сомнения отпали.

— Рубашка светлая, — продолжила девушка, — поверх рубашки — короткий плащ, сразу, без пиджака. Брюки — светлые…

— Белые или бежевые? А также цвет плаща?

— Скорее бежевые, чем белые… И плащ — тоже…

— Леонид, — сделал старший следователь знак рукой, — записывай, что ты стоишь?

Фринзон картинно потряс кулаком — как же, оторвали от немого созерцания прекрасного! — сел за свой стол и сразу привычно под рассказ принялся строчить ручкой по бумаге.

— Туфли, — продолжила свидетельница, — коричневые, очень хорошие туфли — вообще, он очень стильно был одет, и эта шляпа…

— Как выглядела?

— Ну, как такая летняя, с дырочками, защищающая от солнца.

— Часы?

— Большие, массивные, с турбийоном, на темном коричневом ремешке.

— Марка?

— Ну, это вы извините, я не настолько присматривалась.

— А турбийон заметили.

— Простите, но… Всегда, когда смотришь на мужчину, первым делом обращаешь внимание на часы и обувь.

Ленька спрятал левую руку под стол.

— Возраст? — продолжил майор.

— Где-то так от сорока до пятидесяти. Знаете, свет все время мигал, то голубой, то красный, то желтый, не очень-то было и понятно.

— Лицо?

— Лицо как лицо, овальное такое.

— Нос, губы, брови — все-все-все, что вспомните.

— Нос — точно с маленькой горбинкой. Губы… Такое впечатление, что он их все время сжимал, что даже уголки четко видны. Брови густые, цвет волос — темный…

— Бородка?

— Нет, он бритый. Подбородок, — и девушка, вспоминая, показывала пальцами на своем лице, — такой чуть квадратный, можно сказать, волевой…

— С ямочкой?

— Без.

— Зубы у него какие?

— Обычные. Не кривые, все на месте. Нормальные такие, здоровые зубы.

— Такие? — Петрович поднял перед собой Женькино произведение.

— Да нет, что вы. Обычные, как я сказала.

— Что ж, — заметил Роман. — Скоро подойдет специалист, и по вашим словам он составит подробный фоторобот преступника. А пока расскажите, как проходило знакомство и общение?

— Знакомство — не знаю, когда я подошла, как я говорила, они уже познакомились. Я просто назвала свое имя, он — свое.

— И как его зовут? — напрягся следователь.

— Шумно было, я не запомнила точно. Какой-то де ля… «Де-ля» какой-то, вот хоть убейте, не вспомню.

— Барон?

— По-моему, граф, — удивленно посмотрела на него девушка.

— Что рассказывал?

— Ну, поначалу я прислушивалась, потому как мне… ну, нравятся мужчины такого типа…

— Какого? — перебил ее Ленька.

Щеки красавицы вдруг зарделись.

— Ну, постарше…

— Леонид! — укоризненно произнес следователь и, уже девушке: — Продолжайте!

— Но потом я поняла, что у них со Светой все и так хорошо, а потом он ко мне еще случайно прикоснулся… Бр-р-р! — она поежилась.

— Что такое? — поинтересовался Роман.

— Да как вспомню, мороз по коже. Какой-то он противный, как лед, холодный, и говорил очень, очень высокомерно, как с букашками какими-то…

— Так о чем говорил? — решил уточнить Петрович.

— Что в России в первый раз, она ему не слишком нравится, что сам живет в замке на итальянском побережье, но он не итальянец.

— А кто он?

— Люда спрашивала, он отшутился, сказал, что гражданин мира и что у него скорее французские корни, но балканская кровь тоже примешалась — и тут он, я помню, захохотал. Мерзкий тип, я Свете намекала, но она — ни в какую. А я как чувствовала.

— На каком языке вы разговаривали?

— На английском. Он свободно на нем изъяснялся, лучше, чем я. И слишком сильное нетерпение проявлял, все Свете нашептывал — едем, мол, да едем. Я еще подумала — тьфу, не может лишний час поухаживать.

— Какие у него привычки, что он пьет, ест, курит?

— Ничего не пьет, я даже удивилась. Света пыталась его подпоить, а он — ни-ни, ни в какую. Вот сколько рядом сидели, даже чаю не выпил.

— Аскет, блин, — прокомментировал Ленька.

— Что происходило дальше?

— Уже было поздно, под утро, я сказала, что хочу спать, предложила девочкам их отвезти, но они сказали, что сами справятся. Ну, я и уехала. А потом проспала весь день и потому телефон отключила.

— Не видели, кто за стол расплачивался?

— Нет, я раньше этого уехала.

— То есть кошелек, кредитные карты он при вас не доставал?

— Нет.

— Ну, что ж, — Роман встал. — Спасибо, что приехали, вы нам очень, очень помогли. У нас сейчас совещание, как раз по этому убийству, мы должны идти. Вы распишитесь у коллеги под показаниями, и он отведет вас к фотохудожнику. А я — прощаюсь.

Когда девушка наклонилась над текстом, который с ее слов записал Фринзон, тот вдруг откинулся на спинку кресла и на колесиках откатился к стене. Он выставил перед собой указательный палец, напряженно что-то соображая, и наконец выпалил:

— А я вас где-то видел!

— В библиотеке? — оторвала взгляд от листа бумаги Кристина.

Ленька хитро улыбнулся — мол, сарказм понял, вдруг вскочил:

— Точно! Вы на эту похожи, поп-звезду, как ее…

— Анастейшу.

— Во-во! Только вы — не совсем такая.

— А какая? Более худая?

— Нет! Более красивая!

Роман, который уже собирал перед докладом Слепчуку все нужные бумаги, невольно поморщился и произнес:

— Леонид! У девушки подруги погибли, а ты…

— Ничего-ничего, — остановила его девушка. — Все нормально, я привыкла.

— К комплиментам? — заулыбался котяра Фринзон.

— И к ним, и к сравнению с певицей.

— Так у меня, в случае чего, есть ваш телефончик, я позвоню? — и завращал масляными глазками помощник следователя.

— Если по поводу убийства — звоните. А так, — она вдруг повернулась к Роману в пол-оборота, продемонстрировав контур груди в темной блузке на светлом фоне стены, обожгла его взглядом, глаза в глаза — майор чуть не сглотнул, и сказала: — Я же говорила, что мне нравятся мужчины постарше.

Но у Петровича совести не хватило как-то реагировать на это замечание, тем более клеить юную девицу, подругу жертв, в этом кабинете! Наоборот, он решил дать товарищу еще один шанс.

— Леонид, — обратился он к коллеге, — проводи свидетеля к Гоше, пусть фоторобот составит.

— Прошу, — Ленька открыл перед ней дверь и разве что каблуками не щелкнул.

Кристина обернулась в дверях и сказала, обращаясь к Роману:

— До свидания.

— Всего хорошего, — ответил он и, после паузы: — Кукушкину скажите.

— Кукушкину? А, Саше… Хорошо.

Петрович отвернулся, дверь хлопнула.

После девушки в кабинете остался запах тонких духов, который кружил ему голову, и вообще запах свежести, молодости, того, что он уже не помнил. Да, хороша Маша, да не наша… Он помотал головой, прогоняя глупые мысли. Маньяка надо ловить, а не на красоток засматриваться. Посмотрел на часы — пора на доклад. Тут и Ленька вернулся.

— Я ей твой телефон дал, — угрюмо произнес он.

— Зачем?

— Попросила.

— Что-то не верится.

— Ну, я сказал, что пусть еще что-нибудь вспомнит, позвонит мне, я с ней встречусь, а она: давайте, если вспомню, позвоню Роману Петровичу, а у вас, говорит, интерес не только деловой, я это вижу…

— Короче, от ворот поворот?

— Ага.

— Ну, не все коту…

— Масленица! — сам закончил Ленька и рассмеялся. Все ему ни по чем! Одна девка, другая, третья… Жизнь длинна, не горевать же из-за каждой — их еще ведь будет море?

В кабинете у начальника собрался весь отдел. Существует корпоративная этика — следователи обычно не навязывают свою помощь коллегам, если те их об этом не просят, но ситуация назревала чрезвычайная и требовала мозгового штурма. Подполковник, уже зная про фоторобот, отпечатки пальцев, ноготь и слюну, был сначала настроен оптимистично, но услышав, что у преступника в планах могут быть еще жертвы, взорвался.

Леонид выдвинул только что пришедшую ему в голову дополнительную версию, иначе бы он заранее обсудил ее с Петровичем, — компании убийц-кровососов, вполне возможно, по мотивам какой-то компьютерной игры, затеяли смертельное соревнование. «СС» чуть ли не задушил Фринзона своими руками, а больше всего его вывело из себя, что следователь с пистолетом не смог задержать человека, который мог обладать информацией о конечной цели визита в Москву этого иностранца, а также объяснить, какого черта тот пьет кровь и почему ему нужно именно пять девушек. В сверхспособности нинзя он не верил, верил только в трезвый расчет и подробный анализ. До Фролова же он довел, что на него слишком давят сверху, и, не дай Бог, случись очередная жертва, дело заберет к себе Генпрокуратура. А они не смогут быть даже «мальчиками на побегушках», а дальше пошли обычные причитания Семена Сергеевича, к которым уже все давно привыкли — что из-за них он на старости лет «улицы подметать» не пойдет, что ему его работа нравится, а они дармоеды и алкоголики, и все в таком духе…

Участники собрания клятвенно пообещали друг другу отдать все силы любимой Родине для поимки жестокого убийцы, а в глобальном масштабе — для наступления всеобщего счастья, и разошлись.

Плюхнувшись в кабинете в кресло, Петрович признался:

— После таких планерок я начинаю жалеть о данном зароке не пить до обеда.

— Исправим! — выразил надежду помощник.

Роман погрозил ему кулаком.

— Поехали в «Вуду Лаунж». Будем искать субботне-воскресную видеозапись с нашим душевнобольным французобалканцем, прибывшим из солнечной Италии.

Фоторобот разослали по всем клубам Москвы, даже в те, что находились в Бирюлево и в Бутово — мало ли? Дали строжайшее указание вглядываться в лицо каждого входящего и при обнаружении малейшего сходства применять все необходимые меры для его задержания. Правда, по понедельникам мало кто работал, но ведь убийца может объявиться в любую ночь, не так ли? Будьте начеку, ждите его! Мир далеко не так добр, как кажется в кругу родителей, друзей и людей твоего социального статуса. Делаешь шаг, заступаешь за круг — все, в любую секунду в твою мягкую плоть может вонзиться чей-то нож, средоточие твоих мыслей, стремлений и удовольствий — твое тело — может быть безжалостно кем-то разорвано, растоптано, брошено в канаву, утоплено в реке, засыпано землей. Люди! Берегите себя!

В клубе в понедельник утром найти специалиста, который бы помог им разобраться с видеозаписью, было сложно, пришлось вызывать из дома — ушла уйма времени, хотя куда его еще девать? Как входили трое девушек, обнаружили довольно быстро, потом увидели покидающую заведение Кристину — Леня с горящими глазами тыкал в экран пальцем — добрались и до момента, когда выходили Света с Людой. Но они выходили вдвоем! Человека в шляпе с ними не было. Роман раз, другой возвращался к началу, но ничего понять не мог.

Чертовщина… Запись изъяли и поехали обратно в отдел, опять вдвоем на Ленькиной «тойоте».

— Знаешь, — обратился Роман к водителю, — у меня такое ощущение, что мы сами не справимся.

— Почему?

— Структуру ДНК Шварцман объяснить не смог, камера клуба не засняла убийцу, хотя он там точно находился, — какой-то «Стелс», прямо! — два раза выпита кровь, на телах жертв следы то ли волчьих, то ли собачьих укусов, у меня голова кругом идет. Если будет четвертый труп, а у меня есть ощущение, что его не избежать, подключится и Генпрокуратура, и ФСБ, и еще какая-нибудь контрразведка.

— На фиг контрразведке маньяки?

— Ну, ФСБ-то преступным сообществом, члены которого то ли в ходе ритуала, то ли еще зачем-то, пьют кровь, причем являются иностранными гражданами, точно заинтересуется.

— Это — да… Я жрать хочу.

— Ты всегда хочешь жрать. Доедем, зайдем в «тошниловку».

— Да давай по дороге в нормальном месте посидим! Денег, что ли, жалко?

— Давай маньяка поймаем, нам самарский заводчик отстегнет.

— Ты его сначала поймай. Только заводчик что-то не звонит.

— Мне Яков Иосифович набирал — сказал, что тот сегодня тела домой забирает.

— А Шварцман уже все закончил?

— Раз отдает, значит, все.

В забегаловке Ленька смотрел на старшего товарища такими глазами, что даже молящий взгляд кота из мультфильма про Шрека не смог бы сравниться с взором алчущего водки помощника следователя.

— А, черт с тобой! — махнул рукой Роман, да и сам выпил две стопочки.

После обеда неизбежно потянуло в сон, следователь решил пройтись. Хотел побыть один, подумать, попробовать составить мозаику, связать нити, но ничего не выходило. А что он мог сделать? Разослали фоторобот по всем клубам, гостиницам, аэропортам да всучили в руки каждому патрульному менту — если увидят, примут меры к задержанию. Все. Где его ловить, не ясно. Первых девушек повел не к себе домой, пошел к ним — значит, свое пристанище бережет, или находится оно в людном месте. Гостиница под описание подходит. У следующей девушки личного жилья не было — довольствовался туалетом на месте. А почему клубы? В лесопарках слишком много гуляющих свидетелей? Клубы — средоточие порока, так он быстрей возбуждается? Надо завтра напроситься в гости к судебному психиатру, хотя, как поймать маньяка, он все равно не подскажет. Зато хоть просветит по поводу его поведения. Может быть.

К вечеру пришли поочередно ответы на запросы. На все гостиницы столицы оказался один-единственный князь, потомок русских эмигрантов, 1939 года рождения — поредело наследие дворянства, ничего не скажешь. В архивах случаи перекусывания горла человеком человеку зарегистрированы не были. Похожих на фоторобот иностранных граждан границу не пересекало.

По поводу последнего Ленька раздражался:

— Лентяи! Дебилу и то понятно, что им просто лень! Загнали параметры в компьютер, он им выдал, что совпадений нет, или, наоборот, слишком много и все с разными людьми, а им неохота ковыряться, искать!

Роман не желал свихнуться на почве маньяка, никаких иных, кроме тех, что уже были сделаны, мер к поимке преступника они принять не могли, поэтому он занялся другими незакрытыми делами, которых накопилось немало.

Вечером, с тяжелым сердцем, усталый и злой, он поехал домой.

По дороге раздался звонок от Молодчанинова. Он сообщил, что улетает, что знает о новой жертве, пожелал Роману успехов в поимке убийцы, но также добавил, что и сам времени терять не намерен — понимай, мол, как хочешь.

А что тут понимать? Вольных стрелков всегда хватало. Лишь бы не инсценировали нападение еще на какую-нибудь женщину да не притащили Владимиру Павловичу обезображенный труп бомжа с собачьими челюстями в сумке.

Когда он уже подъезжал к дому, у него снова зазвонил телефон.

— Да! — крикнул он в трубку, не посмотрев, кто звонит.

— Здравствуйте. Это де Грасси.

— Простите, кто? Де Гр… А-а! Таинственный чокнутый гость! Не ожидал…

— Что позвоню?

— Да.

— Ну что Вы, Роман Петрович, мы теперь скованы еще более крепкой цепью, чем Вы думаете. У московской милиции новая жертва?

— Вы больные, больные ублюдки! Что за игры вы тут затеяли?!

— Не горячитесь, я Вам больше друг, чем враг. Лучше скажите, до этого в Подмосковье в последние несколько дней подобные трупы не находили?

— Нет. А что, должны?

— Должны. Два или три. Но думаю, он их хорошо спрятал.

— Новые бросал, где убил, а старые прятал?

— Да. Это он так меня хотел провести. Кто-то должен обратиться о пропаже родственников — узнайте.

Фролов кипел от негодования, но боялся спугнуть обладателя столь важной информации.

— Почему бы нам сейчас не встретиться, не поговорить?

— Сейчас не время. Позже. Теперь у вас есть мой номер, поэтому большая просьба — как только Вам станет что-либо известно о его местонахождении, звоните.

— Больше не боитесь, что вас запеленгуют?

— Нет. Я принял решение, и ныне мне все равно. Главное, не пытайтесь его задержать сами, пригласите меня. Ваше оружие для него — ничто.

— Ну да, понятно, нинзя, как-никак…

— Кто-кто?

— Нинзя. Оба вы — человеки-пауки, блин…

— Всего хорошего. Я его сегодня тоже поищу.

— Ну так и вы позвоните — иначе что это за сотрудничество?!

— Когда убью, позвоню. До свидания, — и отключился.

Роман чуть было не ударил трубкой о приборную панель. Ничего, он эти секты выведет на чистую воду! Даже если ночью будет еще одна жертва — а тогда у них дело точно заберут — он найдет маньяка!

Вскоре он подъехал к своему подъезду.

Войдя в квартиру и раздевшись, даже не стал пытаться открыть книжку, сразу плюхнулся на кровать. Едва голова коснулась подушки, свинцовые веки сомкнул тяжелый сон.

 

13. Несущий смерть

Оставленный на прикроватной тумбочке мобильный угрюмо гудел. Сначала Роман включил свет, затем взглянул на часы — 23.30, и только потом посмотрел на дисплей. Номер знаком ему не был, но зеленую кнопку нажал.

— Да, — буркнул он самым усталым голосом, какой только может быть на свете.

— Здравствуйте, это Кристина, — услышал он женский голос.

Роман не ответил на приветствие.

— Кристина, вы знаете, который сейчас час?

— Знаю, но это очень срочно!

— Даже если вы вспомнили что-то важное, это не могло подождать до утра?

— Я ничего не вспоминала! Мне кажется, что я видела его!

— Кого — его? — Петрович еще не окончательно проснулся.

— Его — убийцу!

— Стоп, стоп! — сон тут же улетел. — Он рядом?

— Нет, он в помещении, я вышла на улицу вам позвонить.

— Он не за вами пришел?

— Нет, он меня не видел.

— Вы… Где вы сейчас?

— В «Замке Мефисто». Это…

— Знаю. Будьте там. Я лечу!

Отключился, бросился к двери, на ходу одеваясь.

На бегу к машине набрал Леньку.

— У аппарата! — весело заорал тот в трубку. Слышался женский смех.

— Свидетель опознал убийцу. Тот сейчас в «Замке Мефисто» на Шмидтовском.

— Который от улицы вверх по переулку? — голос товарища посерьезнел.

— Точно. Я уже выезжаю.

— Опергруппу вызвал?

— А вдруг обозналась? Да и сами с усами. Давай, давай, собирайся!

— Уже начал.

— Жду на месте.

Завел, выехал на улицу — вперед, вперед! И как это она с убийцей столкнулась?! Москва — огромный город. Кажется, увидеть знакомых ни с того ни с сего — шансов мало. Ан нет. Постоянно встречаются то бывшие сослуживцы, то, ни приведи Господь, бывшие подследственные. Однажды шел по Тверской, вдруг нос к носу — мужчина, лицо знакомое до боли. Ну, раз знакомый, надо поздороваться. На автомате протянул ладонь. Тот поднял глаза, покраснел, позеленел, торопливо пожал и поспешил прочь. Петрович нахмурился — ба! Да это же крендель, которого он лично засадил восемь лет назад! Бедный студент решил подзаработать, выполнил заказ веселой женщины, порубив топориком ее надоевшего любовника! Выпустили, наверное, досрочно за хорошее поведение. Стало так противно, до омерзения, что побежал в ближайший фастфуд в поисках туалета — руку отмыть.

А тут картина ясная. Новинский бульвар по ту сторону Садового, «Июль», «Вуду Лаунж», Шмидтовский. Все почти в одном районе. У него где-то здесь «малина». Не хочет далеко от дома удаляться. Как там — нужно было успеть до рассвета? А что сегодня так рано начал? Выбрал время с запасом?

Набрал девушку. И как не перепугалась, не сбежала! Ведь и преступник мог ее узнать!

— Кристина, вы где?

— Внутри.

— А он вас не мог видеть?

— Нет, мы за колонной с другой стороны.

— Все равно уходите. Вы сегодня за рулем?

— Да.

— Садитесь в машину, не включайте габариты, следите за входом. Если выйдет, сразу звоните, говорите, в какую сторону направился.

— Хорошо.

Тормознул гаишник. Как не вовремя! «Корка», два слова, поехал дальше.

Все ближе, ближе… Звонок. Кристина.

— Он вышел! С какой-то девушкой! Пошел направо, вниз! Мне за ними?

Еще чего не хватало!

— Это опасно, Кристина! Очень опасно!

— Я от них буду далеко. Только постараюсь не упустить из виду.

— Они ловят такси?

— Нет, идут пешком. По-моему, к парку.

— Не приближайтесь к ним близко!

— Хорошо, — и отключилась.

Уверенная в себе девушка. А он, Роман, что делает? А он — дурак, слишком самонадеянный! Из памяти еще не стерлось, как де Грасси, словно ящерица, быстро сползал вниз по стене. А этот, наверное, еще хлеще! Нужен и спецназ, и оцепление. Если окажется, что маньяк — никудышный лох, у которого сила появляется только при приступе душевной болезни — так что ж? Перестраховался, и ладно.

Позвонил дежурному, попросил спецназ к парку, а также ППСников вдоль Шмидтовского проезда и Краснопресненской набережной, чтоб не сбежал. Позвонил Леониду:

— Ты где?

— Пять минут.

— Езжай на Мантулинскую, к входу в парк. Судя по всему, он туда направился.

— О’кей.

— Я спецназ вызвал.

Фринзон кашлянул.

— Засмеют, Ром. Один маньяк — и вдруг спецназ. Обойдись опергруппой. Сами возьмем.

— Леня, мы не будем рисковать. К тому же есть информация, что жертв уже больше трех.

— Да ну?

— Оружие взял?

— А то!

— Что-то ты больно веселый. Накатил?

— Ну я же не знал, что его сегодня будем брать…

— Ладно, давай.

Подумал-подумал, да и набрал чертового барона. Пусть подъезжает, и его, тепленького, возьмут за компанию — расскажет о своих игрищах.

— Вас слушают.

— Вы, забыл, как вас там…

— Де Грасси.

— Ваш друг, по всей видимости, направляется в парк «Красная Пресня». Хотите с ним встретиться?

— Хочу. Я как раз недалеко. М-м… Гуляю.

— А почему именно здесь?

— Все убийства в одном месте. Вам это не пришло в голову?

— Пришло.

— Ну и чудесно. Надеюсь, я его почувствую раньше вашего.

— «Почувствую»? А, вы же телепат!

— Пожалуй. Русская емкая фраза — «не лезьте на рожон». Будет худо.

— Жду нашей встречи с нетерпением.

— Ждите.

«Ждите» — сейчас! Посмотрим, как ты под спецназовскими дулами по стенкам начнешь ползать! Быстро отстрелят самое нужное…

Подъехав к входу в парк, переключил телефон на виброзвонок. Тот сразу затрясся.

Слушаю.

— Командир группы спецназа Дронов. Все так серьезно?

— Скорее «да», чем «нет».

— Минут пятнадцать, а то и двадцать. Где встретишь?

— Парк «Красная Пресня», я стою у входа.

— Жди.

Стал высматривать девушку — не видно. Набрал ее номер. Услышал:

— Алло.

— Кристина, вы где?

— Синий «Форд Фокус», по левой стороне.

Спокойно, не дергаясь, выбрался из автомобиля, в случае чего — гуляю, никого не трогаю, иду починять примус…

Подошел к машине, сел с нею рядом. Блин, ну какая же красавица! Ладно, не об этом сейчас нужно думать.

— Вы что, за ним ехали?

— Да. Мы собрались в «Бед Кафе» помянуть Свету с Людой, у Сашки случилась истерика, ну и все разбежались, а я с тремя девочками пошла в «Мефисто», а там этот…

— Кристина, потом! Он одет также?

— Нет, сегодня в бандане и плащ — черный.

— Как выглядит девушка?

— Высокая, черненькая, красивая, в джинсах и в салатовой кофточке…

Опять «Красивая»… Что, у других кровь не такая? Сволочь! Нет у них пятнадцати минут! Убьет обладательницу «кофточки»!

В стекло постучали. Схватился за пистолет, выдохнул — Ленька! Глазастый, черт… Выскочил.

— Что будем делать? — спросил Фринзон.

— Спасать девушку.

— Спецназ — побоку?

— Времени нет. Пошли.

— Пошли.

Сказал Кристине:

— Ждите здесь, никуда не выходите. Закройте окна, заблокируйте двери.

— Хорошо…

Ну да, «уверенная». А в глазах такой испуг, что самому страшно. Ладно, все — потом.

Бочком, бочком проскользнули в ворота, достали оружие. Слева стоит грустный после закрытия «Санта Фе», дорожки в парке идут и прямо, и вправо, и влево, и диагональю, и полукругом… Куда? Туда, где темнее.

— Лень, — шепнул товарищу. — Ты направо, я налево. Он в бандане и темном плаще. Спутница в джинсах и в салатовой кофте. Разбежались.

Не сидится дома людям. Вон парочка на лавочке, другая. Не они, не они… За деревьями видно какое-то копошение. Снял ствол с предохранителя, неслышными шагами подобрался ближе. Боже! Какое-то причмокивание — уже кровь сосет?! Выпрыгнул с пистолетом в вытянутой руке — тьфу ты, блин!

Притянутые друг к другу самым сильным магнитом — физическим влечением, стоят парень с девушкой, чуть ли не в одно тело слившись, и пытаются откусить друг другу в поцелуе губы без всяких маньяков. Молодой человек вдруг увидел Романа с оружием, выпучил глаза, тот приложил палец к губам — развлекайтесь, мол, я здесь не по ваши души.

Быстрым шагом пошел дальше. По ваши, не по ваши — пропала у парня, наверное, эрекция при виде человека с «волыной»…

Где-то вдалеке, справа, за прудом, душераздирающий женский вопль разорвал ночную тишину. Затем сразу Ленькин крик «Стоять!» и выстрелы — один, другой, третий, четвертый…

Не разбирая дороги, по газону, через кусты, Роман рванул в ту сторону. Ветки деревьев хлещут по лицу, правая нога скользнула по собачьим экскрементам — быстрей, быстрей!

Ничком на животе, не шевелясь, лежит девушка, рядом — Фринзон на спине. В правой руке — «ПМ», левой зажимает шею, из — под ладони прямо — таки хлещет кровь, друг хрипит, глаза закатились…

— Леня! Ле-ня!!! — заорал Роман. — Держись!

Опустился на колени, товарищ сделал усилие, чтобы приподняться — не смог.

— Ром, — еле слышно прохрипел Ленька. — Он в бронике… Я в него попал раза три — а ему ничего…

— После, после, Леня!

Рядом услышал шаги. Вскочил на ноги — де Грасси, твою мать! Вскинул пистолет…

— Он побежал туда, — показал барон рукой.

— Там — стена!

— Перепрыгнет.

И. этот ненавистный иностранец чудовищными прыжками, которые, скорей всего, и нинзя не снились, ринулся через детскую площадку к стене.

Роман опять опустился на колени. У Леньки закатились глаза, рука упала на траву, обнажив рваную рану на шее. Петрович схватил его за запястье — пульс не прощупывается. Все.

Ну, гад! Ну, сволочь! Надо было посмотреть девушку — но потом, потом, теперь главное — не упустить убийцу! Выхватил телефон, набрал последний входящий.

— Дронов.

— Преступник движется из парка к Мантулинской улице. На голове — бандана, одет в темный плащ, рост — высокий. У нас потери. Преступник очень опасен, — и все, сам отключился, некогда. Помчался к выходу, выбежал на тротуар — видит, стоят эти двое умалишенных, каждый друг к другу повернувшись правым боком, разговаривают. Неподалеку в автомобиле сидит Кристина — пальцы вцепились в руль, не сводит с чертовых дворян глаз.

Роман плечом потерся о щеку — всегда делал это движение перед выстрелом. Ну, не подведи, дорогой… Навел оружие, прицелился… В бронике? А мы ему в ногу для начала! Глухо шлепнул выстрел — попал! Маньяк повернул свой взгляд в сторону Романа и вдруг — улыбнулся и погрозил пальцем. И все! Не закричал от боли, не сел на землю — ничего! У Петровича непроизвольно опустились руки — что за чертовщина? Затем убийца, очевидно, заметил направленный на него взгляд девушки и, продолжая улыбаться, сделал пальцами руки такое движение — будто вырывает кадык, а затем, для верности, провел указательным пальцем по своему горлу.

И тут началось что-то невообразимое. Душевнобольные одновременно выхватили из-за спин — так вот для чего нужны плащи, прятать оружие! Мечи с длинными рукоятками, похожие на самурайские, только клинки короче и шире, и принялись осыпать друг друга градом ударов. Это была какая-то особая, очень тонкая боевая техника. Пока никто никому не наносил вреда, только слышался лязг металла. Вдруг они оба подлетели вверх метра на два, в воздухе продолжая наносить удары. Опустившись на землю, бой стал более разнообразным: взмах лезвием — удар кулаком, и так поочередно. Убийца, который все-таки выглядел крупнее, теснил барона, и пару раз даже лязгнул зубами около его горла. Вдруг де Грасси подсел под противника, как-то молниеносно схватил его за руку и бросил через себя — прямо на капот стоящей рядом «мазды». Удар был такой страшной силы, что капот смялся в лепешку. Заверещала сигнализация. Барон сразу же ударил мечом острием вниз, надеясь пронзить соперника, но убийца успел скатиться на асфальт. Меч вспорол кузов машины, как полиэтиленовую пленку. Враги отскочили друг от друга и снова встали в боевую стойку.

По улице с огромной скоростью несся микроавтобус. Противники, заметив его, переглянулись, каждый сделал шаг назад и отвесил сопернику поклон.

У Романа голова шла кругом. Боковым зрением он заметил, что девушка тоже, открыв рот, наблюдала за происходящим.

Скрипнув тормозами, микроавтобус остановился, из него наружу высыпали спецназовцы.

Видимо, еще не решив, что делать, убийца оставался на месте. Потом, увидев, что врагов слишком много, кинулся к ближайшей арке.

— Держи его! — закричал Роман, показывая пальцем в сторону убегавшего.

— Огонь! — раздался за спиной голос, судя по всему, Дронова.

Два передних бойца припали каждый на одно колено, приложив к плечам маленькие приклады автоматов, остальные стреляли стоя.

Грохот выстрелов заставил прикрыть ладонями уши.

Беглец вдруг, не снижая темпа, пробежал ногами по стене арки, затем — по верхнему своду, по другой стене — и скрылся во дворе.

— Ни х… себе! — сказал Дронов и уже громче, ребятам: — За ним!

Молодцы побежали в арку, пальба продолжилась.

К Фролову подскочил барон, сказал:

— Вынужден откланяться — слишком много людей. Но надо поговорить. Позвоню через полчаса.

— Куд-да! — Роман попытался схватить его за рукав, но тот легко выдернул руку и огромными шагами побежал в сторону «Экспоцентра» — в противоположном направлении от своего врага. В окнах домов стал зажигаться свет — ну да, такая автоматная трескотня на улице, надо поинтересоваться…

Петрович обессиленно опустился на траву, но вдруг вспомнил — девушка! Ленька ведь мог помешать маньяку, может, она жива?

Помчался обратно в парк, крича Дронову:

— «Скорую» вызови!

— Да за нами едет уже! — догнал его злой голос.

Увидев лежавшее тело Леньки, Фролов заскрипел зубами, подскочил к девушке, перевернул ее, пощупал пульс — жива! Только в глубоком обмороке. Пошлепал по щекам — не помогает. Наклонился — увидел на шее две маленьких ранки. И все? Вот так из них высасывается кровь? Да что же это за животное? Убью, убью, убью!

Поднял ее на руки, побежал с ношей опять к воротам. Мигала проблесковым маячком «скорая» с открытыми дверями, так и внес ее в машину.

— Большая кровопотеря! — закричал врачам.

Те немедля принялись за свое дело.

Когда автомобиль отъехал, к нему подошел Дронов и сердито спросил:

— А можно было нас подождать? Фактор неожиданности пропал, преступник упущен!

— Зато жизнь девушки спасли.

— А потери?

— Там, — он показал в сторону парка, — мой друг лежит.

— Все?

— Все.

Дронов снял черную шапочку.

— Ну, пусть земля ему пухом… А гад ушел. Уж в каких переделках мы не побывали, но такого не видели. Ускакал от нас, как конь. И в бронике! А Сережка клянется, что и в голову ему попал, а тому — хоть бы хны. Что это за хрень такая, майор?

— Сам не знаю… — устало отмахнулся Роман и пошел вдоль дороги.

В синем «форде», по-прежнему вцепившись в руль, сидела Кристина, уставившись глазами в одну точку. Шок. Не каждый день убийца твоих подруг, которого, как оказывается, пули не берут, угрожает проделать с тобой то же, что и с ними.

Подъехала еще одна «скорая». Нашатырь, что ли, попросить? Постучал в окно машины, девушка вздрогнула, опустила стекло.

— Все в порядке?

Красавица попыталась улыбнуться, получилось это у нее плохо, она шмыгнула носиком, из глаз, вернее «очей бездонных», поползли вниз по лицу маленькие слезинки.

— Ну, ну, будет! Все уже кончилось!

Обошел автомобиль с другой стороны, сел рядом, Кристина уткнулась ему в плечо и заплакала уже по — настоящему. Пальцами вцепилась в руку, ноготки были — ой-ой-ой.

— Хватит, хватит, — приговаривал он и неожиданно для себя погладил девушку по голове. Ладонь как электрической искрой прожгло. Да что это он, в самом деле? Там Ленька лежит, а он…

— Домой доедете?

— Я… я… — заморгала девушка красными веками. — Я боюсь…

— Чего? Он сбежал, все, нет его, теперь — днем с огнем не сыщешь, вы мне поверьте!

— Нет-нет! А вы… уже уезжаете?

— Еще побуду.

— И я с вами.

Да, нашла себе пионервожатого. Ну уж нет.

— Это невозможно.

— Я буду здесь. Я с места не могу тронуться.

— Ну ладно. Скоро вернусь…

Пошел обратно в парк. Черт с ней — попьет с ней чаю. Вернее, она чаю, а он — что покрепче. Эх, Ленька, Ленька… Ради чего? Ладно, будем считать, ради спасения девушки. Но Роман… Вызвал бы спецназ сразу, и ничего этого не случилось бы…

Когда подошел к трупу друга, санитары уже упаковывали его в мешок. Фролов поднял с земли Ленькин пистолет и положил к себе в карман. Кто-то в форме уже обтягивал деревья желтой лентой. А его дело — осматривать место, заполнять протоколы, писать объяснительную… Приехали местные, пресненские, подняли визг — наша территория, почему без согласования, что вы творите… Ла-ла-ла, бла-бла-бла… Пошли все на хрен. До завтра потерпят. Сегодня он не в состоянии. Столько пережито, перепито, переделано вместе — а он ни разу не видел его родителей. Что он им скажет? Мог спасти, но не спас? Этот камень в душе будет теперь лежать до конца жизни, и ничего с ним не поделаешь. Вновь обнажила свой ужасный оскал вездесущая смерть.

И его бы, Романа, скорей бы черт побрал. По крайней мере, пожить успел больше Ленькиного…

Подошел к Дронову сказать «до свидания». Тот чертыхается — что в отчете писать? Сценарий четвертой серии «Матрицы»? В человека стреляешь, а он по стенам бегает и от пуль уклоняется?

Попрощались. Роману отчеты больше не писать. Четыре трупа плюс одно покушение на убийство — дело однозначно заберут наверх. Но он его тоже не бросит. Он будет мстить за друга. Пули не берут? А вот таким же мечом башку отпилим, потом посмотрим, что берет.

 

14. Истина

Вернулся к «форду» — девушка сидит, не уехала. Ладно. Спросил:

— Знаете, где тут чаю попить среди ночи?

Улыбнулась, закивала. Ну и хорошо.

— Тогда езжайте, я за вами.

Разворот, прямо, налево, и все время прямо через Краснопресненскую улицу на Пресненский же вал. Огни, огни. «Феррари», «мазерати» у входа… Ну и местечко. Петрович по таким не ходит. Да и фиг с ним…

Зашли вовнутрь, девушка — как к себе домой, он — с опаской оглядываясь по сторонам.

— На веранду? — уверенно произнесла красавица.

Он пожал плечами — в смысле «мне все равно».

Улыбнулась, повела за собой. Только уселись за столик, заплясал в кармане телефон. Посмотрел на дисплей — барон. Ну-ну.

— Да.

— Если пообещаете, что не будете устраивать засаду, я встречусь, пообщаюсь.

Задумчиво поскреб подбородок.

— Ладно.

— Куда подъехать?

— В «Бед кафе».

— Ну и чудно. Ждите, скоро буду.

Посмотрел на Кристину — хлопает длиннющими ресницами, пробует улыбнуться — ну как прогнать?

— Сейчас, — сказал ей, — подъедет… второй участник столкновения, поговорить. Он нам поможет разобраться с первым. Обещайте, что не будете пугаться. Или езжайте домой.

— Нет-нет! — ресницы опять захлопали. — Я одна сегодня не останусь! Я боюсь…

«Что, — подумал, — я до утра тут с тобой буду сидеть?»

Но вслух произнес:

— Вот и договорились.

Она раскрыла лежащее на столе меню, пробежала по строкам, подняла глаза на Романа:

— Мне, наверное, стоит выпить.

— Более чем стоит.

— Я тогда буду виски. Чтобы сразу…

— И я виски.

Подошла официантка, он сделал заказ.

До ее возвращения сидели молча. Что говорить?

— А-а… — решилась она начать разговор, — вы знаете, что это за люди?

— Нет. Сейчас, думаю, подъедет гражданин, разъяснит.

Опять молчание. Люди за соседними столиками пьют, хохочут, а где-то рядом бродит Смерть.

Вернулась официантка, принесла алкоголь, лед и воду. Кристина бросила в широкий бокал два кубика, подняла его перед собой, потянулась чокаться. Петрович предостерегающе поднял руку — не надо. Она поняла. Молча выпили, девушка — глоток, он — до дна. Взбодрило, однако. Он сегодня напьется в доску. Знаком не успевшей отойти официантке показал — «еще». Та согласно кивнула.

Уходят люди. Лучшие люди. А мы пыхтим, портим белый свет.

— Как виски? — спросила красавица.

Правильно, надо же о чем-то говорить, не сидеть сычем.

— Нормально, — буркнул он. А ну его к черту, светские приличия, не сможет он себя заставить улыбнуться, никак. Девушка все видела, уткнулась в меню. Очень, наверное, интересно.

— Вы простите, — все же начала она, — что я вам навязалась, но боюсь, правда. А с вами мне не страшно.

— Все нормально, — ответил Роман, хотя прекрасно понимал, что все НЕ нормально. Наоборот, все очень и очень плохо.

Вдруг в зал величавой походкой вошел де Грасси.

«Под дверью, что ли, караулил?» — мелькнула мысль.

— Здравствуйте опять, — и вновь улыбнулся своей мерзкой улыбкой.

— Присаживайтесь, — сказал Фролов.

Вошедший сделал перед девушкой наклон, представился:

— Барон Филипп Дивер де Грасси.

Кристина испуганно вжалась в спинку стула. Это не скрылось от глаз гостя, он взял себе стул и сед за торец стола, подальше от нее.

— Говорить будем при свидетелях? — бесцеремонно начал он.

— Ваш друг напугал девушку. Мне нужно быть рядом, пока она не успокоится.

— Да вы рыцарь.

— Будем насмехаться или разговаривать?

— А я серьезно. Тот, кто защищает даму, тем более такую красивую, достоин называться рыцарем.

— Спасибо… — еле слышно пролепетала Кристина.

— Давайте отложим шутки! — повысил голос следователь.

— Давайте. Существо, напугавшее девушку, мне не друг. Более того — оно специально приехало в Москву, чтобы меня убить.

— Ну и убивало бы, — заскрипел зубами Петрович. — Дети-то тут при чем?

— Оно проделало долгий путь, ему нужны были силы. А откуда оно их берет, я вам объяснил в прошлый раз.

— А кастрюли с кашей для подкрепления сил недостаточно?

— Оно не питается кашей. Оно питается кровью. Оно — вампир.

— Кто-кто? — Роман не поверил своим ушам. Даже спутница чуть скривилась. — Я обещал не устраивать засаду, но скорую психиатрическую помощь вызову. Вам прямая дорога в Кащенко. Вы хотели сказать, что этот человек ДУМАЕТ, что он — вампир?

— Вы так ничего и не поняли, — барон перестал улыбаться. — Вы же попали в него пулей. А он почти не почувствовал. Не удивились?

— Нажрался каких-нибудь амфетаминов, установил себе низкий болевой порог.

— А бег по верхнему своду арки не насторожил? А скорость передвижения?

— Дерется он здорово, нечего и сказать.

— Эх, — вздохнул де Грасси, — глупое, бестолковое, медленно соображающее человеческое племя!

Он кинулся к соседнему столу, схватил с него столовый нож, быстро закатал рукава плаща и рубашки и с силой взрезал себе левую руку от кисти до локтя.

Кристина прикрыла рот ладошками, но из-под них все равно раздался сдавленный крик. Роман инстинктивно схватился за пистолет.

Но плоть, разрезанная до кости, с легким шипением начала соединяться, кожа затянулась — как ничего и не было.

— Мы — носители иммунной памяти, которой несколько десятков тысяч лет, — заговорил барон. — Фагоцитоз — процесс поглощения клеткой бактерии или фрагмента мертвой ткани — происходит у нас мгновенно. Кровь совершенно отлична от человеческой. Если посмотреть на нашу ДНК, то по сравнению с вашей можно заметить разницу в шестнадцати из двадцати трех хромосом. Главное отличие заключается в девятнадцатой хромосоме на участке, известном как 19а22.1. Мы — необъяснимая загадка природы.

— Прежде чем мы продолжим, — и ошарашенный Роман полез не в кобуру, а чтобы собеседник незаметил, в карман, к Ленькиному пистолету, в котором, он надеялся, еще осталось несколько пуль, — скажите, вы лично тоже питаетесь человеческой кровью и убиваете людей?

Петровичу показалось, что во взгляде барона мелькнула грусть.

— Убиваю — нет, питаюсь — да.

— И как же у вас это получается?

— Беру в банке крови в Склифе донорскую эритроцитную смесь.

Официантка принесла еще виски, Фролов сразу выпил — после такой информации надо срочно прочистить мозги. Взглянул на Кристину — а она, казалось, слушала с интересом! Ну, женщины…

— Ладно, — после паузы начал он. — Давайте сначала. Вы живете в Москве. А этот ваш… товарищ-враг явился сюда из-за рубежа, чтобы вас убить. Зачем?

— По порядку. Я родился в 1373 году от Рождества Христова. Превращение в вампира или, как у нас говорят, трансформацию, я пережил в 1415. Я не старею, мне всегда сорок два года. И так будет до тех пор, пока я не уйду сам или меня не убьют враги. Вампиры в течение тысячелетий выживали поодиночке. Не было сообщества, отсутствовали цели. Каждый жил в зависимости от интеллекта, которым он был наделен до трансформации. Есть до сих пор те, кто прячется в туннелях метро, в склепах, в норах — не знаю. В прошлом веке, после первой мировой войны, появилась идея создать организацию, которая, используя физическую неуязвимость вампиров и накопленные за много тысяч лет знания, установила бы на Земле свою власть, не дав человечеству самоуничтожиться и тем самым лишить наше племя пищи. Задача была сама по себе неплохая, но в этой организации возникла ветвь, которая ненависть к человеку возвела в абсолют, признала вампиров не составной частью природы, а носителем целей Дьявола по, как раз, уничтожению этого человечества. Вопрос пищи тут отпадает. По их верованиям, они должны способствовать скорейшему наступлению конца света и приходу Антихриста. А уж как там Антихрист будет добывать им пропитание — уже не их забота. Может, людей станут, как скот, растить в загонах.

Идея бредовая, но ведь и сами люди часто находились под влиянием бредовых идей и не раз чуть не уничтожали себя из-за различий в национальных, религиозных и идеологических взглядах! Что тут уж говорить о вампирах, которые всегда ненавидели вас…

— Почему? — неожиданно спросила Кристина.

— Человек, встречая представителей нашего племени, всегда хотел их истребить. Так вот, чтобы не разрасталась наша популяция и всем нам хватало пищи, существовало негласное правило — каждый вампир мог трансформировать не больше одного человека раз в двадцать лет. Но в прошлом веке оно сошло на нет, и наше количество возрастает.

Я давно сделался отступником — так у нас называют членов племени, отказавшихся от убийств. После второй мировой войны мне удалось скрыться. Но носители безумной идеи борьбы с человечеством выследили меня в Москве и подослали самого грозного убийцу из всех, кого я знаю. Граф Антуан Анри де ле Суаз подвергся трансформации в 1564 году. Он о ней не знал, все произошло во сне. Граф не понимал, что с ним случилось, откуда у него такая жажда убийства и такая потребность в насыщении кровью. Он вызвал священника для изгнания из себя беса, но служители церкви тогда были очень невежественны и суеверны, сначала к нему просто прикладывали крест, а потом уже и прижигали раскаленным под огнем. Но не помогло. Скитался по лесам, пока не прибился к слишком хорошо о его природе осведомленным. С тех пор состоит на службе у самого древнего вампира — мы зовем его «Отцом».

— Отцом? — переспросил Роман. Мозг его отказывался принимать все это.

— Да, Отцом, который потом и решил соединить всех вампиров.

— То есть, — подала голос девушка, видимо, хорошо осведомленная о мифологии их племени, — вампиры не рассыпаются в прах при прикосновении креста?

Де Грасси рассмеялся.

— Нет, религия тут ни при чем. Вампиры появились до возникновения христианства, поэтому ни Святое Распятие, ни Святая вода не могут принести им вреда. Так же как чеснок и… не помню что еще. И в зеркалах мы отражаемся — мы такие же живые существа.

— А что может навредить? — задал свой главный вопрос Петрович.

— Серебро в некоторой степени. Мечи, которыми мы сражались, сделаны из особого сплава с добавлением серебра. Само оно является металлом очень мягким и для оружия не годится, но стоит его чуть-чуть добавить — и все, наносится непоправимый вред. Если бы я сделал надрез на руке своим мечом, то заживал бы он очень долго.

— Поэтому вы летом в плащах — чтобы прятать под ними мечи?

— Совершенно верно. И поэтому, очевидно, вы в клубах нашли мало свидетелей среди охраны — граф залезал туда в окна, иначе просто не прошел бы через металлоискатель.

— А осиновый кол? — продолжила научные изыскания Кристина.

— Осиновый, не осиновый — все равно. Дело в том, что наше сердце в 1,8 раза больше человеческого. Это нужно для того, чтобы перекачивать нашу особую, очень густую, кровь. Поэтому если это сердце проткнуть любым колом, многие жизненные функции утрачиваются. Или большой такой пулей, размером с артиллерийский снаряд. Но все равно для пущей верности необходимо отделить голову от туловища. Тогда точно — все. Никакого нового превращения.

— А солнце?

— А вот солнце — да. Никто так и не объяснил почему. Давно есть результаты анализов крови, ДНК, объяснение трансформации, но почему мы гибнем под солнечными лучами — нет ответа.

— А вы-то им зачем? — опять почесал подбородок Петрович. — Ваш Отец устраивает «правилку»?

— Что-что, простите?

— «Правилку». На жаргоне преступных сообществ — убийство бывшего члена их мира, решившего встать на путь исправления и начать другую жизнь.

— Чушь полнейшая. Я им нужен как раз из-за секрета гибели членов нашего рода под солнцем. Мой Наставник, который меня в свое время трансформировал — чего я ему никогда не прощу, ни на этом свете, ни на том — был гениальным врачом. Несколько тысяч лет он проводил эксперименты и, наконец, составил лекарство. Выпив его, ты в течение года можешь выходить днем из убежища без всякого вреда для себя. Изобрел он его давно, но только для собственных нужд, на крайний случай. Наставник понимал, каким мощным оружием оно может стать, попав в руки одержимого идеей мирового господства вампира. Он даже после возникновения возможности произвести химический анализ лекарства в связи с достижениями человеческой науки не стал ею пользоваться — ведь тогда можно было бы просто получить нужную формулу и превратить всех вампиров в фактически неуязвимое войско! Часть этого лекарства он дал мне. Недавно я получил известие, что Наставника поймали, пытаясь завладеть эликсиром, но он, как враг идеи уничтожения человечества, успел его вылить. Очень так просто — спустил в унитаз. Его очень долго пытали, и он наконец сломался, выдал информацию, что передал образец мне. Плюс пообещал создать им новый, но что-то произошло, его на секунду оставили без внимания, и он средь бела дня выбросился в окно. Прямо под лучи небесного светила. Теперь моя очередь.

— Как же вас можно пытать, если вы неуязвимы? — с искренним удивлением спросил Роман.

— В вену вводится кровь, взятая из тела мертвеца, — ужасающие муки. Доктор Менгеле позавидовал бы.

— Стукануть бы, куда надо, — предложил Петрович, — и вашего Отца под белы рученьки…

— Кому вы что стуканете? Злой вампир объявил человеку войну? Сами сразу же окажетесь в том самом Кащенко. Да и отец живет в своей штаб-квартире близ Парижа. Огромный замок, две линии обороны, множество специально обученных людей, которые даже не знают, кого они охраняют. Один подвал с тщательно замаскированным входом с огромным запасом замороженной эритрацитной массы — на случай, например, ядерной войны, — второй подвал, куда ему привозят жертв и где он поглощает их кровь. Наружу почти никогда не выходит. У местных властей никогда не возникнет повод взять это здание штурмом.

Кристина показала, что можно еще выпить. Роман позвал официантку и снова сделал заказ.

— А вам? — спросил он у де Грасси.

— Я не пью, не ем. Ничего, кроме крови. Никаких жизненных удовольствий.

— Но, — спросила Кристина, — когда пьете кровь, удовольствие получаете?

— Когда живого человека — да. Это, наверное, как наркотик. Или как оргазм, помноженный в тысячу раз. Поэтому многие и не могут отказаться от убийств.

— Большая разница с донорской кровью?

— Как секс и мастурбация, — засмеялся барон.

— А кровь животных? — спросил Роман.

— Если кровь живого человека — нектар, донорская — выловленная утром и только что зажаренная рыбка, то кровь животного — сухие зерна проса, которые еще нужно прожевать. Впрочем, все различия проявляются позже. Некоторое время после трансформации и от крови крыс хорошо.

— Вы ели крыс? — поежившись, спросила девушка.

— Не ел. Пил их кровь. Я претерпел множество лишений, прожил ужасную жизнь. По сравнению с последующими годами мои первые сорок два были подарком свыше. И за удовольствие от поглощения человеческой крови все вампиры расплачиваются ужасными кошмарами во сне. И хуже всего, что проснуться невозможно…

— Ладно, — постучал по столу пальцами майор. — Но зачем вы нам все это рассказываете так откровенно? Поди, неспроста?

— Неспроста, — улыбнулся барон. — Меня не оставят в покое. Задание графу дали — меня найти и по возможности пленить. Он давно уже набрался сил, поэтому я и предложил вам поискать другие жертвы, спрятанные в укромных местах. Последними убийствами он дразнил меня, давая знать о своем прибытии и вызывая, таким образом, на бой. Я по происхождению — рыцарь. Он — рыцарь, я не мог отказаться. Но прибытие вашей помощи в лице ребят с автоматами законы рыцарства нарушило, и я думаю, что завтра ночью в Москве приземлится частный самолет, до отказа набитый лучшими вампирами-бойцами, чтобы меня обнаружить и пленить.

— Я их должен остановить? — с усмешкой спросил Петрович. — Транзитом через Кащенко?

— Нет, — покачал головой де Грасси. — Не думайте, что я желаю спасти человечество — я его ненавижу! Жадные, похотливые создания, за тридцать сребреников готовые предать пророка, а иные за один — отца, мать, брата и сестру. Нажива, нажива, нажива. Вам дан дар — бессмертная душа, жизнью своей в душе можно взращивать ростки прекрасного. Вы же готовы все продать за звон монеток. Вы не смейтесь — человек давно уже синтезировал дешевое питание и нашел способ добывать недорогую энергию, можно спасти миллиарды живущих за гранью бедности людей, но власть имущим это не нужно — им нужно продавать, продавать, продавать то, что пока покупают. Развитие вашей цивилизации — ужасно, ваша жизнь — жизнь скота. Особенно в России — да, да, не перебивайте! Я здесь более десяти лет и все дивлюсь вашей политике. Единение нации достигается очередным выдумыванием внешней угрозы и тряской мускулов. И еще ужасаюсь приоритетам вашего общества. На западе великая протестантская этика говорит — обогащайтесь! Но обогащайтесь трудом! Вы же обогащаетесь перераспределением богатств из рук власть потерявших в руки власть обретших. Вами руководят tondeurs — обиралы. А под ними — так называемый народ, готовый целовать руки за кусок хлеба. Повысили пенсию на полторы тысячи рублей — и вся страна воет в экстазе — как стало хорошо жить! Свобода не нужна, нужен хлеб и экран телевизора, из которого сообщают о достижении благоденствия, основанного на возвращении к однопартийной системе и отмене свободных выборов!

— Для того, кто искренне трудится, все это не является проблемой.

— Искренне? Вы же следователь, в конце концов! Вам что, неизвестно о нарушениях в судопроизводстве? Прокурорском надзоре? Вы что, лично не брали взятки за отказ в возбуждении уголовного дела? Или, наоборот, за безосновательное возбуждение такового?

— Я живу честно, — угрюмо сказал Фролов и выпил так кстати принесенную официанткой порцию виски.

— Ой ли? — барон внимательно посмотрел следователю в глаза.

— Хорошо, — стукнул Роман пустым стаканом о стол. — Почти честно. Но есть же фраза — одно дело, когда добываются известным путем деньги, чтобы купить новый автомобиль. И другое — когда нужно накормить своего ребенка.

— Вот! — засмеялся барон. — Вот! Жалкое человеческое племя! Всякой гнусности есть оправдание. Для всего есть нужное объяснение!

— А вы у убитых вами жертв — ну, хотя бы давно, спустя первое время после трансформации, деньги не отбирали? Вы как-то на бедного не похожи.

— Отбирал. Но я исправился.

— Ну, будь у меня столько времени на раздумывание о смысле существования, я бы тоже исправился.

— Грубите. А ведь я в целом прав. Да вспомните хотя бы Анатоля Франса — я его встречал, душа-человек, хотя и большой насмешник. «Человек — очень мерзкое животное, и человеческие общества потому так скверны, что человек их создает сообразно своим наклонностям».

— В целом — да. Но случаются благостные порывы. Примеры? Моцарт, Бах, Бетховен. Достоевский, Толстой, Чехов.

— Ваша правда. Кстати, я знал Моцарта.

— Вот это да. И сказать нечего.

— К сожалению, мне тоже. Ваш какой-то русский писатель, по-моему, Юрий Кузнецов, заметил: современник не вправе оценивать масштабность происходящих при нем событий. Масштаб живущих рядом с тобой личностей — тоже. Все становится ясно позже. Я разговаривал с Руссо, видел Людовика VI, беседовал с Дюма и с Гюго.

— Они, — вмешалась Кристина, — знали о вашей м… природе?

— Нет, конечно. Дюма в общении был вреден, казалось, несерьезный автор, такое бесконечное — в двадцатом веке появилось подходящее слово «конвейер» — производство сюжетов для самой низкой публики, прошло время — оказывается, отличный писатель! Представляете, с его мастерством какие бы сценарии он складывал для нынешнего Голливуда! Глядишь, и не умер бы по уши в долгах. Кстати, смотря с высоты прожитых лет, могу сказать, что все, что писатели чувствовали и предвидели, сбывалось, несмотря на кажущуюся фантастичность. И технические достижения, и тоталитарные режимы, и полеты в космос, и оружие массового уничтожения.

— И что нас ждет в будущем? — поерзав на стуле, спросила девушка. — Исходя из опыта прожитых столетий?

— Будущее вас удивит. Представьте демонстрацию обывателям в 1913 году любого фильма о современной войне. Представили? А детали — ну какая разница?

— У меня сегодня друг погиб, — перебил его Фролов. — И вообще-то, из-за вас. Так что ну вас со своими рыбками. Давайте к делу.

— Давайте. Вы снимете на видео, как я уничтожаю лекарство, а потом вы снимете мою смерть. Потом вышлете запись по адресу, который я вам дам, и она вскоре попадет к Отцу.

— Вы хотите инсценировать собственную смерть? Вам не поверят, а потом все равно найдут.

— Вы меня не поняли. Я действительно хочу умереть. Мне надоел этот мир. Мне надоели люди, их общество, а тех гениальных крупиц, которые производят некоторые выдающиеся представители человечества, слишком мало, чтобы наслаждаться ими в течение всего существования. И, наконец, я около шестисот лет не видел рассвет. Я хочу его, наконец, встретить. И я сделаю это.

— А зачем это мне нужно?

— Ну вы же хотите отомстить за смерть друга?

— А как мы найдем вашего суперсолдата?

— У меня есть план.

— Излагайте.

— Сегодня ночью я выпью глоток лекарства. По — еду на Воробьевы горы и увижу восход солнца. Затем пойду искать врага. Я чувствую любого вампира в радиусе километра. Днем он будет спать. Найду его, позвоню вам, вы приедете, мы вместе взломаем дверь, и вы его убьете. Он будет думать, что я тоже сплю, и не примет мер предосторожности.

— А почему раньше не нашли?

— Я настолько сузил круг поисков, что осталось совсем ничего. Ну и днем я его не выслеживал. А ночами он передвигался.

— И как же мы его будем убивать?

— Будем вместе. Хоть я и рыцарь и не могу убить другого рыцаря, кроме как в бою, но пора на это махнуть рукой. С годами правила ведения войн сильно изменились. К тому же — мы ведь не хотим, чтобы завтра погибло множество молодых женщин? Вы можете представить себе целый самолет вампиров-убийц?

— Бр-р! И представлять не хочу.

— Тогда договор?

— Договор.

— Но это не все.

— А что еще?

— Потом у меня дома вы включите камеру и перед ней… умертвите меня.

— Как?! — майор даже вскочил. — Будет запись, как я… э-э… умертвляю вампира?! И как я вас буду умертвлять?!

— Сядьте, мой юный друг. Не горячитесь. Все продумано. Вы будете в маске, вас никто не узнает. Да и кому вы нужны, если уж на то пошло… А умертвить? Да просто. Проткнете мне моим же мечом сердце, а потом отрубите голову.

— Ни за какие коврижки!

— Жуть, — прошептала Кристина.

— И к тому же, — продолжил Роман, — в самый последний момент вы передумаете и разорвете мне горло.

— Я понимал, что вы станете возражать. На это у меня тоже есть предложение. Я вам заплачу.

— Не смешите. Нет таких денег, за которые я на это пойду. Думаю, вы столько и за шестьсот лет не накопили.

Де Грасси вытянул губы в трубочку, затем поиграл желваками. Поднял глаза кверху, будто что-то вспоминая, загнул один палец, другой, потом направил свой взгляд прямо на Петровича и твердо сказал:

— По состоянию на 20:00 сегодняшнего вечера в абсолютном денежном эквиваленте всех имеющихся активов за исключением недвижимости было 1 834 621 000 долларов США и 751 330 000 евро.

— Что? — оторопев, севшим голосом спросил Роман. — И сколько вы мне за свое убийство хотите предложить?

— Большие деньги развращают. Пропадает желание работать и служить обществу. У вас слишком паршивое общество, чтобы ему служить. Но работать каждому человеку желательно. Поэтому, думаю, миллиона хватит.

— Евро! — вдруг произнесла внимательно следившая за разговором девушка.

Барон стал так хохотать, что за соседними столами на их маленькую компанию оглянулись. Он покачал головой, наконец, успокоился и подтвердил:

— Евро.

— Подумать надо, — буркнул Роман.

Де Грасси приблизился к нему и прошептал на ухо:

— Ты что, не видишь, какая девочка? Не замечаешь, как она пожирает тебя глазами? Думаешь, после года-двух ей по-прежнему будет достаточно одних заверений в любви до гроба? Ей нужен твой круглосуточный рабочий график и рассказы про социальное зло, которое тебе будет каждый день встречаться? Не дурачок ли ты?

Де Грасси выпрямился, Петрович посмотрел ему в глаза.

— Сначала убьем графа, потом я скажу.

— Сначала скажете, — произнес барон, — затем я пойду искать. И вообще, найму сейчас автомобиль с тонированными стеклами и уеду в Питер. Или в Архангельск. Или в Салехард. В Надым. Солнца мало, воздух — свежий. А ваше человечество пусть гибнет. Что, не заслужило?

— Ладно, — кивнул головой Фролов. — Что дальше?

— Дальше — езжайте домой, отсыпайтесь. Я пойду готовиться к встрече рассвета. Встречу, порадуюсь. Приведу дела в порядок. Все остальные деньги передам в фонд по исследованию раковых заболеваний. Плюс нацежу пробирку собственной крови и от анонима вышлю ее для изучения. Думаю, это тоже им поможет. Самый глубокий сон вампира в летнее время — примерно в три часа дня. Значит, в два вы должны быть наготове. К этому времени я его найду. Приспособления для вскрытия металлических дверей не нужны — я залезу к нему через окно и открою вам изнутри. Ну и… Телефон не выключайте.

Он встал, поправил складки плаща, протянул ладонь с узкими длинными пальцами для пожатия. Петрович тоже поднялся.

— До завтра! — сказал барон.

— До завтра! — ответил Фролов и пожал его руку.

Она была холодна, как лед.

 

15. Месть

Когда барон ушел, Роман посмотрел на часы и схватился за голову. В девять надо быть на месте, выслушивать крик Слепчука. А еще нужно, очень нужно, перед таким важным завтрашним днем поспать.

— Я — домой, — сказал он Кристине и жестом показал официантке — «несите счет».

— А можно я с вами?

— Как это? — опешил следователь.

Девушка опять захлопала ресницами — казалось, вот-вот расплачется.

— Я одна боюсь, — произнесла она.

— Так езжайте к кому-нибудь.

— В три часа ночи?

— Но вы же слышали, что сказал барон — до завтра граф не появится.

— Сказал барон? А вы видели, что показал граф?

Так к Роману еще никто не навязывался. Хотя почему навязывался — нечего себе придумывать то, чего нет, дурак! Девушке на самом деле страшно!

Расплатился, встал из-за стола.

— Ладно, езжайте следом. Я живу на Удальцова.

— Нет, я машину брошу здесь. Во-первых, я выпила, во-вторых, убийца видел меня в ней. Пока это все не кончится, я к ней не подойду.

— Ну, тогда прошу со мной.

Сели в «десятку», быстро поехали по пустой Москве.

— И что вы обо всем этом думаете? — после долгого молчания спросила Кристина.

— Наверное, то же, что и вы. Голова кругом.

— И у меня.

Через третье кольцо на Мосфильмовскую, потом на Мичуринский — доехали за пятнадцать минут. Пристегнувшаяся, как положено, девушка на каждой кочке вжималась в кресло, а правой рукой крепко схватывала ручку двери. То ли не привыкла передвигаться в дребезжащей жестянке, то ли ее пугала скорость.

Мысли, быстро мелькавшие в мозгу майора, были объяснимы. Окажутся, не окажутся они в постели? Он, конечно, не против — но в такую ночь, после гибели друга — это же свинство! Или нет? Понятно, что Леонид на его месте этим вопросом не задавался бы вовсе, но как поступить ему, Роману? Поднял глаза кверху — летает где-то там наверху Ленька и, покручивая пальцем у виска, пытается до друга докричаться — мол, все там будем, не заморачивайся, лови момент! Такая выдающаяся красавица! А вдруг решит, что ты импотент или «голубой»? Или, что еще страшнее — что она тебе неинтересна? Нет ничего справедливей гнева отвергнутой женщины! Давай, в атаку!

Когда, припарковавшись у дома, они вышли из машины, вместо атаки он выдавил из себя:

— Я вам на диване постелю. Он нормальный.

— Хорошо, — кивнула она.

В квартире бросил на тумбочку ключи, разулся и не пустил ее ни в одну из комнат.

— Подождите, — сказал он и почувствовал, что краснеет. В спальне накинул на постель покрывало, быстро ногою запихнул под кровать валявшиеся на полу и в кресле носки и трусы, в комнате отправил в шкаф грязные бокалы. Но бардак все равно ужасный. Ну и ладно — что теперь делать?

— Проходите! — позвал девушку.

— А можно мне в ванную зайти? — спросила она.

— Да можно, конечно, — достал из шкафа последнее свежее полотенце, подал ей в руки.

Девушка юркнула в указанную дверь, Петрович почесал нос и отправился застилать диван. Зрелище, конечно, получилось еще то. Хмель уже выветрился, надо что-нибудь съесть, чтобы утром не разило, но есть под утро — чересчур. Где-то валялись таблетки «Антиполицая», можно обойтись и ими. А выпить, для сна, не мешало бы. Пошел на кухню, вытащил бутылку «Гленморанжа» — Ленькин, кстати, подарок, плеснул себе в бокал, выпил. Вставило, однако. Плеснули девушке. Решит, что пытается напоить? А не все ли равно?

Красавица выскользнула из ванной — нелегко, конечно, следовать условностям. Пришлось на мокрое тело опять натягивать одежду — прилипла, сидит вкривь и вкось, но на такое тело можно без риска для внешнего вида надеть любую одежду. Вода попала на волосы, некоторые пряди намокли, тушь с глаз убрала, щечки розовые, вся такая свеженькая… наваждение, блин. Он помотал головой, прогоняя морок, протянул ей бокал:

— Чтобы лучше спалось. Льда нет.

— Ничего, — осторожно взяла она емкость двумя руками, на плече болтается сумочка, неудобно ведь ей, помоги! Пень!

— В комнату проходите, там постелено, — и показал пальцем.

— Ага, — тихо ответила она.

Расстроил, не расстроил? Да какая, блин, разница!

Сам встал под душ, горячая вода приятно расслабляла, настолько крутанул смеситель в сторону красной метки, что уже пар пошел. Еще, еще. Очень хорошо. Он убьет графа. Отпилит ему башку, а потом вызовет местных ребят — пусть разбираются, кто и за что лишил жизни иностранного гражданина.

Наскоро обтерся, вышел в спальню — на тебе! На его кровати, натянув одеяло до подбородка, лежит Кристина, пытается улыбнуться, но видно, что трусит — глазки испуганные…

Видимо, он не смог скрыть свое удивление, поэтому она проговорила скороговоркой:

— Если я что-то делаю неправильно, я сейчас уйду в другую комнату, — и замолчала в ожидании ответа.

— Нет, — медленно произнес Роман, — все правильно…

И вдруг кинулся к ней, полетело на пол одеяло, бросились друг на друга не хуже тех вампиров. Обжигали горячими поцелуями, прижимались дрожащими от возбуждения телами, ласкали руками…

После бурных первых минут он стал делать все медленнее, наслаждаясь каждым мгновением. Но как-то постепенно девушка перехватила инициативу и оказалась сверху. Сначала она, целуя Романа, забралась ему языком в рот и стала проводить им по деснам над зубами, потом медленно-медленно и долго-долго губами и языком ласкала ему уголки век у переносицы, затем забралась языком в ухо — его уже разрывало от наслаждения — затем стала целовать, да что там «целовать», это получился настоящий засос, в подмышку. В первый раз в жизни, несмотря на несдержанную юность и сборище девиц впоследствии, его кто-то целовал в подмышку… Да и грудь он такую осторожно сжимал ладонью слишком много лет назад. И гладил такую кожу. И щупал такие ягодицы.

Кто сказал, что счастье ограничивается седьмым небом? Есть и восьмое, и девятое. Жалко, сил не оставалось ни на второй, ни на третий раз. Так и заснули щека к щеке, она только и прошептала:

— Как же ты мне понравился! Еще в ту, самую первую встречу!

— Это было лишь сутки назад.

— Сутки… А кажется — прошла целая вечность.

— Ты мне тоже очень понравилась. До сердечной боли. Но я о тебе и мечтать не мог.

— Ну и зря. Я думала, под твоим взглядом растаю, как мороженое…

— А я — под твоим. Спи.

— Сплю…

Филипп сидел на смотровой площадке Воробьевых гор, на широких перилах, поджав под себя ноги, и смотрел на восток. Лекарство лекарством, но пока каждая клетка его тела была защищена одеждой. На лицо натянута маска, поверх сделанных в ней прорезей — давно заказанные очки с толстыми черными стеклами — в таких можно без вреда для глаз прямо смотреть на солнце. Если бы случайный прохожий увидел его в таком виде, то обомлел от изумления, но какие прохожие в пять часов утра? К тому же в Москве полно чудиков, подумаешь, вот и еще один уселся на перила.

Уже светлело. Предрассветные сумерки — как же долго он был лишен их вида! Почти шестьсот лет. Шестьсот лет! Нет, возможность рискнуть имелась и раньше, но один случайный луч — и тебя уже нет. А сейчас ему не страшно. Он верил в мастерство своего Наставника, час назад он сделал глоток лекарства, и теперь с надеждой направил взгляд на горизонт. Небо светлело сильней и сильней, вот один, другой луч, сразу сотни, тысячи лучей ударили вокруг! Показался красный край огромного диска, задрожала над ним дымка.

Здравствуй, солнце!..

Так он сидел довольно долго. Из любопытства сдвинул на запястье перчатку — ничего. Снял ее — ничего! Но это нужно не ему. Это нужно ИМ.

Он завыл в небо.

Ничего они не получат.

Роману на сон получилось отвести полтора часа. Но — закалка плюс дисциплина, и он вскакивает в семь тридцать, хоть и первые десять минут все было, как в тумане. Красавицу решил не трогать. Пусть спит. Вернется, разбудит, выпустит. А то получится только сон и наваждение, если он ее сегодня еще раз не увидит, если решит, что все это счастье ему приснилось. А сколько уже лет он не вставал с утренней эрекцией?

Кофе, еще раз кофе. Бр-р-р.

Побрился, но не посвежел. Ноги держат — уже хорошо. Оделся, подошел к Кристине, позвал ее тихо.

Она открыла глаза с выражением неудовольствия на лице, но увидела его, заулыбалась, потянулась кошкой.

— Доброе утро, мое чудо, — сказал он.

— Доброе утро, прекрасный принц.

— Уже король.

— Король — замечательно!

— Мне надо на работу. Я сдам отчеты и сразу вернусь. Подождешь меня?

— Мне, — и тут последовал замечательный зевок, — тоже надо на работу. Но я поеду к двум-трем — придумаю что-нибудь.

— Хочешь, я тебе бумажку напишу, как будто к себе вызывал?

— А так можно?

— Конечно, можно.

— Напиши, пожалуйста, я работаю всего месяц — и вдруг сразу прогуливать.

— Дождись меня, не сбеги.

— Но я же не вампир через окно выпрыгнуть…

Он наклонился, чтобы чмокнуть ее в щечку, Кристина обхватила ему шею двумя руками и облизала шею — еле вырвался. Моментально всего охватило возбуждение, но прошелся пешочком к станции метро, проветрился, спало.

Пока трясся в вагоне, думал, что объяснять в отделе? Да ничего. Улизнул маньяк, и все. Ловите сами.

Слепчук рвал и метал, товарищи смотрели косо. Похороны Леонида Фринзона назначили на пятницу. Дело к себе, что и понятно, забрало ГСУ СК. В его кабинете уже толкались смышленые мальчики, сверкая звездочками на погонах, требовали объяснений. Рассказал, что мог, написал, что попросили. Все, умыл руки. Да, на связи. Конечно, готов по первому зову. Да, все в папках. Да, вот файлы. Прощайте.

На выходе столкнулся с Женькой — она просверлила его взглядом, и все. Ничего не сказала. А что она скажет? Есть для такого случая только один вопрос: почему ты — живой, а он — нет? Ты старше, умнее, опытней? Так подскажи, а не бросай наугад вперед глупого мальчишку.

Легший на похмелье недосып разрывал голову на куски. Сегодня все кончится. Продержаться до вечера — и все, будут сведены счеты и с врагом, и с его, Роминой, совестью.

В метро немного укачало — не хватало еще заснуть. Он представил, как его, спящего, на конечной станции обшаривает мент-сержант в надежде поживиться тугим кошельком, находит «корку» и в ужасе уносит ноги, и улыбнулся. Рано спать. Еще есть дела.

Выйдя на «Проспекте Вернадского», купил цветы. Не важно, как отреагирует красавица, важно, что самому приятно.

Стараясь сильно не шуметь, вошел в квартиру — посчитал, что она еще спит. Но на кухне уже что-то шипело и скворчало. Заглянул — Кристина уже одета, напевает что-то в нос. Молодец!

— Я думал, ты еще спишь, — сказал Фролов, протягивая ей цветы.

— Ой, спасибо!.. Спишь? Нет, это не про меня! Я — хорошая девушка!

— Самая лучшая на свете.

— Еще раз спасибо! — чмокнула его в щеку и засмеялась. — Ты тоже ничего. Садись за стол, буду тебя кормить. Хотя приготовить было нелегко. Судя по твоему холодильнику, ты тоже одной кровью питаешься.

— Я тебя потом отвезу на работу, — сказал Роман, усаживаясь.

— Нет-нет, — запротестовала она, — сама доеду. Отсыпайся.

— Ну, да. Покой нам только снится.

Она тоже села за стол. Некоторое время жевали, не разговаривали.

— Чаю? — спросила красавица.

— Чаю, — ответил хозяин.

Помолчал, помолчал, не выдержал, спросил:

— Я тебя еще увижу?

Она подперла голову ладонями, внимательно посмотрела на него и сказала:

— Столько раз, сколько захочешь. Я всегда буду с тобой. Если только…

— Что «только»?

— У меня есть два пункта: измены и алкоголизм.

— Насчет первого не беспокойся. А вот алкоголизм…

— Да брось, — рассмеялась она. — Ты настоящих алкоголиков не видел!

Петрович вспомнил три трупа в квартире без мебели — все давно пропито — на Рябиновой улице в 1997 году, отравились смесью денатурата и метилового спирта, и сказал:

— Видел, и больше, чем нужно.

— Тогда будем считать, что тебе это не грозит, — она приподнялась и поцеловала его в губы.

Он сделал глоток горячего чаю и произнес:

— Мне кажется, что все это происходит не со мной.

— Мне тоже.

— Я имею в виду — зачем я тебе нужен.

— А я тебе?

— Ты — мечта каждого мужчины. Ты очень красивая.

— Но вредная. А ты — мужественный, сильный и смелый.

— Уточняю. Я — следователь. Маньяки, убийцы, наркоманы — все по моей части.

— У тебя к вечеру будет миллион евро. Можно про наркоманов забыть.

— Это так важно — миллион евро?

— Не сердись, я шучу. Я не меркантильная.

— Ну да. Между прочим, евро вместо долларов образовались благодаря тебе.

— Ну, я же не просто так пять лет бизнесу училась. Это просто бизнес. Удачно проведенные переговоры.

Роман допил чай. Выдернул из коробки салфетку, вытер губы, сказал:

— Нас ждет очень долгий путь. Надо еще будет друг к другу притереться.

— Тогда давай начнем прямо сейчас.

— Что?

— Притираться.

— То есть?

— Пойдем в кроватку да попритираемся друг к другу.

— Ты разве не спешишь?

— Еще полчаса есть.

— Пошли.

Взял ее за руку, а уже и сам весь пылает, и у нее ладошка горячая — горячая…

Как за ней захлопнулась дверь, не слышал — спал беспробудным сном. Но, конечно, не выспался — разбудил телефон. Посмотрел на дисплей — барон.

— Что, уже пора? — не здороваясь, произнес в трубку.

— Давно пора! В третий раз звоню!

— Куда отправляться?

— Малая Грузинская, подъедете, позвоните.

— Скоро буду.

Торопливо оделся, взгляд упал на лежавший на полу презерватив — давно в этой квартире под ногами не валялись использованные презервативы. Будем считать, что жизнь начинается заново.

Спать уже не хотелось. Охватывало возбужденное предвкушение опасности — так он всегда чувствовал себя перед задержанием. Меч — не меч, взял с собою на всякий случай и «ПМ», и запасные обоймы.

Потолкался в метро, сделал одну пересадку, и вот уже почти бежал вверх по Краснопресненской улице. Зоопарк — он ходил сюда с Катей. Блин! Сегодня же вторник! Хорош папаша, ничего не скажешь!

На ходу набрал бывшую супругу.

— Привет.

— Привет.

— Я, — кашлянул следователь, — не смогу сегодня приехать. Объясни ребенку сама, мне стыдно.

— Что я ей объясню? Что папины дела ему важнее собственной дочери?!

Эх, все не так, все не так…

— Леня погиб. Я сегодня буду брать убийцу.

Долгая, очень долгая пауза.

— Ладно, Ром, извини. Когда будешь?

— Завтра — двести процентов.

— Не обещай!

— Хорошо. Буду стараться завтра.

— Ладно. Я с ней поговорю. Давай.

— Пока.

Вот так. Была бы нормальным человеком чаще одного раза в год — можно было и не разводиться. Но нет. Все, что ни делается — к лучшему. Тогда бы не появилась Кристина. Он ухватится за нее руками и зубами. Ну и миллионом евро, конечно.

Зашагал по Грузинской, позвонил барону. Ба, да вот же он! Спрятал телефон обратно.

Де Грасси сверкал здоровьем, цвел на глазах. Роман подошел к нему, поздоровался.

— Что-то вы сегодня не похожи на себя вчерашнего! — не выдержал Петрович.

— А-а, — пренебрежительно махнул рукой де Грасси, — несколько литров крови да старое лекарство умножают силы в несколько раз! Как по-русски будет, «огурчик»? Знаете, — он взял Фролова за пуговицу пиджака, — я сегодня встретил рассвет! Это такое чудо! Восход был délicieux!.. Но вы не поймете, черствый, приземленный человек! Поэтому мою э… ликвидацию произведем поздно вечером — я еще хочу насладиться закатом.

— Как скажете. А что сейчас?

— А что сейчас? Четвертый этаж, пятнадцатая квартира. Вы — в дверь, я — в окно. Приступим?

— Приступим, — кивнул следователь, обогнул дом и, приподняв борт пиджака к лицу, закрываясь от возможной камеры, вошел в подъезд. Дверь в него оказалась открыта — ну и хорошо, не надо возиться с кодом. Поднялся на нужный этаж, припал к двери. Хорошая, прочная, сразу не откроешь.

Ждал, ждал… Почему так долго? Что он копается?

Вдруг из квартиры раздались звуки борьбы, падающих предметов, звон бьющегося стекла, возглас «Merde!». И за этим — страшный, душераздирающий вопль. Роман стал звонить в дверь и барабанить в нее ногами — пусть враг знает, де Грасси не один!

Тут щелкнул замок, Петрович услышал:

— Быстрей!

Вскочил вовнутрь — черные шторы раздвинуты, по комнате кружится полуголый граф, вопит, в груди у него зияет дыра, а из раны прямо-таки хлещет на пол черная кровь.

— Что, что происходит!? — закричал Роман. — Что делать?!

— А пока ничего, — ответил барон, явно наслаждаясь происходящим. — Пришлось его разбудить. Некрасиво как-то умертвить спящего. Но он почему-то не обрадовался. Надо же, такой vieux routier, а меня прозевал. Нет, а как приготовился! — и де Грасси показал на сколоченный из грубых досок гроб, до половины наполненный какой-то коричневой, комками, пылью. — Спал, негодяй, в гробу, да еще привез с собой родную землю.

— Что делать?! — опять заорал Роман: враг продолжал вопить и кружиться.

— А ничего. Это агония. Я вырезал ему сердце. Но последнее слово за вами. Держите, — и протянул Петровичу меч.

Это было настоящее произведение искусства — удобная рукоятка, не дававший руке соскользнуть с нее набалдашник с впаянным в него драгоценным камнем, широкое короткое и, вероятно, очень острое лезвие с вязью непонятных письмен.

— И что с ним делать?

— Отсеките ему голову.

— Как??

— А вот так, — и барон показал. — Параллельно земле, от плеча. Вы же хотели?

Глядя на это визжащее чудовище, Роман не знал, хочет ли он этого по-прежнему. Одно дело отомстить человеку, осознающему свои действия, и другое — этому душевнобольному змею горынычу…

Но размахнулся — вжик! — даже сопротивления не почувствовал, лезвие меча как сквозь масло прошло, покатилась голова с плеч, ударилась о пол и отлетела в угол. Прямо на Фролова смотрели остекленевшие желтые глаза с овальными зрачками. Колени у тела подогнулись, и оно рухнуло на край гроба.

— Pardon, je suis confuse, — сказал барон и отпихнул труп ногой в сторону.

Вдруг тело и голова стали на глазах рассыпаться, несколько секунд — и уже остались только две кучки праха.

— Бежим, — сказал де Грасси, забрал меч и вложил его в ножны за спиной.

Роман согласился — граф вопил так, что, наверное, уже все соседи трясущимися пальцами набрали «02».

Они выскочили на улицу, де Грасси порывался побежать, но Фролов взял его за рукав, остановил.

— Не надо. Идем тихо, спокойно, внимания не привлекаем.

Хорошо, что тела не осталось. Ну, покричал кто-то, опрокинул мебель. Да убежал. Никто даже не шелохнется — дело по факту обнаружения пустого гроба не заводят. А то смех был бы, конечно, если камера засняла его, выходящего из подъезда после убийства. А он, глупец, об этом и не подумал. А так бы пришили самосуд. Тьфу ты!

Дошли до Краснопресненской. Барон показал на стоявший у обочины «мерседес-купе»:

— Прокатимся?

— Да, надо бы отсюда поскорее скрыться.

Сели, тронулись.

— Я и не знал, — заметил де Грасси, — сколько у вас на дорогах автомобилей днем, надо было пойти пешком.

Затем он четко и лихо развернулся на стрелке.

— Ух ты! — не выдержал следователь.

— Мой водительский стаж — девяносто восемь лет.

— Впечатляет.

— Домой подбросить?

— Не утруждайтесь. Я думаю, у вас сегодня последний день, так что занимайтесь лучше собой.

Барон рассмеялся.

— Так вы ничего и не поняли. День — первый. Первый за шестьсот лет. А вот будущая ночь — да, будет последней.

— Грустно?

— Нисколько. Мне это нужно было сделать несколько сот лет тому назад. Ада боялся. Но я крещен католиком — а у нас есть чистилище. Вдруг за мои сегодняшние действия мне сделают послабления? Отправят, к примеру, не в девятый круг ада, а хотя бы во второй? На первый, знаете, я особо не рассчитываю.

— Как устроитесь, позвоните.

— Ха-ха! Шутник! Где вас высадить?

— У любой ближайшей станции метро. Через сто метров будет, кстати.

— Хорошо. Приезжайте ко мне после заката. И возьмите с собой Кристину.

— Исключено! — нахмурился Петрович. — Какого черта?

— Ради вас стараюсь! Совместные переживания сплачивают пары! У вас на всю жизнь останется память о приключении!

— От таких приключений инфаркт можно получить.

— А я серьезно. Тогда не получите миллион.

— Ну и катись ты со своим миллионом… Высади меня.

— Ладно, ладно, не горячитесь. Пусть сама решит. Позвоните ей и спросите.

— Нет.

— Вы ортодоксальный исламист? Запрещаете женщине самостоятельно принимать решения?

Роман вздохнул и полез за телефоном. Может быть, сумасшедший вампир прав?

Нажал кнопку вызова.

— Ромочка! — сразу заверещала девушка. — А я все ждала — когда ты позвонишь! Думала, уже забыл меня!

— Глупости. Слушай… Я тут рядом с нашим вчерашним собеседником… В общем, за твоих подруг мы отомстили. Все. Графа больше нет. Но наш новый товарищ просит, чтобы вечером ты была рядом, когда я его отправлю в последний путь…

— Не рядом, не рядом! — запротестовал барон. — Я ведь не изверг — подвергать милые глазки прелестной мадемуазель такому испытанию. Нет! Нет! Просто быть где-нибудь поблизости, чтобы ощущать свою причастность к происходящему! Вас это навеки свяжет, уверен.

— Я все слышала, — ответила Кристина. Роман почувствовал, как она, раздумывая, кусает губы — он уже отметил эту ее привычку. — А новых графов точно не будет?

— Откуда? — крикнул де Грасси. — Конечно, нет!

— Почему бы и не приехать…

— Ты этого точно хочешь? Я боюсь, барон передумает и еще, чего доброго, меня убьет в припадке ненависти к человечеству, а тут еще придется и тебя подвергнуть опасности.

Услышав о «ненависти к человечеству», барон состроил невинную рожицу.

— Ром, честно, — сказала девушка, — мне спокойней всего с тобою рядом. И не прими за бахвальство, я себе не прощу, если с тобой что-то случится, а буду знать, что могла этому помешать, но ничего не сделала.

Петрович зажал трубку ладонью и шепнул водителю:

— Прежде всего отдадите мне свой меч.

Тот кивнул и даже сделал жест рукой — мол, само собой.

— Спасибо, Кристин, — сказал он в телефон, — я тобою восхищен.

— Звони! — весело крикнула она и отключилась.

— Обожаю русский язык! — произнес де Грасси. — Как там — «огонь-баба»?

— Просто ветер в голове гуляет, недостаточно приключений.

— Я поражен! Вы говорите, как тщедушный старикашка! Да что может быть прекрасней благих порывов юности! Первой любви! — тут он понизил голос. — Ну, или второй первой любви. Или третьей. Скучный, педантичный представитель правоохранительных органов — что она в вас нашла?

— Я просто боюсь за нее. Поменяете свое поведение, или новые нинзя к вам в окно залезут — что тогда?

— Исключено. Если я почувствую их приближение, я вас сам выгоню. Мне, конечно, больше шестисот лет, но старческим маразмом я не страдаю.

— Надеюсь, — сказал на прощание следователь и вышел, хлопнув дверью.

— Стойте! — крикнул вампир, опустив стекло и протягивая квадратный листок зеленой бумаги. — Я вам адрес написал!

Петрович взял его и молча кивнул головой.

Перед тем как войти на станцию, он набрал номер Молодчанинова.

— Да, — ответил тот.

— Здравствуйте, Владимир Павлович.

— Здравствуй, майор.

— Убийца вашей дочери уже на пути в ад.

— Это точно? — Роман услышал нотки сдержанной радости.

— Более чем точно. Я это сделал сам.

— Как это… произошло?

— Как надо. Строго по расписанию.

— Тогда… За мной ведь должок, правильно? Мои люди с тобой свяжутся. Только чем ты подтвердишь свои слова?

— Слушайте, — рассердился Фролов, — я вам не наемный киллер фотографии своих жертв в качестве доказательств предоставлять! И не надо мне никаких денег, забудьте! Он моего друга вчера убил, так что это было мое собственное дело…

— Да, я знаю о вашей заварушке на Пресне.

— Вот и все.

— Все равно должок.

— Все равно не надо. Прощайте, — и сунул трубку в карман.

Болтаясь в вагоне поезда метро, думал о том, что пора начинать новую жизнь. Насмотрелся за свои годы на синюшные наркоманские рожи, наслушался криков начальников, исписал мелким почерком тысячи страниц уголовных дел — хватит. Сыт он по горло таким призванием — ловить убийц. Стыдно до сих пор такой вопрос себе задавать, но все-таки — что бы случилось, если бы они с Ленькой тогда в парке разделились наоборот — он вправо, Фринзон — влево? Кате бы сказали, что папа уехал в долгосрочную командировку туда, откуда нельзя позвонить. Прошел бы год, два, глядишь, и успокоилась. Вон, «папозаменитель» в трениках уже сидит на диване, забравшись на него с ногами, смотрит телепередачи.

К черту.

Дома принялся за уборку — хотел занять чем-нибудь руки, чтобы освободить от тяжелых мыслей голову. Так увлекся, что не заметил, как приблизился вечер.

Раздался звонок от Кристины.

— Привет!

— Салют.

— Я работу закончила, что мне делать?

— Приезжай ко мне.

— Хорошо, только мне еще надо забрать машину.

— Не надо. У тебя прямая ветка, шесть станций. Зачем кружиться, а потом в пробках стоять?

— Я метро не люблю.

— Да? Небольшой снобизм?

— Ладно, ладно, ты прав. Скоро буду.

Огляделся по сторонам — чистенько. Даже, можно сказать с натяжкой, уютно. Вампир, ампир, кефир — не втянул бы еще в какую-нибудь очередную жуть. Что не звонит? Родственников ждет — без них скучно? Взял телефон, набрал сам.

— Роман? Что случилось?

— У меня — ничего. Вот боюсь, как бы у вас ничего не случилось. Хотелось бы знать план действий — уже смеркается.

— Я гуляю весь день. Это совсем не то, что ночью! Думаю, я почти счастлив! А потом пойду наблюдать закат — ну, это говорил. Про вас не забуду, не переживайте. Закончу, сразу позвоню.

— Звоните.

Взял книгу, сел в кресло. Строчки прыгали перед глазами, сосредоточиться он не мог. Развел себе кофе, выпил, принялся опять за Паскаля Лене. Как же все это далеко — какая-то кружевница, какие-то чужие проблемы… Усилием воли одолел несколько десятков страниц. Звонок в дверь. А вот и Кристина.

Впорхнула легким ветерком, обдала запахом волшебных духов, поцеловала нежно… Настоящее чудо!

— Слушай, я есть хочу дико! У нас есть время? — И, не давая ему ответить: — Ты ужинал?

— Нет, и не хочу.

— Как знаешь.

Вбежала на кухню, тарелка, другая, вилкой показывает — присядь рядом — не разогревая, сидит, уминает свою утреннюю стряпню.

— Ты все делаешь красиво, — не удержался он. — Даже жуешь.

Она пальчиками показала — рот полон, не могу ответить, но все равно «спасибо».

Прожевала, проглотила, стала вытирать салфеткой руки.

— Это — все? — удивился хозяин.

— Вечером много есть вредно.

Встала, обвила шею руками и положила голову на плечо.

— Я скучала, — сказала девушка.

— Целых несколько часов?

— Для меня они тянулись, как вечность. Когда нам ехать?

— Когда он позвонит.

Она его ласково поцеловала.

— Маньячка!

— Просто ты мне очень нравишься.

— Ты мне — не меньше. Только давай отложим поцелуи до ночи, когда сюда вернемся.

— Сюда — не получится, — произнесла она и отстранилась, но по-прежнему держа руки у него на шее.

— Почему?

— Ну а как ты себе это представляешь? Я сегодня пришла в том же, в чем была вчера, да еще и опоздав на полдня. Значит, дома не ночевала. Подруги-коллеги все поняли и хихикали до самого вечера. Так что поедем ко мне.

— А ты разве не с папой-мамой живешь?

— Не-е-ет, — довольно протянула она, засунула ему руку под рубашку и принялась водить ладонью по груди, — одна, одна…

— Так я не смогу дотерпеть до ночи, — сказал Роман и сделал шаг назад.

Она двинулась за ним. Он опять сделал шаг назад и уперся в стену. Кристина опять обвила его шею руками, прижалась твердой грудью — в его глазах сразу с неба посыпались звездочки — и стала целовать.

Ее губы, пухлые, нежные, мягкие, тем не менее, обжигали. Кристина сказала:

— Не бойся, несколько невинных поцелуев, — и отстранилась.

Он пытался что-то добавить, даже открыл рот, но тут в кармане загудел мобильный.

— Слушаю, — сказал он, и потом: — Понял.

Положил телефон обратно, развел руки в сторону и произнес:

— Пора. Может, все-таки не поедешь?

— Нет! Нет! — рассердилась она. — Я одна — боюсь! Уж лучше с тобой! Пока вы там своими делами будете заниматься, за мной приедут какие-нибудь другие друзья графа и возьмут меня в заложницы!

— Ну, перестань, — он прижал девушку к себе и погладил по голове. — Это же глупости.

— Да, глупости, — уже тише произнесла она. — Мне весь день какие только мысли в голову не лезли… Особенно одна…

— Какая?

— Что не успела я тебя найти, как опять потеряю…

 

16. Избавление

Когда они подъехали к дому де Грасси, стояла уже настоящая ночь. На всякий случай Петрович припарковался у соседнего крыльца, чтобы, если придется бежать, мигом прыгнуть в автомобиль и нажать на газ. Не доходя до зоны действия камеры, себе натянул на голову широкополую шляпу — была для таких случаев, ей дал платок и предложил укрыть им лицо.

Она прыснула в кулачок.

Ни души. Подошли к подъезду — настоящие крепостные врата. Взял телефон, набрал номер барона.

— Мы здесь, — сказал в трубку. — Какой код?

— Набирайте 132-ю квартиру.

Роман нажал нужные кнопки, после короткой трели раздался легкий щелчок.

— Какой этаж? — почему-то шепотом спросила спутница.

— Двенадцатый, — в тон ей ответил Фролов.

Поднялись наверх. Перед дверью Петрович вынул из кармана медицинские перчатки и бахилы, протянул девушке:

— Надень.

Она молча показала ему острые ноготки с маникюром, а потом приподняла ногу в туфельке на длинной шпильке.

— Тогда ни к чему не прикасайся.

Сам натянул и перчатки, и бахилы, нажал кнопку звонка. Дверь сразу же открылась.

— Прошу! — крикнул де Грасси.

Оделся он в черный смокинг с бабочкой. Кристина не выдержала, сказала:

— Хорошо выглядите.

— Да, — ответил тот и сделал движение, как будто смахнул с плеча пылинку. — Стараюсь! Заходите.

Они вошли, но за дверью оказался еще один коридор, за ним — еще две распахнутые двери.

— Солидно, — заметил майор.

— Теперь все это — пустое. Земной путь окончен, меня ждут жаровни преисподней — заслужил. Проходите сюда, сюда, — он ввел их в большую комнату с огромным письменным столом, на котором стоял компьютер, массивным кожаным рабочим креслом и кожаным диваном.

Рядом с последним располагался низенький столик, на нем находились пузатая бутылка и два бокала. На штативе напротив фронтальной стены была укреплена видеокамера. Вдоль стен шли книжные шкафы, заставленные самыми разными книгами. Роман заинтересовался. Заметив его взгляд, барон сказал:

— Возьмите себе что-нибудь на память. Есть прекрасные экземпляры.

— Я не коллекционер. К тому же любая вещь из вашей квартиры — вещественное доказательство нашего здесь пребывания. Не хочу.

— Тогда выпьете? — и он подошел к столику.

— Может, не стоит? Мало ли, что в бутылке.

— Обижаете. Вечером специально для вас купил самый старый коньяк, который нашел. Ему шестьдесят лет. Неужели так трудно проводить меня в последний путь?

Петрович посмотрел на Кристину, она показала глазками — давай, не стесняйся! Он достал из кар-мала матерчатый платок и обернул им один бокал — для подруги. Хозяин только заметил, что следователь в перчатках.

— Умно, — произнес он. — Только лишнее. Сюда еще несколько лет никто не войдет.

— Береженого Бог бережет. И почему это «никто»? А ваши враги-вампиры? Мы, кстати, их точно сегодня не ждем?

— Сегодня — нет. Вы забываете о разнице во времени. Сейчас в Париже еще не наступила ночь. А когда они прилетят, у них будет слишком мало в запасе до восхода, им нужно будет переждать — так что не раньше следующей ночи.

— А пугали…

— Сам боялся. Итак, — сказал он, наполняя им бокалы, — за скорый путь и… чтобы меня хорошо встретили.

— А вы? — спросила Кристина хозяина.

— Я же не ем и не пью ваши пищу и напитки. Ну?

Гости выпили.

— Ну, как? — поинтересовался барон.

— Супер, — ответил Роман, причмокивая губами.

— Тогда… приступим?

— Да.

— На компьютере, — де Грасси подошел к столу, — открыт мой почтовый ящик на mac.com. Нужный адрес уже введен, письмо, объясняющее причины моего поступка, написано. Мы снимаем на видео некоторые наши действия, затем вы присоединяете камеру к этому шнуру — видите? — щелкаете по этому окошку, удостоверяетесь, что запись видно, затем возвращаетесь на почтовый ящик — вот так — щелкаете здесь, запись прикрепляется к письму, и нажимаете тут — «послать». Если собьетесь в очередности действий, я на листке написал шпаргалку — имя пользователя, пароль и каждый шаг в отдельности. Текст письма в вордовском файле. Вот он. Все понятно?

— Я помогу, — произнесла Кристина.

— Я знал, что этому бравому центуриону понадобится помощник. Но вернемся к нашим баранам. Деньги здесь, — и он показал на незаметно приютившуюся в углу дивана небольшую сумку.

— Что-то сумка больно мала, — заметил Роман.

— Да ну? — возразил хозяин и открыл ее. — Двадцать пачек по пятьдесят тысяч, купюры номиналом в пятьсот евро — все честь по чести. И вот еще держите, — он протянул Петровичу кусок черной ткани.

— Что это?

— Маска. Вы же не хотите, чтобы ваше лицо стало известно всем вампирам мира?

— Не хочу, — ответил следователь и натянул ее себе на лицо.

«А что? — подумал он. — Удобно».

Кристина засмеялась.

— А вам, мадемуазель, — сказал барон, — придется побыть в другой комнате. Зрелище будет не для ваших глазок, — и показал ей проход. Если первая комната служила кабинетом, то вторая — явно гостиной.

Девушка послушно кивнула, показала Фролову два сжатых кулачка — «держись», и присела в глубине следующего помещения на краешек стула.

— Барон… — начал было Петрович.

— Зови меня Филипп.

— Филипп! Ты уверен в том, что ты делаешь?

— Уверен, Роман! Уверен как никогда! Я сегодня видел солнце! Оно всем дарит жизнь! Производит процесс фотосинтеза, дает тепло ранее мертвой планете! А нас, вампиров, оно убивает! Значит, нас не должно быть! НЕ ДОЛЖНО!

Барон подошел к штативу, снял с него камеру, сунул в руки майору:

— Пошли снимать кино.

— Куда это?

— В туалет.

— В туалет?

— Конечно.

Дошли до самого конца коридора. Де Грасси включил яркий свет и засмеялся:

— Смешно. В первый раз тут электрическим светом пользуюсь. Снимай.

Роман поднял камеру, направил на вампира, тот пощупал себе кадык и произнес в объектив:

— Здравствуйте, друзья! Я отправляю вам это послание не в надежде, что вы образумитесь, а для того, чтобы вы просто прекратили ваши бесплодные попытки добыть ЭТО, — тут он достал из кармана склянку и с ехидным хихиканьем вылил ее содержимое в унитаз. — Понравилось? А теперь еще один штрих! — и он нажал на спуск, жестом показав неумелому оператору — снимай уходящую в канализацию воду!

Петрович проделал то, что просили.

— Нажми на паузу! — скомандовал де Грасси.

— Нажал. А что теперь?

— Теперь идем.

— А по-французски повторишь? Тебя же не поймут.

— А по-французски я все написал. Поймут.

Они вернулись в комнату, хозяин забрал камеру, водрузил ее на штатив, внимательно посмотрел на дисплей, процедил сквозь зубы «отлично!» и встал напротив.

— Пузырек отдай, — произнес Роман.

— Зачем?

— На стенках осталось вещество. Я его выброшу.

— Вот что значит опыт, — улыбнулся барон.

Но, несмотря на шутки, его и так не слишком смуглое лицо все бледнело и бледнело.

Фролов достал из кармана маленький пластиковый мешочек, открыл его:

— Бросай!

Проделав это, Де Грасси потом повернулся к столу, выдвинул ящик и подал гостю странное металлическое приспособление.

— Что это? — удивился тот.

— Ошейник. Я не знаю, не взыграют ли в последнюю секунду мои инстинкты. А металл я прокусить не смогу.

— Веселенькое известие! Ну, а сниму я его потом как?

— Да, вот так он закрывается, — и барон показал, — а вот эдак открывается. Мое изобретение!

— Гений.

— Да, есть чем гордиться. Но еще больше — чего стыдиться.

Так же из ящика барон извлек наручники, завел свои руки за спину и защелкнул их.

— Мало ли… — произнес он, встретив взгляд Романа.

Петрович закрепил на шее защиту. Металл не был холоден, но ощущения появились еще те.

— Теперь вынь из ножен меч, — Фролов повиновался. — Когда я скажу, протыкаешь мне сердце. Затем отрубаешь голову, ждешь, пока исчезнут все следы, и идешь домой. Все замки электрические, открываются кнопкой. Не забудь все двери за собой захлопнуть. Готов?

Следователь вынул меч, до боли в пальцах сжал рукоятку.

— Готов!

Вдруг вампир встал на колени и начал молиться. Молитва получилась длинная, но он ни разу не сбился. Роман расслышал нечто вроде «Beati qui in Domino moriuntur!» Скоро де Грасси закончил, поднял на майора полные вселенского отчаяния глаза и произнес:

— Нажми «play».

Петрович нажал.

Барон направил взгляд в камеру и сказал:

— Ухожу по доброй воле, мне изначально не нужно было соглашаться на то, что сделали с несчастным бароном де Грасси в 1415 году. Я лишний на этом свете. И все вы — горите в аду! Давай, — крикнул он, направив взгляд на Фролова.

Роман сделал вперед два шага и замер в нерешительности.

— Давай! Ну! — зарычал барон.

Майор размахнулся и воткнул ему меч в грудь. Лезвие острием легко пробило грудину, с еле заметным сопротивлением. Хлынула черная кровь. Де Грасси вдруг оскалился, показались длинные клыки, он страшно завыл, его тело стало биться в конвульсиях.

— Ну, что же ты! — кричал он. — Быстрей! Мне больно!!!

Роман выдернул меч, и от плеча, как в прошлый раз, отрубил вампиру голову. Туловище и голова стали шипеть, как будто до десяти секунд ускорился процесс гниения — и вот только смокинг с дыркой и лежавшие на полу наручники напоминали о том, что здесь только что стоял их обладатель. Петровича трясло. Он дрожащими пальцами с трудом нажал кнопку «stop».

«Кристина!» — вспомнил он, бросил меч и кинулся в другую комнату. Она сидела, вжавшись пальцами в сиденье стула, ее лицо было белее мела.

Он кинулся к ней и стал целовать ей щеки, глаза, нос, лоб, волосы, губы.

— Прости, прости меня! Прости, что привел тебя сюда!

Она сдавила его плечи двумя руками.

— Не извиняйся. Сама, дура, напросилась. Пошли отсюда скорей.

— Надо закончить.

— А-а… Я чуть не забыла. Тогда давай закончим.

Они вошли в комнату. Фролов расстегнул ошейник, бросил его на диван, затем снял камеру, подключил ее к компьютеру. Разбираться было тяжело, но девушка приблизилась к монитору и через тонкий платок быстро защелкала мышкой. Узкая трубочка внизу экрана наполнялась — загружался файл. Кристина оглянулась, он кивнул. Девушка нажала «send». Письмо ушло. Она выпрямилась, сказала:

— Ни минуты не могу здесь оставаться.

— Подожди, — он платком протер стол, прошел в гостиную, вытер стул, вернулся, взял со стола бокалы и положил их в тот же пакет, что и склянку.

— Зачем? — спросила подруга.

— Отпечаток губ — как отпечаток пальцев.

— Понятно. Коньяк забери.

— Точно?

— След пребывания людей.

— А кто кино снимал?

— Например, другой вампир.

— Хорошо.

Он повесил на плечо сумку с деньгами, всунул в нее бутылку, выключил за собою свет. Поочередно открыл и закрыл все двери. У лифта натянул шляпу, ее попросил набросить на лицо платок. Теперь она не смеялась.

Вышли из дома, сели в машину, он завел двигатель. Только когда отъехали на приличное расстояние, она положила ему голову на плечо и произнесла:

— Меня до сих пор трясет. Сегодня ночью надо напиться. А потом любить друг друга до потери сил, чтобы забыть весь этот кошмар.

— Я согласен.

— Я так рада, что тебя встретила.

— А я — еще больше.

— Мне кажется, я влюбилась в хорошего человека.

— А я — в лучшую на свете женщину.

— Не обижай меня никогда.

— Не обижу.

— А я всегда буду тебя любить.

— И я всегда буду тебя любить. Подожди, — он вдруг резко затормозил.

— Что случилось?

— Одну минуту, — он опять натянул перчатки, которые снял перед тем, как сесть за руль, перегнулся на заднее сиденье, достал из пакета пузырек и вышел наружу.

В небе сияли звезды, дул освежающий ветерок. Мимо проносились редкие машины, горели огни витрин. Он нашел урну у остановки общественного транспорта, размахнулся и с силой швырнул в нее склянку. Послышался звук разлетающихся осколков. Серо-оранжевый зев поглотил остатки лекарства, созданию которого Наставник посвятил три с половиной тысячи лет.

Ссылки

[1] Отсылка к повести Р. Стивенсона «Страшная история доктора Джекилла и мистера Хайда».

[2] Да погибнет бесчестный, аминь, аминь, анафема! (лат.)

[3] Иозеф Менгеле — немецкий врач, проводивший опыты на узниках лагеря Освенцим во время Второй мировой войны.

[4] délicieux (фр.) — восхитительный.

[5] merde (фр.) — дерьмо.

[6] vieux routier (фр.) — стреляный воробей.

[7] Pardon, je suis confuse (фр.) — Простите, я очень сожалею.

[8] «Блаженны те, кто в Господе преставился!» (лат.)