Дина очнулась от глубокого сна. Рядом с ней на краю кровати сидел отец.

— Привет, принцесса! — сказал он, убирая с ее лба прядь волос.

— Папа… — Дина села и потянулась к нему; она всегда чувствовала себя увереннее в его крепких руках.

Дуглас обнял дочь, крепко прижал ее к сердцу.

— Я люблю тебя, детка, — сказал он прерывающимся от волнения голосом. Сколько времени прошло с тех пор, как она в последний раз вот так тянулась к нему? Сейчас ему хотелось превратить Этана Тернера в боксерскую грушу. А может, напротив, — надо поблагодарить его за то, что он вернул ему дочь?

— Ты ведь не разочаровался во мне, правда, папа?

— Разочаровался? — Дуглас поцеловал ее в лоб. — Из-за чего мне разочаровываться? На свете полно других колледжей и других молодых людей — между прочим, намного симпатичнее этого Тернера.

Дина слегка вздрогнула. Крепко зажмурившись, она вдохнула знакомый запах своего отца — одеколон «Олд Спайс», зубная паста «Колгейт», выглаженная сорочка и пиджак, только что полученный из химчистки. Он собирался на работу.

— Мама уже говорила с тобой? — осторожно спросила Дина.

— Коротко. Вчера вечером, когда я вернулся домой.

Дина медленно отодвинулась, взглянула на него, сердце билось учащенно. Дуглас спокойно улыбался, глаза светились состраданием.

— Это не конец света, Дина.

Она не могла говорить.

— Знаю, что сейчас все кажется именно так, но через несколько недель ты сможешь взглянуть на это по-другому. Пусть пройдет время!

Через несколько недель все начнут замечать, что она беременна…

— Ох, папа… — Тут Дина увидела, что в дверном проеме стоит мать в длинном банном халате. Дина заметила, как напряжена Ханна, — та едва заметно кивнула ей, давая знак молчать…

— В чем дело, солнышко? — спросил Дуглас.

Дина взглянула на отца. Она заметила в его глазах что-то такое, что заставило ее последовать молчаливому совету матери.

— Ничего, — она опустила голову. — Просто больно, когда ты кому-то доверяешь, а они тебя предают.

— Знаю, дорогая! Жизнь жестока. Поговорим об этом сегодня вечером.

Дина смотрела, как отец поднимается с кровати.

— Ты обязательно должен идти?

— Я сегодня вернусь пораньше.

Он слегка коснулся ее лица, наклонился, чтобы снова поцеловать в щеку.

— Я люблю тебя, моя принцесса. Как насчет того, чтобы пойти куда-нибудь поужинать, а потом сходить в кино — как мы это делали раньше? Только мы вдвоем?

Ее глаза наполнились слезами. Ужин и кино не исправят положения, но может быть, так будет легче для отца? Если мама не может сказать ему всей правды, наверное, это придется сделать Дине.

— Отличная мысль, папа! — Может, хоть на один вечер ей удастся опять почувствовать себя маленькой девочкой, которая знает, что папа защитит от всех врагов!

Отец пошел к двери, Дина снова юркнула под одеяло. Укрылась с головой, но прежде успела заметить взгляд матери.

Ханна пошла за Дугласом вниз по лестнице. Она почти всю ночь не спала. Она никогда не спала после ссоры с мужем. Ханна смотрела, как муж берет дипломат, ключи от машины, ее горло сжалось. Запахнув плотнее халат, она обхватила себя за плечи — ее трясло.

— Дуглас…

Его пальцы, сжавшие ручку дипломата, побелели.

— Все будет хорошо, — сказал он, как будто произнесенные вслух слова могли действительно что-то изменить к лучшему.

— Сегодня вечером мы обо всем поговорим, — он поцеловал ее в щеку. — Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю. — Она действительно любила его гораздо больше, чем он когда-либо в это верил. «Господь, почему все должно было так повернуться?»

— Я позвоню тебе с работы!

Ханна стояла в гостиной, она слышала, как открылась и потом закрылась дверь гаража. Подавленная, она пошла вверх по лестнице. Ей хотелось забраться в постель, заснуть и никогда больше не просыпаться. У двери в комнату Дины она остановилась и заглянула внутрь. Дочь сидела на краю кровати, накинув на плечи цветастую накидку, вязанную крючком. Дина подняла голову, в ее глазах была пустота.

— Ты что, ему ничего не сказала?

Ханна остановилась в дверях и покачала головой.

— Нет, не сказала. Вчера вечером он был очень уставшим. Я решила, что лучше подождать.

Дина ничего не ответила, а Ханне так хотелось, чтобы дочь все поняла! Но Дина не знала этой старой истории, а рассказать ей об этом Ханна не могла…

— Давай примем горячий душ и оденемся! Я приготовлю вафли, а потом поговорим. Как тебе такой план?

Дина молчала.

— Мы что-нибудь придумаем, дорогая!

Когда Ханна спустилась через час, Дина уже ждала ее, одетая в серые леггинсы и светло-голубой длинный свитер; светлые волосы были заплетены в свободную французскую косу. Она уже приготовила кофе, перед ней стояла наполовину пустая кружка.

— Хочешь есть? — спросила Ханна, улыбаясь и открывая шкаф. Ей надо было чем-то заняться — все равно чем.

— Он разозлится, мама? Поэтому ты ему ничего не говоришь?

— Разозлится, но не на тебя.

Она смешала все необходимое для приготовления вафель и потянулась за формой.

— Просто… для него это будет шок. — Она не знала, что еще она может сказать…

Дина наблюдала, как мать работает. Ей хотелось бы долго сидеть вот так и смотреть на маму. Просто слушать и ничего не отвечать… Даже когда вафли были готовы и стояли на столе, мать не могла спокойно сидеть и есть. Она постоянно вскакивала с места — то добавит кофе, то принесет апельсиновый сок. Дина и мать по-разному реагировали на ситуацию. Мать была в постоянном движении — просто сгусток энергии; Дина же, напротив, предпочитала двигаться как можно меньше.

Наконец, когда тарелки ополоснули и поставили в посудомоечную машину, матери все-таки пришлось сесть. Сложив руки на груди, Ханна взглянула на дочь. Дина заметила темные круги вокруг ее глаз и почувствовала себя виноватой. Может быть, ей не стоило возвращаться домой?

— Ты подумала о том, что собираешься делать?

Дина опустила глаза.

— Да… Нет… Я не знаю… Я так растеряна, мама…

Ханна глубоко вздохнула, потом заговорила.

— У тебя есть варианты.

Дина подняла голову и уставилась на мать. Ханна заморгала.

— Дина, ни один человек не сможет осудить тебя, если ты решишь сделать аборт. Кто в таких обстоятельствах сможет сказать что-то против? — Она увидела, как шокировали дочь эти слова, и быстро добавила: — Я не говорю, что ты должна сделать аборт! Нет, совсем нет!

— А что же ты говоришь?

— Ну… Я не это имела в виду, — это прозвучало неубедительно.

— Ты же сама всегда заявляла, что это преступление!

— Когда аборт используют для удобства или как средство контролировать беременность, или чтобы избавиться от ответственности, — тогда это неправильно. Но все эти причины не имеют отношения к нашей проблеме, Дина! Ты же не виновата в том, что забеременела, — у тебя ведь не было выбора!

— Но ведь все в Божьих руках, не так ли? Ведь и ты, и папа всегда именно так говорили.

Ханна передернула плечами, уставилась на кружку с кофе.

— Именно с этого начались все наши с Этаном проблемы, мама. Он говорил, что все, что случилось, не могло быть волей Божьей для нас — и потому я должна сделать аборт. А когда я отказалась, все развалилось!

— Может, все изменилось бы, если бы прошло какое-то время.

Дина покачала головой.

— Не думаю… У меня было полно времени, чтобы поразмыслить об этом по дороге домой. Даже если бы я пошла на аборт, это ничего бы не изменило.

— Почему?

— Потому, что Этан меня разлюбил.

Она подняла глаза, полные слез, на Ханну. — Он считает, что я осквернена!

— Но это же несправедливо!

— О справедливости никто и не думает. Все есть так, как есть…

— Это же не твоя вина!

— Я знаю, мама. Это единственное, что я, наконец, поняла за эти прошедшие месяцы. Но наши эмоции не могут изменить обстоятельств. Я не хочу, чтобы ты сердилась на Этана. Он ничего не мог с собой поделать…

Внутри Ханны поднимался гнев — она снова вспомнила другое время и другого мужчину.

— И ты еще находишь для него оправдания? Он мог хотя бы помочь тебе, а вместо этого бросил тебя волкам на съедение! Я не смогу ему этого простить — и не думаю, что ты должна его прощать.

Дина впервые слышала, чтобы ее мать говорила подобным образом. Раньше она всегда напоминала, что прощать надо семижды семьдесят раз, а теперь все вдруг изменилось? В словах Ханны слышалась застаревшая горечь.

— Теперь это не имеет значения, — тихо сказала Дина. — Этан здесь больше ни при чем. Мое решение не имеет к нему никакого отношения.

Ханна заставила себя успокоиться. В ее голове роились сотни эпитетов, которыми она хотела бы наградить Этана и описать то, что он сделал с ее дочерью; но Дина была права. Теперь они сами по себе. Да так оно всегда и было…

— Так что ты хочешь делать, доченька?

Дина слегка улыбнулась, в глазах — тень.

— Я бы хотела, чтобы за меня решал кто-нибудь другой. Чтобы просто взял эту проблему и разобрался с ней. Хочу, чтобы все быстрее закончилось, — Дина покачала головой. — Иногда мне кажется, что это просто дурной сон, я проснусь — и все уже позади…

Ханна поняла. Она ведь и сама когда-то чувствовала то же самое! Даже когда ей казалось, что все уже позади, проблемы обрушивались снова! И это не закончится никогда…

«Бог никогда не забывает. Просто заставляет тебя поверить, что Он забыл, — а потом наносит удар с той стороны, откуда ты меньше всего ожидаешь! Дина… О, Боже, почему Дина?!»

— Не знаю, что и сказать тебе, дорогая. Кроме того, что мне очень жаль; так жаль, что это произошло с тобой!

«Почему Ты просто не забрал меня, когда она только родилась, Господи?! Тогда бы счету нас сравнялся! Почему Ты не сделал этого?! Потому, что Тебе нравится заставлять людей страдать?! Неужели Тебе доставляет удовольствие мучить нас?!»

— Мама, не плачь! — сказала Дина, протянув над столом руку и хватая Ханну за запястье. — Пожалуйста, не плачь!

Ханна сжала руку дочери, пытаясь совладать с собой.

— Я тебя люблю, дорогая. Даже не представляешь, как я тебя люблю, как ты мне дорога!

«Но Ты-то хорошо это представляешь, не так ли, Господь? И именно поэтому Ты делаешь больно моей дочери! Жестокое наказание…»

— Я знаю, что аборт — это ужасно, Дина. Я знаю. И знаю, что сама всегда высказывалась против этого. Но какой еще способ ты можешь предложить, чтобы твоя жизнь продолжалась, как прежде?!

Дина медленно убрала руку.

— Я не могу сделать этого, мама.

— Даже если я пойду с тобой? Я буду стоять рядом, обещаю. Я буду с тобой в комнате, не отойду ни на минуту. «Даже если это убьет меня!»

— Я не могу!

— Почему?!

— Потому, что Бог не позволяет мне.

Ханна почувствовала удар в сердце, прижала руку к груди.

— Что ты имеешь в виду?

— Я отдала Ему эту проблему, а Он мне пока не ответил. Я все молюсь, а Он мне не отвечает… Так что придется подождать — пока Бог скажет, что делать. Я буду ждать.

— Каждый упущенный день только усложняет ситуацию!

— Я знаю, но ничего не могу с собой поделать, мама.

Ханна беспомощно уставилась на дочь.

«О Боже, что Ты делаешь с нами?»

* * *

Днем позвонил Дуглас. Для Ханны у него не нашлось и пары слов. Главное, что он хотел сообщить, — заказан столик в ресторане «Алиотто». Для него и Дины. Хотя Ханна и чувствовала себя покинутой, она ответила, что это прекрасная идея. Дина любила ходить с отцом в этот ресторан на пирсе — еще с тех пор, как была маленькой девочкой. Она любила смотреть, как рыбацкие лодки возвращаются в порт. Дуглас сказал, что они прогуляются по тридцать девятому пирсу, сделают покупки, а потом сходят и кино — на какую-нибудь комедию или что-то легкое, дабы поднять боевой дух его дочери!

Он мог не продолжать, Ханна все поняла. Никого не волновало, что чувствует она. Она будет сидеть дома и чувствовать себя одинокой и покинутой. Что ж, ей совсем не обязательно тащить в эту бездну, куда погружалась она, еще и Дугласа. Только не это!

Он даже не спросил, что ее беспокоит. Ему было все равно. Или, по крайней мере, он себя в этом убедил. Ему всегда казалось, что он может читать мысли Ханны — но он не сумел прочесть и половины…

Ханна заставила Дину дать слово, что она ничего не расскажет отцу о своей беременности.

— Пусть это будет для вас особым вечером. Выбрось все эти мысли из головы, хотя бы на несколько дней! Позволь мне первой рассказать ему обо всем.

Уверенность Дины улетучилась, и она и страхе согласилась. Мать никогда бы не стала так настаивать, если бы не была уверена в ужасных последствиях. Поэтому Дина промолчала. Сегодня она будет притворяться, что у нее все прекрасно! Она будет поддерживать легкий разговор и вести себя так, как будто все, что ей нужно для поддержания настроения — это фильм с Харрисоном Фордом.

* * *

— Прямо как в доброе старое время, правда, принцесса?

Дуглас изучал бледное лицо Дины, смотрел, как она улыбается и кивает ему. Ему хотелось ей поверить, поверить, что все хорошо, — но он знал свою дочь почти так же хорошо, как самого себя. Она была плотью от плоти его, кровью от его крови; и с ней творилось что-то ужасное — действительно ужасное… Он чувствовал это!

Что-то ее беспокоило. Хотя беспокоило — не то слово. Ей было действительно плохо. Он видел это в ее глазах, чувствовал это своим нутром; и как бы она его ни убеждала в обратном, не мог ей поверить. Что-то нависло над ней, как растущая раковая опухоль, пожирая их отношения, делая их чужими друг другу…

Ханна-то уж точно знала, в чем дело, — Дуглас был в этом уверен! Она, скорее всего, выяснила все за первые две минуты общения с Диной. Она все знала уже в ту ночь, когда Дуглас звонил из Лос-Анджелеса. Но все держала в тайне. Почему она не хотела ему рассказывать? Неужели Ханна считает, что какая-то проблема может уничтожить его любовь к Дине? Вот оно опять — ее недоверие к мужу! А теперь это семя уже посеяно и возрастает в их дочери.

Они вернулись домой. Дуглас сдерживал свой гнев до тех пор, пока Дина не ушла спать.

— Ну, и когда же ты, наконец, мне расскажешь, что у нас происходит? — спросил Дуглас. Он гордился тем, как спокойно, сквозь зубы, ему удалось это произнести.

Ханна скользнула взглядом по его лицу: Дуглас мог поклясться, что она в панике. — Обещай, что выслушаешь меня спокойно!

— Я спокоен!

Во всяком случае, с виду. Как тонкий слой застывшего камня, покрывающий раскаленную лаву…

Ханна сидела на краю кушетки, руки ее были нервно сжаты. Дуглас думал, сколько времени она сможет выдержать. Прошло всего пару секунд.

— Дина беременна…

Вот оно!

— Этан?

— Нет, не Этан, — Ханна медленно выдохнула, подняла на него глаза. — Ее изнасиловали!

«Изнасиловали?!»

Дуглас не понимал… Он представил Дину — прекрасную голубоглазую Дину, его маленького ангела. Кому могло прийти в голову причинить боль такой девушке?!

— Когда?

— В январе.

— Как это произошло?

Она рассказала ему подробно то, что узнала от Дины.

О машине, которая была в тот день в ремонте, о морозной ночи. О поездке на автобусе и дороге по Хендерсон авеню.

О мужчине в белой машине с массачусетскими номерами, о парке…

— О, Господи, — сдавленно прошептал Дуглас. — Господи, Боже! — он закрыл руками лицо.

— Она не хочет делать аборт, Дуглас.

Он поднял голову.

— Нет, ей придется это сделать — хочет она или нет!

Ханна уставилась на него; он видел, что она ему не верит.

— Что ты хочешь сказать? Что у нее нет выбора?!

— Тогда ты скажи мне, какой тут может быть выбор! — крикнул он, ища возможность выплеснуть эмоции. Если бы мужчина, который сделал это с его дочерью, сейчас появился в этой комнате, Дуглас бы его убил. С удовольствием. Медленно. Причиняя ему как можно больше мучений. В голове мелькали способы убийства; он насчитал целую дюжину, один ужаснее другого.

— Это будет трудно, — произнесла Ханна, как будто пытаясь просчитать последствия.

— Не так трудно, чем если она этого не сделает! Подумай об этом, — сказал он.

— Я об этом только и думаю!

— Кому будет нужна женщина, которая заимела ребенка от какого-то… неизвестного насильника?

— Но это же не ее вина!

— Я и не говорю, что она виновата! — Дуглас вскочил, стал мерить шагами комнату; он был слишком взволнован, чтобы сидеть. Ему хотелось что-то сломать, изуродовать до неузнаваемости.

— И она должна из-за этого страдать?

— А я должен?

— А какое это имеет отношение к тебе?

— А кто должен брать на себя ответственность, если она решит оставить ребенка? Я! Как она сможет окончить колледж или получить работу, если у нее будет ребенок? Тебе тогда придется стать нянькой — нравится такая идея?! Ты хочешь забросить всю свою общественную работу? А мне придется все это оплачивать! Ну нет, спасибо, мне через несколько лет на пенсию! Я не собираюсь проводить остаток жизни, заботясь о ребенке моей дочери от какого-то подонка. И ей не позволю! — Дуглас уставился на Ханну. — Если бы ребенок был от человека, которого она любила, — другое дело…

Стрела попала в цель.

— Ты ведь на меня злишься, правда? — дрожа, спросила Ханна. — Ведь все всегда возвращается ко мне!

— Потому что ты все так повернула!

— Дина не хочет делать аборт!

— Ну, хорошо, а что она будет делать?

— Она сама не знает, Дуглас.

— Тогда помоги ей решить! У тебя больше опыта в подобных ситуациях, чем у меня.

Ханна скорчилась, как будто от удара. Дуглас проигнорировал ее реакцию, продолжая выплескивать ярость.

— Неужели ты думаешь, что она действительно хочет этого ребенка? Если ты так считаешь — ты сошла с ума! Ты только что сказала, что Дина даже не видела его лица. А что, если он черный? А что, если у него СПИД? Что за человек родится тогда? Кто в здравом уме может хотеть этого ребенка?!

— Говори тише, Дина наверху!

Дуглас подошел ближе, склонился над Ханной, его нижняя челюсть была выдвинута вперед.

— Если она откажется сделать аборт, люди начнут сомневаться — а может, изнасилования и не было? Ты подумала об этом? Они могут решить, что Дина и Этан Тернер просто зашли немного дальше, чем намеревались…

Дуглас видел, что попал в цель. Оружие проникло глубоко. Старые раны раскрылись, Ханна опять истекала кровью.

— Нет, не может быть! Они не могут так подумать о Дине!

— Ну да, конечно! Как будто ты не слышала разговоров этих клушек в нашей церкви. Это как раз первое, что придет им на ум. Они будут наслаждаться, обсуждая детали, — особенно, если это касается Дины… Так что наша дочь может распрощаться со своей репутацией!

Ханна наблюдала за мужем, который шагал из угла в угол.

— Так о чем ты беспокоишься — о репутации Дины или о своей собственной?

Дуглас остановился, повернул к ней голову, уставился на нее, прищурившись.

— О чем это ты?

Ее глаза были холодными.

— Примерь это к себе. Люди будут думать о тебе, как об отце матери-одиночки!

Дуглас сжал кулаки.

— И ты думаешь, что меня это беспокоит? Не смей сравнивать меня со своим отцом! Я — это не он! Ты так и не смогла рассказать ему всего до самого дня его смерти.

— Кстати, если смотреть с этой точки зрения, ты очень на него похож. Мне не надо было тебе ничего говорить — я просто сама дала тебе в руки оружие! Почему, как ты думаешь, это рассказываю тебе я, а не Дина?

— Ты сама так захотела!

— Да! Я захотела! Потому что знала, чем это кончится! Потому что мне легче перенести все это, чем ей! У меня есть опыт, большой опыт!

Дуглас увидел в ее глазах слезы. Слезы ярости.

— Я знаю, что ты думаешь, Дуглас, я знаю, что ты чувствуешь! Я жила с этим двадцать семь лет!

Дуглас смотрел на нее, наполняясь холодной яростью.

— О нет, ты не знаешь, Ханна! Тебе не удастся снова свалить эту кучу навоза у моей двери — ты уже довольно долго жила с этим, прежде чем на сцене появился я! Ты хочешь кого-то обвинить? Пожалуйста! Но только не меня.

Ханна медленно выпустила воздух сквозь зубы.

— Ничего хорошего из нашего разговора не выйдет, — сказала она тихо, но было видно, как она потрясена. Она всегда приходила в такое состояние, когда дело касалось ее прошлого. Ей хотелось отступить, но она не могла. Потому что сейчас она сражалась за Дину. За свою дочь.

Дуглас сжал зубы. За их дочь.

— Мы должны помочь Дине, — подавленно сказала Ханна. — Я не хочу, чтобы с ней случилось то же, что со мной. Я не могу…

Наклонившись вперед, она закрыла лицо руками.

Дуглас смотрел на свою жену: у него было чувство, что он что-то потерял. Почему после этих разговоров он всегда чувствовал осуждение — как будто он в чем-то виноват? Он не имел никакого отношения к тому, что происходило с Ханной, или как она поступала до знакомства с ним. Хотя сейчас это не имело значения. Он вспомнил — Ханна как-то раз спросила его, встречался бы он с ней, если бы узнал, что у нее внебрачный ребенок? «Возможно», — ответил он тогда. Но Ханна ждала не таких слов. И в дальнейшем ему так и не удалось возместить ущерб, который причинил его ответ. Ханна не смогла этого забыть — либо решила не забывать…

— Я не буду иметь дела с этим, Ханна! Я не собираюсь…

— Папа!

Дуглас повернулся; кровь бросилась в лицо, когда он увидел, что в дверном проеме, завернувшись в одеяло, стоит Дина. Ее глаза опухли и покраснели от слез. Она смотрела выжидающе то на него, то на мать, которая сгорбившись сидела на кушетке.

— Я пойду, — сказала она сдавленным голосом. — Обещаю, я поговорю с врачом в одной из этих клиник. Я…

Дина потрясла головой, из глаз текли слезы, губы дрожали. Она плотнее завернулась в одеяло.

— Только, пожалуйста, больше не кричи на маму! Она не виновата в этом. И ты тоже. Я не хотела стать для вас обузой… Дина повернулась и побежала вверх по ступенькам.

Дуглас застыл посреди гостиной, ему было стыдно, стыдно до тошноты.

Ханна встала и медленно прошла через комнату, не глядя на него. Ему хотелось извиниться перед ней — но за что?! За ненависть к человеку, который изнасиловал его дочь? За то, что он не хотел, чтобы эта беременность разрушила ее жизнь? Конечно, он потерял контроль над эмоциями, прошлое снова показало свое уродливое лицо — но ведь это не только его вина! Может, если бы Ханна как-то подготовила его к этой новости, вместо того, чтобы выложить все напрямую, было бы по-другому… Но теперь он чувствовал себя, как всегда в таких случаях, — козлом отпущения…

Дуглас положил руку Ханне на плечо, когда она проходила рядом.

— Скажи Дине, что я ее люблю!

— Убери руки, — ледяной голос поразил его в самое сердце. Он еще крепче схватил ее. Хотел прижаться к ней, надеялся, что она хотя бы раз поймет, что он чувствует!

— Я люблю ее так же сильно, как и ты.

Подняв голову, Ханна взглянула ему в глаза. Рывком освободила плечо, отвернулась и пошла вверх по лестнице…

* * *

На следующее утро Дугласу не надо было рано идти на работу. Даже после долгого горячего душа он все равно чувствовал себя разбитым. Одевшись, сел за накрытый к завтраку стол; Ханна с видом мученицы стояла у плиты и готовила ему яичницу. Вообще-то, Дуглас не ожидал, что она спустится приготовить завтрак. Он даже надеялся, что она не появится. Ему было бы спокойнее, если бы она осталась в постели, накрывшись с головой одеялом, — в таком положении он оставил ее утром, когда отправился в душ. Однако Дугласу пришлось разглядывать ее напряженную спину и отражать электрические разряды, которые витали в воздухе.

— Во сколько ты вчера легла? — спросил он. потягивая кофе и листая журнал «Уолл стрит». Читать новости сегодня ему совсем не хотелось.

— В два.

Она выложила яичницу в тарелку, опустила сковородку в раковину; поставила тарелку перед Дугласом, даже не взглянув на него. Щелкнул тостер — хлеб был готов. Вернувшись к стойке, Ханна намазала тосты маслом, положила их на маленькую тарелку и, ничего не спрашивая, поставила ее на поднос вместе с тремя фарфоровыми вазочками: с клубничным, виноградным и сливовым джемом. Он сам мог выбирать.

Дуглас привычно склонил голову и молча поблагодарил Бога. Все те же слова: «Господь, спасибо за пищу и благослови руки, которые ее приготовили!»

Дуглас мельком взглянул на Ханну. «Боже, помоги нам, помоги нам! Какой смысл ходить в церковь, если все возвращается таким образом!»

Ханна уловила его взгляд. Сожаление. Усталость. Она тоже сожалела, но какая от этого польза?

Он посмотрел на пустой стол перед Ханной.

— А ты не будешь есть?

— Нет.

После семейных сражений Ханна никогда не могла есть. Чтобы выбраться из этой бездны депрессии, ей надо было несколько дней. Она никогда не могла понять, с чего эти сражения начинались, — что такого она сказала, что она сделала; и что делать теперь, когда эти демоны опять вырвались на свободу?

Дуглас глубоко вздохнул. Значит, она будет играть по старым правилам? Ну и отлично! Раздраженный, он ел молча, борясь с чувством и Ханна тоже молчала, глотая вместе с кофе чувство обиды; желудок сжимали спазмы. Она знала, что будет дальше: сначала будет еще хуже, прежде чем станет лучше. Хотя, в этот раз, она ни в чем не была уверена…

Первым не выдержал Дуглас. Он быстро воспламенялся и так же быстро остывал; ее же недовольство длилось вечность.

— Как там Дина?

— С ней все будет хорошо…

Ханна произнесла это сквозь зубы. Не беспокойся об этом, мы сами решим эту проблему — тебе не придется пачкать руки!

Все же не усидев на месте, Ханна вскочила, собрала посуду, отправилась к раковине. Ее душил гнев, он поднялся из глубины — обжигающий, темный, несущий разрушение.

— Так она согласна пойти к врачу? Я имею в виду — после того, как ты с ней поговорила?

— Она не хочет, но все же пойдет к врачу. И я никогда не рассказывала ей о том, что произошло со мной, — если ты это имеешь и виду…

— Почему же? Может, сейчас самое время?

Ханну обдало холодом.

— Я не видела в этом необходимости.

Она боялась — боялась того, что подумает о ней Дина, боялась потерять ее уважение и любовь.

— А может, ей будет легче, если она узнает, что ты тоже переживала такие времена. Может, это поможет ей.

— Я не могу!

— У тебя ведь было не больше возможностей для выбора, чем у нее сейчас.

Ханна схватилась за край раковины.

— Ну почему ты видишь это только на следующий день после нашей ссоры?

— По-моему, вчера вечером не я начал обвинять. Ты меня тоже обидела!

Уж в этом они за долгие годы преуспели — наносить друг другу раны очень быстро и умело! Идиллия в их отношениях настала только, когда они пришли ко Христу, — на время. Теперь все начиналось снова. И во второй раз это несет еще больше разрушений — наверное, потому что Ханна сейчас оказалась не готова к войне.

Она уставилась на грязную посуду в раковине.

— Я не хочу, чтобы она знала. Ты можешь это понять, Дуглас? Ты хотя бы попытайся понять! Я не хочу, чтобы об этом вообще кто-нибудь знал. И, клянусь Богом, лучше бы я никогда тебе этого не рассказывала!

Дуглас встал и подошел к Ханне. Прижался к ее спине, обхватил ее руками, несмотря на то, что она пыталась сопротивляться.

— Мы пройдем через это. Мы — семья, Ханна. Сейчас все будет не так, как это было с тобой. Мы поможем Дине пройти через это!

Ханна закрыла глаза, не в силах выразить всю боль, не в силах даже описать ее. «Пройдем через это», — сказал Дуглас? Но разве это возможно? Разве смогли они — за двадцать семь лет брака?!

— Мы должны помочь ей принять решение, самое верное, — сказал Дуглас.

«Самое верное…»

Слова вертелись в ее голове, как саранча, пожирая ее сознание. Сколько раз она находила доводы, чтобы оправдать свое решение сделать аборт? А что еще она могла сделать? Родить ребенка? Отдать его на усыновление? Оставить? И как бы это повлияло на ее жизнь, на жизнь тех, кого она любила? Как бы отнеслись к этому ее родители? Любил бы ее после этого отец? Вряд ли…

Итак, она сделала это и приспособилась к этому. По крайней мере, она так считала.

«Боже, сколько раз я думала, что все кончено, — и вдруг находится что-то, что снова выносит прошлое на поверхность».

— Мы должны помочь ей принять правильное решение, Ханна.

— Я не знаю, готова ли она…

«Боже, я не знаю, готова ли я! Это моя дочь, Господи, моя дочь!!!»

Дуглас знал, что мучает Ханну. Он жил с этим долгие годы — хотела жена признать это или нет.

— Я не хочу причинять тебе боль, дорогая. Ты же знаешь — не хочу!

Она собралась с силами.

— Говори, что ты думаешь.

Он тяжело вздохнул, отпустил Ханну.

— Эта ситуация не похожа на ту, которая была у тебя, Ханна. Здесь речь не о том, что Дина полюбила не того парня, и ее бросили. В том, что произошло… у Дины не было выбора.

— Я это знаю.

— У нее не должно быть чувства вины за то, что она старается решить проблему!

Неужели он совсем не знает свою дочь? Помнит ли он о том, как они ее воспитывали? Даже в таких ужасных обстоятельствах — разве сможет Дина отступить от этих принципов и не страдать потом всю оставшуюся жизнь? Сможет ли она?

— Не знаю, сможет ли она, Дуглас.

— Сможет. Если ты все время будешь рядом с ней, каждую минуту!

По плечу ли ей такое бремя?

— А ты? — Ханна повернулась и посмотрела Дугласу в глаза. — Где будешь ты?

— Рядом с вами, — сказал он, нежно коснувшись ее щеки.

«Боже, дай мне силы пройти через это. Помоги мне вдохнуть в жену силы, которые ей нужны, чтобы помочь Дине».

Но даже во время этой молитвы Дуглас думал о том, почему ему так плохо, а сердце наполняет горечь.