Джеймс Уайатт сидел на залитом солнцем патио своего дома в долине Милл, стараясь побороть депрессию. Он никогда не мог уловить причины — с чего начинается это чувство обреченности, которое ему никак не удается стряхнуть. Он боролся с ним каждый раз по-разному — размышляя, действуя, пытаясь думать только о хорошем, — но не мог его победить. Депрессия лишала его сил.

— Еще кофе, доктор Уайатт? — спросила Хуанита Фернандес с сильным испанским акцентом; кофейник она держала наготове.

— Спасибо, Хуанита, — сказал он, кивнув. — Просто оставь кофейник. А дети проснулись?

Он знал, что жена уже отправилась на утреннюю пробежку.

— Си, сеньор доктор, — Хуанита резко остановилась, на лице появился испуг. — Ой, простите, — поправилась она медленно, стараясь сосредоточиться. — Я хотела сказать, да, доктор Уайатт. Ваши дети проснулись.

Джеймс улыбнулся.

— Твой английский стал намного лучше, Хуанита!

Она смутилась и вежливо кивнула.

— Миссис Уайатт — хорошая учительница.

Хлопнула задняя калитка, пискнула сигнализация. Ее сразу же отключили.

Джеймс понял, что вернулась с утренней пробежки его жена, Синтия. Она появилась во дворе в сопровождении ротвейлера, отстегнула поводок от ошейника собаки. Пес восторженно бросился к Джеймсу.

— Эй, полегче, Арнольд! — рассмеялся Джеймс, довольный тем, что собака так рада его видеть. Почесав Арнольду голову и похлопав по спине, он взглянул на Синтию. Она шла к нему в белой майке и голубых спортивных шортах.

Самая красивая женщина из всех, кого он встречал за свою жизнь! Улыбнувшись Джеймсу, жена сняла головную повязку и встряхнула влажными каштановыми волосами.

— Доброе утро!

Джеймс улыбнулся в ответ, поднимая в приветствии кружку с кофе. Он разглядывал Синтию, восхищаясь ее загорелыми ногами и подтянутой фигурой.

— Хорошо пробежалась?

— Чудесно! — она уселась на стул напротив, глубоко вздохнула. — Пожалуйста, полотенце, Хуанита, и апельсинового сока. У меня внутри — пустыня!

— Да, мадам.

Джеймс смотрел, как крупные капли пота стекают с лица Синтии на ключицы. Карие глаза встретили его взгляд, она что-то почувствовала.

— Надо было тебе сегодня утром пробежаться со мной.

— Может, завтра? Что-то сегодня мне бегать не хотелось. — Он взялся за газету. — Хуанита уже бегло говорит по-английски.

— Она очень восприимчива, — сказала Синтия. Ясно было, что смена темы разговора ее не обманула. — Я рада, что ты согласился принять ее на работу. Она мне очень помогает, а дети ею просто восхищаются! Кстати, она учит их испанскому.

— Это хорошо.

Он спрятался за газетой — может, Синтия не успела заметить его состояния? А если и заметила — чем она могла ему помочь? Она любила его, тонко чувствовала смену его настроения; а недавно он понял, что жена понимает и причину его депрессии.

— Ты сегодня не работаешь в клинике?

— Сегодня вторник, — коротко ответил он, складывая газету.

Ничего интересного в международных новостях. Баталии вокруг федерального бюджета. Волнения в расколовшейся России. Ближневосточный конфликт. Обычная мясорубка, которая перемалывает идеалы в умах граждан и опускает их к состоянию компромисса и готовности ко всему. Или, еще хуже, разжигает ярость.

«Не делай этого, Синтия, — подумал он. — Не поднимай этот вопрос снова, не пытайся меня отговаривать!»

Он любил свою жену, восхищался ею, но дебаты на эту тему не приносили никакой пользы. Последний раз, когда Синтия предложила Джеймсу оставить работу в гинекологической клинике, разговор закончился скандалом. Он напомнил ей, что денег, которые он заработал там за последние четыре года, хватило на то, чтобы наконец вернуть заем на его обучение в медицинском институте. Теперь они могли откладывать деньги, приходящие от основной его работы в больнице, и надеялись вскоре расплатиться за свой чудесный дом в долине Милл.

Синтия тогда ответила, что дело не в деньгах, а дом — это не самое главное.

— Думаешь, мы можем растить детей в городе? — спросил ее Джеймс.

Увертки… При всем накале их дискуссий они никогда не добирались до сути. Потому что эту тему Джеймс как раз и не желал обсуждать.

Конечно же, он ей все рассказал. Она поняла истинную причину его поступка. Он объяснил ей это еще пять лет назад, когда впервые встал вопрос о работе в гинекологической клинике. Синтия восхищалась его решением и обещала во всем его поддерживать. Свое обещание она сдержала.

Но, как ни странно, именно с этого момента что-то изменилось в их отношениях. Он не мог понять что, но что-то неуловимое внутри него сдвинулось, и это что-то отражалось на их отношениях.

Нельзя сказать, что их брак не был счастливым. Синтия часто говорила ему, что более счастливой она себя представить не может. Джеймс прилагал все усилия, чтобы быть любящим, нежным, заботливым, трудолюбивым, посвященным своей семье и своей медицинской практике. Он был человеком глубоких чувств и принципов, полным решимости проявить наилучшим образом свою заботу о пациентах.

И все же иногда в глазах жены он замечал беспокойство… Как будто она задумывалась над тем, действительно ли он счастлив с ней?

Он знал причину этих сомнений. Иногда Джеймс целыми неделями не прикасался к Синтии. А потом наступали другие дни, когда его страсть и нужда в ней выплескивались наружу так, как будто сам акт любви мог изгнать корень его мучений…

— Может, поедем куда-нибудь на эти выходные?

Он вздохнул. Наверное, Синтия думала, что смена обстановки поможет смягчить его депрессию, отвлечет от тревожных мыслей. Почему бы и нет? В клинике его может заменить Алан Келлер — Джеймс как раз подменял его в прошлые выходные.

— Отличная идея! Куда поедем?

— Как насчет Кармила? Мы там не были уже два месяца. Или снова можно поехать в Калистогу. Та маленькая гостиница была очень славной.

Он перевернул страницу газеты, теперь читая местные новости.

— Хорошо.

— А можно остаться здесь, попросить твою маму взять детей и оставить их у себя на ночь. Возьмем в прокате парочку романтических фильмов, откроем бутылку шампанского, нагреем воду в джакузи…

— Как хочешь! — сказал он.

Джеймс сосредоточенно читал небольшую статью внизу страницы. В одной из квартир Сан-Франциско нашли тело молодой женщины. Предварительное следствие исключило версию убийства — предполагают, что это был суицид. Хотя предсмертной записки не нашли, друзья девушки рассказали, что в последние несколько дней перед смертью она была в подавленном состоянии. Окончательное решение должен был принять следователь.

Джеймсу не было знакомо имя девушки, но он узнал ее лицо на фотографии. Шесть дней назад он сделал ей аборт! На него как будто вылили ведро ледяной воды.

«Остановись! — одернул он себя. — Это не имеет к тебе никакого отношения!»

Конечно же, не имеет отношения! Скорее всего, у нее была куча разных проблем. Она решила одну из них, но со всеми справиться не смогла. Да и как Джеймс мог повлиять на нее — за то короткое время, что он провел с ней? Пятнадцать минут — именно столько заняла вся процедура. Да и девушка эта почти ничего не говорила. Или говорила? Он попытался вспомнить.

«Больно! О, Боже, как больно! А говорили, что ничего не почувствую!»

Это кричала она или другая девушка? Независимо от того, насколько осторожно он старался действовать, все пациентки жаловались на боль. Он успокаивал их, как только мог. Говорил им, что скоро все закончится. Иногда ему казалось, что слова эти произносит какой-то робот, который только добавляет пациентам напряжения и усиливает боль.

Иногда этот ужасный сосущий звук приходил к Джеймсу во сне. И забыть его он не может. Отвратительный, незабываемый, но необходимый, если хочешь хорошо сделать свою работу!

— Джеймс!

Моргнув, он поднял глаза — жена смотрела на него с беспокойством.

— В чем дело?

— Да ничего, — быстро ответил он. — Обычные глупые ежедневные новости.

Он сложил газету так, чтобы статейка оказалась внутри, и бросил ее на пол. Джеймс не хотел класть ее на стол. Он не хотел даже, чтобы эта газета оставалась где-нибудь поблизости. Выдавив из себя улыбку, он взял свою чашку с кофе и сделал глоток.

— Да, так что ты говорила?

Хуанита принесла завтрак: яичницу, свежевыжатый апельсиновый сок, только что испеченные кексы. Все элегантно разложено на фарфоре. Он не был голоден, но заставил себя поесть. Ему нужны были калории, чтобы завершить рабочий день; он не хотел причинять Синтии беспокойство.

Ему бы, наверное, удалось выдержать хорошую мину, если бы во дворик не вбежали дети, жаждущие поцелуев и объятий от мамочки и папочки. Джеймсу даже захотелось прогнать их обоих — его шокировала боль, которую он почувствовал, наблюдая за их играми с Арнольдом.

Синтия хохотала, глядя на их проделки. Патрисия, которую ласково называли Сверчок, восторженно скакала вокруг собаки; ее брат Тодд побежал за теннисным мячом. Подобрав, наконец, мячик, он швырнул его через всю поляну.

— Арнольд, лови!

Эту команду можно было и не произносить!

Грудь Джеймса прямо распирала любовь, когда он смотрел на своих детей. Но вместе с этой любовью поднималась и печаль; он чувствовал в сердце боль и вроде бы беспричинное горе. Он слышал смех, смотрел, как его дети играют, — яркие пятна радости в его собственном дворе… И чувствовал растущую горечь, от которой не мог избавиться, которую не мог понять. Это его подавляло…

— Что случилось, Джеймс? — спросила Синтия, глядя на него; она удивилась, увидев в его глазах слезы.

— Ничего, — снова ответил он; ничего другого он сказать не мог.

Иногда таким образом на него действовала красота. Он вспомнил, что испытывал такие же чувства, когда Синтия согласилась выйти за него замуж. Он тогда не знал даже, как выразить свою благодарность: он просто ошалел от радости!

Отодвинув стул, Джеймс встал.

— Мне пора ехать, а то опоздаю. Мост «Золотые ворота» будет сейчас просто забит машинами!

Синтия пошла за ним; она взяла Джеймса под руку и игриво улыбнулась.

— Ты ведь можешь подождать? Еще часик, как раз пробка рассосется. Я собираюсь в душ… Может, потрешь мне спинку?

Джеймс рассмеялся, но не ответил. Отпустив руку Синтии, он слегка обнял ее за талию — так, чтобы она вошла в дом впереди него.

Они оказались в гостиной с куполообразным потолком; комнату заполняли книжные полки, посреди гостиной — камин. Подхватив спортивную куртку Джеймса, Синтия подержала ее, помогла ему одеться. Обойдя мужа и оказавшись перед ним, она поправила воротник и пригладила на нем куртку. Нежно на него посмотрела.

— Ты очень симпатичный, доктор Уайатт!

Джеймс издал неопределенный звук.

Протянув руку, Синтия коснулась его плеча.

— Я люблю тебя, Джеймс! Ты ведь знаешь это, да?

Джеймс вгляделся в ее глаза, наклонился, крепко поцеловал в губы.

— Я знаю, — он выпрямился и печально улыбнулся. — А вот за что — только Богу известно!

— За то, что ты так близко все принимаешь к сердцу, — ответила она.

Джеймс молился, чтобы это было действительно так; чтобы даже те люди, которые знали его не больше чем десять минут, понимали — он не относится к той категории людей, о которых пишется в анонимных листовках борцов с абортами. Одна такая листовка пришла вчера по почте. Какой-то фанатик-христианин бросался цитатами из Писания; ясно было, что он горел огнем Божьим и хотел заодно сжечь все вокруг себя. Это письмо Джеймс бросил в камин, от него остался только пепел. Он не говорил о нем Синтии, да и не собирался — жена только расстроится.

Он уже дважды получал письма с угрозами. Последнее письмо, по сравнению с предыдущими, было даже мягким — обычные едкие фразы и риторические вопросы, которые должны были его уязвить.

И все равно оно его поразило. Такие письма всегда его поражали — почти так же, как изумил его как-то раз вид разгневанной Синтии. «Как могут люди, которые заявляют, что живут во имя любви и Иисуса, так бессердечно судить и выносить приговор? — спрашивала Синтия. — Они пробовали когда-нибудь поставить себя на твое место? Они ведь даже не пытаются понять, что заставляет человека вроде тебя просто выполнять свой долг! Кроме того, если аборты — вещь неправильная, почему тогда они узаконены? Почему тогда их оплачивает правительство?»

На эти вопросы у него не было ответов — ни тогда, ни сейчас.

Он наблюдал, как Синтия повернулась, чтобы подать ему его черный кожаный докторский чемоданчик. Он, конечно, тяжелый — но все же легче, чем отяжелевшее сердце Джеймса. Какая несправедливость! Ведь он так заботится о людях. Уж он-то знает, что происходит с человеком, если рядом не окажется врача! Слава Богу, хоть Синтия это понимает!

С самого начала она поддерживала Джеймса в его работе; точно так же, как она поддерживала его материально все последние годы его учебы. Эти годы тянулись долго, были голодными и очень тяжелыми — годы, принесенные в жертву. Синтия говорила ему, что именно в это время она поняла его принципы, поняла, насколько он заботится о людях. Поняла, когда увидела, как он долгими часами корпит над книгами и работает; как обращается с пациентами; как огорчается, когда пациент умирает, независимо от того, насколько безнадежным был случай.

Она знала обо всех его убеждениях, о его мечтах и о его боли. Она знала то, что он хранил в самой глубине сердца. И за все это Сннтня его любила. Именно это поддерживало его на его пути. Его жена, его семья, их любовь…

Она протянула ему чемоданчик, пожелала удачного дня.

— Мне надо осмотреть нескольких пациентов в больнице, потом на пару часов заеду в офис, а в клинике буду только к часу. Она поняла, что он хотел сказать, — вернется поздно…

— Мне задержать ужин?

— Не стоит! — Да у него и не будет аппетита… Наклонившись, Джеймс поцеловал ее.

— Нс знаю, что бы я делал без тебя, Синти!

— Ты бы заработался до смерти, — сказала она с нежной улыбкой. Притянула к себе его голову, крепко поцеловала.

— Я буду тебя ждать!

* * *

Элизабет Чемберс нажала кнопку интеркома.

— Сколько их там?

— Двенадцать!

Если ожидание продлится еще немного, некоторые пациентки, возможно, потребуют свои деньги обратно и уйдут.

— Доктор Уайатт так и не появился?!

— Пока нет.

Элизабет стиснула зубы, сдерживая гнев. Доктор Франклин уже ушел, а то бы она попросила его задержаться еще на час. Опоздания доктора Уайатта становились привычными. Может, ей следует оштрафовать его? Элизабет не сомневалась, что такая мера заставит Джеймса бежать в клинику с раннего утра. К несчастью, пока что последствия приходилось расхлебывать ей самой.

— Позвони в его кабинет в больнице. Выясни, может быть, там у них какой-то сложный случай.

— Джеймс всегда звонит, если…

— Я сказала — позвони ему!

— Хорошо, мисс Чемберс…

— И скажи Бренде, что я хочу с ней поговорить.

Отпустив кнопку интеркома, она представила себе, какие оправдания заготовил Джеймс на этот раз. Элизабет взяла карандаш, несколько секунд стучала им по столу, потом швырнула.

«Сейчас — значит, сейчас, а не через пять минут!»

Закрыв книгу учета, она швырнула ее в ящик стола и с треском его захлопнула.

Что за день! Она удивлялась самой себе: зачем она держится за эту жалкую, вонючую работу. Если бы здесь не платили так хорошо, она давно бы отсюда ушла. Ей до смерти надоело возиться с проблемами других людей; с проблемами, которые они сами себе создавали, а потом пытались от них избавиться. Большая часть денег, которые они за это платили, шла корпорации, которой принадлежала гинекологическая клиника. Хотя имена хозяев, конечно, ни в каких документах не упоминались, — они должны были всегда оставаться на высоте, а их имена сиять элегантностью и чистотой!

У Элизабет уже болела голова, а еще не было и часа дня. К трем голова будет раскалываться. Ей ужасно хотелось бокал мартини… Нет, рюмку текилы — вот это было бы здорово! Хоть что-нибудь, чтобы прекратилась эта боль в висках!

Она ненавидела ситуации, когда ей приходилось от кого-то зависеть. Она всегда старалась сама все держать под контролем — людям Элизабет не доверяла. Тем более таким, как доктор Джеймс Уайатт. Сначала говорит, что будет в клинике к часу, потом — к часу тридцати… Да и другим, которые делают не то, что им сказано, тоже нельзя довериться. Как, например, Бренде, которая рассказывает пациентам все так подробно, что они стаями вылетают из приемной на улицу. Сегодня сбежали двое — это минус шестьсот долларов. Что за дура!

Услышав неуверенный стук в дверь, Элизабет попыталась успокоиться.

— Войдите! — она изобразила холодную улыбку, увидев в дверях Бренду. Кивнула ей на стул. Осмотрела с головы до пят и восхитилась про себя, как аккуратно и симпатично та выглядит. Красивая чернокожая девушка, студентка факультета медсестер Калифорнийского университета, пришла в клинику в поисках работы месяца четыре назад. Сказала, что хочет помогать женщинам. Элизабет оценила искренность девушки и подумала, что это ее качество может пригодиться. Она также нашла полезным тот факт, что девушка нуждается в деньгах, чтобы закончить образование.

Подвинувшись на край кожаного кресла, Элизабет сложила руки на крышке сувенирной чернильницы.

— Филлис сказала мне, что сегодня утром две пациентки ушли после того, как поговорили с тобой.

Бренда молчала. Элизабет вопросительно подняла брови.

— Это правда?

— Да, они ушли, — сказала Бренда, стараясь, чтобы ее ответ не звучал, как попытка оправдаться. Филлис была вне себя, когда ушла вторая девушка; она потребовала, чтобы Бренда объяснила ей, чем она «отгоняет клиентов». Бренда ответила, что ничего такого она не делает, но Филлис это не убедило. Сейчас она надеялась, что Элизабет выслушает ее, — директор хорошо к ней относилась и всегда выступала за права женщин. Конечно же, она поймет Бренду!

— Они задавали мне специфические вопросы.

— Спрашивали о самой процедуре?

— Да.

— И ты им ответила?

— Да.

— Рассказала все подробно?

— Ну, не во всех деталях, но они…

Элизабет сжала кулаки.

— Ты же прошла наш тренинг, — холодно сказала она, изо всех сил стараясь сдержать гнев. Если она сейчас взорвется, это не принесет пользы; Бренда подумает, что Элизабет на этих пациенток наплевать.

— Ты прекрасно знаешь, что можно делать, а что нет, Бренда. Женщины, которые приходят к нам за помощью, находятся в очень сложном эмоциональном состоянии. Им не нужны детали. Их нужно осторожно и нежно направить.

Они хотят, чтобы мы помогли им принять правильное решение.

— Я все это понимаю, — растерянно ответила Бренда, — но пациентка, которая пришла сегодня утром, была вся в слезах. Она сама не понимала, чего хочет, когда зашла в кабинет на осмотр!

— Поэтому ты решила за нее, — тихо сказала Элизабет; внутри у нее все дрожало от ярости.

— Нет, конечно! Я просто ответила на ее вопросы.

— На какие вопросы?

— О развитии плода. Она сказала, что уже почти на четвертом месяце. Она спросила, есть ли у ребенка пульс, реагирует ли его мозг. Потому что друзья сказали ей, что ребенок уже все чувствует, но она не верила. Она спросила меня, и я рассказала ей правду.

— И помогла ей тем самым почувствовать стыд и раскаяние?! — уже не скрывая гнева, сказала Элизабет.

— Но я не этого добивалась!

— Может быть и нет, но именно это стало прямым результатом твоего вмешательства. И чего ты добилась? Ты помогла ей? С ней был ее бойфренд — как ты думаешь, теперь он женится на ней? Увидит ли она его когда-нибудь? Поддержит ли ее семья? Сколько ей лет? Четырнадцать? Пятнадцать? Ну и что с ней будет теперь, когда ты сказала ей всю правду?!

— Она ушла прежде, чем я успела задать хотя бы один из этих вопросов, — сказала несчастная Бренда.

— Да, она ушла — испуганная до смерти благодаря тебе! Бренда, дорогая, на то, что мы учим вас отвечать определенным образом, есть веские причины! Я думала, что ты это понимаешь!

— Я понимаю. Но ведь женщина имеет право получить всю информацию, прежде чем принять решение.

— Она не женщина! Она ребенок! Ребенок, у которого проблемы и который ищет выход, — а мы ей этот выход предлагаем. И что теперь ей делать?

Сейчас не стоило объяснять Бренде, что даже Верховный суд согласился — женщине не обязательно знать все подробности. Фактически, Суд решил, что, чем меньше женщина знает, тем лучше.

Заметив, что Бренда в шоке и близка к срыву, Элизабет откинулась на спинку кресла и заставила себя успокоиться. Она медленно выдохнула.

— Если бы этой девочке была нужна именно такая информация, — не думаешь ли ты, что она, вместо того чтобы прийти к нам, пошла бы в консультационный центр для беременных?

— Не знаю… Она была очень растерянна и не знала, что ей делать…

— Тем больше причин было у тебя правильно ее проконсультировать.

Зазвонил телефон. Элизабет раздраженно схватила трубку.

— Нет, не сейчас, Филлис. У меня совещание.

— Это снова мистер Орд!

Новая волна гнева добавила порцию адреналина в ее кровь. Мистер Орд — директор школы, где учится ее дочь. У Кипи, наверно, опять проблемы. Сколько их еще будет, пока она, наконец, вырастет?!

— Попроси его минутку подождать.

Она швырнула трубку и посмотрела на Бренду.

— На сей раз мне придется быть резкой, Бренда! Мы об этом говорили не раз, а я не люблю повторяться. Так вот — либо ты исполняешь все так, как мы тебя учили, либо уходишь. Понятно?

— Да, мэм!

Элизабет поняла, что означала искра в глазах Бренды — упрямое желание помогать женщинам, которые оказались в беде.

— Я знаю, это трудно, — сказала Элизабет, стараясь смягчить свои слова. Ей совсем не хотелось искать другую медсестру: находить работников становилось все труднее и труднее. — Бренда, я знаю, как ты заботишься о них; и именно из-за этого качества я взяла тебя на работу. Но ты должна подавить свои личные чувства и думать о том, что лучше для этих молодых девочек. Представь себя на их месте. Разве они смогут в таком возрасте посвятить себя воспитанию ребенка? Беременность — это катастрофа для них, для их семей, для всех окружающих. Мы можем помочь им — и помогаем!

Бренда тяжело вздохнула.

— Я знаю. Простите меня…

— Ну и отлично! — нетерпеливо сказала Элизабет. — Можешь возвращаться к работе, постарайся не повторять таких ошибок.

Как только за Брендой закрылась дверь, Элизабет схватила трубку телефона, нажала кнопку и постаралась, чтобы ее голос звучал как можно дружелюбнее.

— Алло, мистер Орд? Чем обязана?

— Мне пришлось временно исключить вашу дочь из школы за пьянство, мисс Чемберс.

— Простите?…

— Я сказал, что мне только что пришлось временно исключить вашу дочь за пьянство.

— Пьянство? Здесь, наверное, какая-то ошибка…

— Никакой ошибки, мисс Чемберс. От нее несет пивом. Миссис Кэвендиш пришлось привести ее ко мне в офис после того, как Кипи вырвало в классе. Сейчас она в медпункте.

— Я не понимаю, о чем вы говорите. Кипи не пьет! И, кстати, кто такая эта миссис Кэвендиш?

— Миссис Кэвендиш учит вашу дочь английскому языку, — холодно ответил мистер Орд.

— О, — выдохнула Элизабет, покраснев от смущения. — Я забыла.

И не удивительно! Эта уже третья частная школа, в которую она перевела Кипи за последние два года. Как тут упомнишь имена всех учителей?! Ну почему ее дочь опять так с ней поступает?! Она полностью вышла из-под контроля с тех пор, как ей исполнилось тринадцать. Неужели Кипи думает, что слухи о ней не расползутся?! Все кончится тем, что ей придется вернуться в обычную школу, — и какие тогда у нее будут шансы достичь успеха? В лучшем случае, она научится читать и писать!

— Вашей дочери нужна консультация психотерапевта, мисс Чемберс.

— Ее уже консультировали!

Психотерапевты и психологи всегда быстро находят, кого обвинить — мать, отца, общество. Но именно это и было проблемой Кипи! Девчонка всегда находила того, кто виноват в ее проблемах, — вместо того, чтобы разбираться с проблемами самой. И какая польза от такого подхода? Элизабет от этого всего уже тошнило. Ее тошнило от собственной дочери!

— Мне жаль, что из-за нее возникают проблемы. Я сейчас пошлю кого-нибудь, чтобы ее забрали. — Она, пожалуй, позвонит своему бывшему мужу и скажет, что его новая жена может забрать Кипи. Горечь смешалась с чувством отторжения. Ее бывший муж и так все время попрекал ее тем, что она никчемная мать. Ну хорошо, посмотрим, как ты справишься с Кипи!

— В этом нет необходимости, мисс Чемберс.

— Если в этом не было необходимости, зачем вы тратили время на этот звонок?

— Кипи выдвигает против вас обвинения.

Элизабет окаменела.

— Простите?…

— Обвинения…

— Да! Я слышала! И что за обвинения она выдвигает?

— Она говорит, что вы ударили ее и не однажды.

— Это неправда!

Элизабет наказывала дочь — отправляла Кипи в ее комнату, иногда даже кричала на нее, когда та доводила ее До белого каления. Но она никогда не била дочь! Во всяком случае, не так, как Кипи это представила.

— Я никогда не обращалась плохо с дочерью, мистер Орд. И я отвергаю эти обвинения.

— Это не я обвиняю вас, мисс Чемберс, а ваша дочь.

Элизабет охватила ярость. Какая неблагодарность! Она так старалась сделать все возможное, чтобы Кипи было хорошо, — и вот, куда все это привело!

— Отлично, мистер Орд! Скажите моей дочери, что она может позвонить инспектору по делам несовершеннолетних. Пожалуйста, сделайте это для меня! Если я такая никчемная мать, может, ей будет лучше в приюте!!! — Элизабет швырнула трубку.

Снова стук в дверь.

— Кто там еще?!

Филлис просунула голову в кабинет, попыталась улыбнуться. — Простите, что беспокою. Просто хотела сообщить, что пришел доктор Уайатт.

— Хорошо, — сказала Элизабет и взглянула на часы. Опоздал на двадцать пять минут. За это время потеряно шестьсот долларов! Прибавить к этому двух клиентов, которых упустила Бренда, — за день потеряно тысяча двести!

Чего бы она ни отдала за еще одного доктора Франклина! Еще одного такого же дисциплинированного врача! Конечно, и у того есть свои слабости. Вчера, например, у одной девушки началась истерика, когда Франклин начал процедуру. Он заорал, чтобы она заткнулась. Операция уже началась, было уже слишком поздно, чтобы останавливаться. Франклин сказал ей, что надо было думать прежде, чем входить в процедурную…

Элизабет передернуло, и она встала из-за стола. Ей придется поговорить с доктором Франклином. Конечно, ему будет нс очень-то приятно отчитываться перед каким-то там директором, но она больше не может закрывать глаза на подобную бестактность. Элизабет может понять, что девчонка вывела его из себя; но если с пациентками обращаться подобным образом, они отсоветуют другим обращаться в их клинику. Да и сами они, если окажутся снова в подобной ситуации, к ним за помощью больше не придут.

А они всегда снова и снова попадают в эти ситуации. Эти глупые девчонки не хотят учиться на своих ошибках. Не успев выйти из клиники, они крутят новый роман и через несколько месяцев возвращаются с новой беременностью! Доказательство тому — статистика, которую ведут врачи. Хотя прежде, чем выписать пациентку, ей бесплатно выдают целую кучу противозачаточных средств. Девчонки либо не применяют их вовсе, либо применяют нерегулярно… Такая глупость расстраивала, раздражала ее, но с другой стороны, это приносило хорошую прибыль. А вот поведение доктора Франклина может плохо отразиться на их бизнесе! Губы Элизабет скривила циничная ухмылка. Она точно знала, на какие кнопки следует нажать, чтобы Франклин начал нормально работать. Сегодня утром в ее постели он был более чем доброжелательным…

По пока займемся доктором Джеймсом Уайаттом.

* * *

Джеймс зашел в раздевалку, снял спортивную куртку и стянул с полки голубую бумажную робу. Просунул руки в рукава, завязал ее на спине.

— Надеюсь, в твоем кабинете сегодня ничего страшного не случилось, Джеймс? — голос раздался от двери. Джеймс обернулся и взглянул на Элизабет.

— Срочный вызов.

— Тяжелый случай?

Джеймс почувствовал, что за улыбкой она скрывает гнев.

— Сегодня утром от нас ушли два клиента.

— У женщины была уже третья беременность, две закончились выкидышем. Ты же знаешь, чтобы направить пациента в больницу на обследование, нужно время. — Джеймс не понимал, почему ему приходится оправдываться.

— Наверное, этим заняться мог бы и твой персонал.

— Может, и мог. Но обычно я сам занимаюсь пациенткой, если она расстроена.

Элизабет ощетинилась. — Двое твоих пациенток в этой клинике были очень расстроены, и ожидание их спугнуло.

— А может, они просто еще раз подумали о том, стоит ли им делать аборт? — сказал он жестко, заранее зная ее реакцию.

И не ошибся. В глазах Элизабет разгорался гнев.

— Возможно, — сказала она тихо, входя и комнату. — Вот твой чек, — она протянула его. Джеймс нахмурился. Он не любил вникать в проблемы с оплатой его работы в клинике; обычно Элизабет принимала это во внимание и приносила ему зарплату в конверте. Видимо, теперь она решила, что самое время напомнить Джеймсу, — он не лучше других работников. Может, даже и хуже — из-за его претенциозности. Он ведь получает свою долю от доходов клиники — так же, как Элизабет, доктор Франклин, как Филлис, Бренда и еще полдюжины других.

Кровь прилила к лицу Джеймса. Он смотрел на Элизабет и чувствовал, как у него дергается щека. Ему хотелось сказать, чтобы она засунула этот чек туда, где не светит солнце, но он сдержался… Открывать собственную практику — очень дорого. Всевозможные страховки — просто разорение! Выбора у него не было…

— Я заберу чек позже.

— Я положу его в карман твоей куртки, хорошо? — сказала она. В голосе звучала насмешка.

— Я же сказал — заберу позже! — Он обошел Элизабет и вышел из раздевалки. Прошел по коридору к первому кабинету и вынул из специальной полочки-кармана, прикрепленной на двери, больничный лист учета. Это была короткая анкета: минимум информации о пациентке, которая ожидала врача. К листку был прикреплен подписанный бланк разрешения. Джеймс прочел все это, вздохнул и вошел в кабинет, мельком взглянув на совсем молодую девочку на процедурном столе.

— А больно будет?

— Мы постараемся, чтобы не очень, — сказал Джеймс, ободряюще улыбнувшись.

Пока он готовился к операции, девушка все время говорила; страх заставлял ее болтать без умолку. Джеймс ее успокоил, как мог; во время процедуры она молчала, вся в напряжении от боли. Одна из медсестер вынесла из кабинета кювету.

Когда все закончилось, Джеймс стянул резиновые перчатки и бросил в урну. Все прошло гладко, без осложнений. Он знал свое дело досконально. Элизабет всегда просила его, чтобы, закончив операцию, он сразу же переходил в следующую комнату, оставляя с пациентом кого-то из работников, но Джеймс не мог так поступить. Во всяком случае, не сегодня. Он остался в комнате, был заботлив; ласково говорил с девушкой, которая теперь молчала. Ему хотелось сказать ей что-то такое, что бы ее успокоило, но он не находил слов.

— Все будет в порядке, — сказал он и похлопал ее по руке.

Слегка повернув голову, девушка взглянула на него.

Джеймс посмотрел ей в глаза, и ему стало плохо. Хуже того, он вспомнил статью, которую прочитал сегодня утром.

* * *

Испуганная Дина сидела в приемной клиники. В комнате вместе с ней ожидали своей очереди еще полдюжины женщин. Рядом с Диной сидела мать. Дина думала, что она должна быть благодарна, ведь все остальные девушки пришли без сопровождающих. И все равно она не могла успокоиться. Правильно ли они поступают? Неужели это единственный выход'?

— В приемной было тихо. Все молчали, никто не поднимал глаз. Сердце Дины начинало биться быстрее каждый раз, когда открывалась дверь кабинета и сестра называла следующий номер. Освободившееся место тут же занимала другая девушка из тех, которые ждали за дверью. Ни одного знакомого лица. Все погружены в свою личную боль. Дине казалось, что ее сейчас стошнит.

— Мам, я не знаю, могу ли я это сделать, — дрожа прошептала Дина.

Ханна почувствовала, как боится ее дочь, схватила ее за запястье обеими руками.

— Тише, тише. Все будет хорошо. Я все время буду рядом с тобой.

— Ох, не знаю…

— Я ведь не заставляю тебя, лапушка. Обещаю тебе, мы просто поговорим с врачом, а потом решим, что делать.

Дина взглянула в глаза матери, она больше не могла говорить. Уставилась в пол, не желая, чтобы мать заметила страх в ее глазах. Больше всего она боялась, что вся эта история повлияет на отношения ее родителей.

— Наверно, все-таки это единственный выход. Я не знаю, что еще можно сделать. «О. Боже. Боже, Боже!!! Правильно ли я поступаю? Если да — почему я чувствую, как все внутри меня переворачивается; откуда этот ужас?! Я не вижу, как можно выбраться из этой ситуации. Ведь это не моя вина, Господь. Почему это случилось со мной? Почему?»

Дина сдерживала слезы; она знала, что, если она заплачет, ее мать еще больше расстроится.

Ханна чувствовала, как мучается дочь, и переживала вместе с ней.

— Все будет в порядке, — снова сказала она, хватаясь за эти ничего не значащие слова, желая в них поверить. Ее дочь больше не останется одна. Рядом с ней будет ее мать, чтобы держать ее за руку и, когда все кончится, заботиться о ней. Все должно закончиться хорошо, и Дина больше не будет мучиться так, как сейчас.

Дверь снова открылась. В приемную вышла женщина средних дет в белом халате.

— Двадцать восьмой!

— Это нас, — тихо сказала Ханна, поднимаясь и беря за руку дочь.

Их провели в процедурную; к ним присоединилась молодая чернокожая медсестра, которая представилась Брендой.

Бренда прочитала анкету, которую заполнила Дина, что-то там отметила.

Дина задала медсестре несколько вопросов, на которые получила расплывчатые ответы. Несмотря на то, что Бренда явно чувствовала себя неуютно, Дина продолжала настаивать.

— Я должна знать, Бренда. Пожалуйста, расскажите мне всю правду!

Молодая сестра уставилась на нее; она чувствовала себя между двух огней. Помолчала несколько секунд, потом покачала головой.

— Мне кажется, вы лучше все поймете, если поговорите с директором. Мисс Чемберс сможет вас убедить. Вы хотите с ней поговорить?

— Да, пожалуйста, — ответила Дина.

* * *

Бренда пошла прямо к Элизабет.

— Тут девушка и ее мать, они хотят поговорить с вами.

— У меня на это нет времени! — сказала Элизабет, потирая виски.

— Они попросили о встрече с вами, — настаивала Бренда. — У них есть несколько вопросов.

Элизабет подняла голову, уставилась на Бренду, которая развела руками.

— Простиге, мисс Чемберс, но они настаивают. Мне кажется, если вы с ними не поговорите, то они уйдут.

— На каком она месяце?

— Четыре с половиной.

Второй триместр. Значит, будет дороже стоить.

— Каковы твои наблюдения?

— Мне кажется, девушка не согласна, что аборт — это единственный выход.

— А мать?

— Мать ее и привела. Она держит дочь за руку, говорит ей, что все будет в порядке.

Отлично! Это облегчает дело.

— Хорошо, я поговорю с ними, но через десять минут. Сначала мне нужно сделать один звонок.

Как только за Брендой закрылась дверь, Элизабет набрала номер офиса своего бывшего мужа. Сначала секретарша не хотела ее соединять.

— Да мне плевать, что у него встреча! Скажите ему, что это касается его дочери и напомните ему, что ее зовут Кипи!

Через секунду раздался его голос: он был зол и ждал объяснений. Элизабет рассказала ему все, что узнала от директора школы.

— Ну и забери ее сама! Зачем ты беспокоишь меня?

— Потому, что она выступила с какими-то абсурдными обвинениями! Она заявила, что я ее избиваю!

— Это правда?

— Нет, конечно! Мы с тобой прожили десять лет — за это время ты должен был узнать меня лучше!

— Ну да, тут ты права. Ты никогда не била кулаками, зато словом ты можешь прибить не хуже гранаты!

Элизабет сжала зубы, стараясь сохранять спокойствие.

— Послушай, — сказал он нетерпеливо, — у меня сейчас на это нет времени. Тебе придется самой с этим разобраться, Лиза. У меня очень важная встреча. У нас сейчас перерыв, иначе я бы вообще не смог с тобой говорить.

Удивляться было нечему. Он и раньше не настолько о ней заботился, чтобы помогать в подобных ситуациях. И с чего это Элизабет решила, что он сейчас поспешит на помощь? Хоть бы это и касалось их дочери…

— А как насчет твоей новой жены? Может, она сможет помочь? — сказала Элизабет, пытаясь скрыть сарказм.

— У Лесли тоже нет времени. Она собирает вещи.

— О-о-о, — протянула Элизабет сладким голоском, — она что, тоже от тебя уходит?!

— Нет, просто у нас второй медовый месяц. Она летит завтра на Гавайи, чтобы все приготовить. А я отправлюсь вслед за ней в субботу.

Еще один медовый месяц — как мило! Ее с ним медовый месяц прошел в общежитии для семейных пар в кампусе университета. Она потратила три года в ожидании, пока муж окончит колледж. За десять лет их совместной жизни он даже ни разу не свозил ее на курорт. А она пожертвовала всем, чтобы помочь ему достичь его мечты. Он был очень занят, расчищая свой путь наверх локтями и когтями. Теперь, когда он наконец пробился, то может делать все, что захочет, и забыть о своих обязанностях по отношению к ней. Отпуск на Гавайях! Хотя бы воспоминание об Элизабет у него мелькнуло? Спрашивать об этом было бесполезно.

— Лесли могла бы взять Кипи с собой. Я пошлю кого-нибудь домой, чтобы собрать ее вещи.

— Не думаю, что это хорошая мысль, Лиза. Кипи должна сама решать свои проблемы, а не убегать от них.

— Ты имеешь в виду — не повторять твоих ошибок?!

Он неприятно засмеялся.

— Старая добрая Лиза!

— Кипи — наша дочь, Брайан. Мы оба работали, строили планы и жертвовали всем, чтобы она у нас появилась. И теперь я не знаю, что делать…

— Послушай, — резко сказал он, оборвав ее, — этот разговор ни к чему не приведет, как обычно. Ты хотела оставить Кипи себе. Ты ее получила! Ты хотела, чтобы все было по-твоему, — ты и это получила! А теперь жалуешься. Ты слышишь меня, Лиза? Суд встал на твою сторону. Ты получила Кипи и помощь на ребенка, которую ты требовала. Мне пришлось на суде зубами выдирать право на два уикэнда в месяц, чтобы увидеться со своей дочерью. Семь лет все шло так, как ты хотела, а теперь ты удивляешься, откуда у тебя проблемы?! Я не собираюсь теперь бросаться на помощь и копаться в дерьме, которое ты наворотила! Разбирайся сама!

Щелк…

Уязвленная и злая, Элизабет швырнула телефонную трубку. Несколько мгновений приходила в себя, затем набрала номер частной школы. За то время, пока ее соединяли сначала с секретарем школы, потом с секретаршей директора и, наконец, с директором, Элизабет обозлилась окончательно; но ей пока удавалось держать себя в руках.

— Простите, мистер Орд, отец Кипи не сможет ее забрать. Он очень занят — готовится в отпуск на Гавайи. Она не могла скрыть горечи в своем голосе. Больше всего ей не нравилось, что она не смогла сдержать слез. Ей-то казалось, что она уже давно переборола боль от их разрушенных отношений. Оказывается, все так же больно чувствовать себя использованной и выброшенной.

Несмотря на то, что она злилась на Кипи, ей была невыносима мысль, что дочь так с ней поступает. Почему Кипи это делает? Почему она полна бунта и ненависти? Она всегда обеспечивала дочь всем необходимым. Элизабет доказывала ей свою любовь тем, что давала все, что та просила. Она ее лелеяла, нежила и учила. В прошлом году, когда Кипи связалась с этим футболистом, — разве Элизабет не позаботилась о враче и противозачаточных средствах, чтобы дочь не боялась «залететь»?! Она даже покупала все время этому парню презервативы, чтобы Кипи не боялась подхватить СПИД! Элизабет ни разу не пыталась остановить дочь в ее попытках обрести счастье. И вот какую благодарность она получает за свое понимание! Разве ее вина в том, что этот парень — а после него и целая куча других парней — бросили Кипи?

— Она отказалась от своих обвинений, — тихий голос мистера Орда прервал цепочку ее мыслей.

— Очень хорошо; особенно учитывая тот факт, что все это ложь!

— Кажется, она очень расстроена и смущена, мисс Чемберс.

— Вы же говорили, что она пьяна?

— Мне кажется, проблема не только в этом…

Элизабет взглянула на часы. У нее не было времени продолжать этот разговор — через несколько минут в дверь постучит Бренда. Если Кипи считает, что это у нее большие проблемы, ей бы нужно было попробовать поработать денек в мамином офисе!

— Я знаю, мистер Орд. Я делаю все, что могу. Можно сейчас прислать кого-нибудь из моих сотрудников, чтобы ее забрали? Они привезут ее ко мне на работу.

— Теперь уже это не так срочно, мисс Чемберс. Кипи сейчас спит в медпункте. Так что час или два времени у вас есть. Элизабет чувствовала, что он хочет что-то добавить, но не стала спрашивать.

— Хорошо, тогда я подъеду к трем.

— Я бы хотел, чтобы вы побеседовали со школьным психологом.

— Отлично, я так и сделаю. Спасибо, мистер Орд. — Она дала отбой прежде, чем он смог еще что-нибудь добавить. С одной проблемой разобрались, теперь можно переходить к другой.

Через несколько секунд Бренда ввела в кабинет мать и дочь. Тепло улыбаясь, Элизабет устроилась за своим столом; руки положила на журнал регистрации, на лице, как ей казалось, выражение сочувствия. Она сразу же заметила крупный бриллиант на руке у матери. Хотя обручальное кольцо у Ханны было простой полоской золота, на другой руке сверкал перстень, усыпанный бриллиантами. Элизабет увидела и другие признаки достатка: французский маникюр, дорогие часы, итальянские туфли, костюм «от кутюр». Простая элегантная стрижка тоже стоила немалых денег.

Девочка была светловолосой, голубоглазой и привлекательной — таких берут в модели. На ней была цветастая юбка до колен, свободный белый свитер: из-под него виднелась бледно-терракотовая водолазка. Одежда красивая, к тому же скрывает нежелательную беременность.

Быстро оглядев девушку. Элизабет заметила и кое-что еще; это вызвало в ней чувство понимания и жалости. На тонкой шее виднелась золотая цепочка и простенький крестик. «Так вот, в чем проблема», — подумала Элизабет.

Она знала, какое чувство вины может обрушить религия на девушку в подобной ситуации.

— Я — мисс Чемберс, директор этой клиники. Пожалуйста, присаживайтесь, — сказала она, указывая на два удобных стула. Так значит, ей предстоит убедить христианку, что она имеет полное право на аборт?! В этой ситуации имела значение глубина ее веры и убеждений — хотя Элизабет считала, что это не непреодолимое препятствие. Так или иначе, но девушка ведь уже попала сюда. Первый и самый трудный шаг уже был сделан — она обратилась сюда за помощью!

Теперь Элизабет предстояло опровергнуть все те глупые учения, которыми их наверняка напичкали. Скорее всего, это обычные фундаменталистские христианские гиперболы — преувеличения. К счастью, сама Элизабет не связана такими духовными понятиями! Она посещала прогрессивную общину по соседству — тамошние прихожане разделяли ее убеждения и восхищались ее работой. В этой церкви ей объяснили, что сатана — просто миф, Библия — собрание историй, которые несут больше символическую, чем буквальную нагрузку, а ад — вообще не существует. Фундаментальное христианство — удобная концепция для тех религиозных лидеров, которые желают контролировать свое стадо. Страх — хороший стимул к тому, чтобы быть «хорошим». Сейчас Элизабет от этого всего освободилась! Она верила в Бога, но ее Бог был милостивым, любящим и понимающим. Он создал всех людей совершенными — и все попадут на небеса.

За многие годы Элизабет поняла еще одно. Всегда лучше поддержать религию, чем противиться ей.

— Я вижу, вы христианка, — сказала она, обращаясь к девушке. Та улыбнулась в ответ. — Я тоже!

* * *

Ханна облегченно вздохнула. Если эта женщина верующая, она обязательно поймет, как ей трудно принять решение. Кроме того, она, конечно же, скажет всю правду.

Удивленная Дина не знала, что сказать. Привлекательная женщина, которая сидела за столом, совсем не походила на мегеру, которую она ожидала здесь увидеть. Она привыкла считать, что все, кто работает в подобных клиниках, — монстры. «Конечно, было по-детски глупо предполагать, что и выглядеть они должны как чудища», — думала теперь Дина.

Директор снова улыбнулась.

— Бренда сказала, что вас что-то беспокоит. Я хочу успокоить вас. Уверяю вас, что процедура очень простая и не займет много времени. Вы почувствуете только легкий дискомфорт. После операции мы задержим вас в клинике всего на час и, конечно же, мама может остаться рядом. А через несколько дней вы все это забудете — и не о чем будет беспокоиться!

Ханна вжалась в спинку стула, желудок свело. Просто? Быстро? Без боли? Через несколько дней все забудется? Наверное, в этом деле многое изменилось…

— Вы используете какую-то анестезию?

— Нет, если только ваша дочь об этом не попросит. Мы можем, конечно, — за отдельную плату. Это еще сто долларов, — она снова оглядела Дину с ног до головы. — Но у вас не такой срок, чтобы нам пришлось прибегать к подобным методам. Когда Ханна пошла на аборт, она была только на втором месяце, но до сих пор отчетливо помнила дикую боль.

— И все же я бы хотела, чтобы вы Дине что-нибудь введи.

— Как пожелаете! Если деньги для вас не проблема, мы можем дать Дине кое-что до операции, а другие препараты можете взять с собой домой.

Ханна не думала о деньгах.

— Я не хочу, чтобы моя дочь хоть что-то почувствовала.

— Отлично, мы все предусмотрим. Сердце Дины остановилось — она увидела, как мисс Чемберс потянулась к кнопке на телефоне.

— Я все еще не уверена, что хочу это делать.

Директор остановилась, убрала руку от интеркома.

Наклонилась вперед, сложила руки на столе.

— Чем дольше вы ждете, тем больше проблем возникнет, тем дороже обойдется это вашей матери. Я знаю, как трудно принять решение, Дина, — но иногда нужно делать то, что необходимо.

— А вам когда-нибудь делали аборт? — вырвалось у Дины прежде, чем она успела обдумать свои слова.

Мисс Чемберс откинулась назад, глядя на Дину со странным выражением. Было ясно, что она не ожидала такого вопроса, и уж точно он ее не обрадовал.

Дина вспыхнула.

— Простите, я не хотела касаться ваших личных дел, — сказала Дина; она заметила, как сузились глаза женщины, готовой к самозащите. Девушка сама удивилась, как мог вырваться у нее такой провокационный вопрос. — Простите меня! Мне просто надо поговорить с кем-то, кто знает, как это бывает.

Ханна посмотрела на дочь.

Элизабет расслабилась.

— То есть, вы хотите, чтобы вас уговорил кто-то, кто пережил такую операцию? Хорошо, я скажу, если это вам поможет: я пошла на аборт, когда мне было двадцать четыре. — Уголки ее губ печально опустились. — Мой муж тогда учился в колледже, мы были бедны — так бедны, что едва могли платить за обучение. Содержать ребенка было невозможно. К счастью, у меня был такой муж, который поддержал мое решение.

— А потом? — тихо спросила Дина.

— Потом? — переспросила директор в недоумении.

— Ну, у вас были какие-то осложнения? Выкидыш? В общем, что-то подобное?

Улыбка Элизабет выражала сожаление.

— Я вижу, вас неправильно информировали. Уверяю, что каких плохих последствий от аборта не будет. Вы сможете снова забеременеть и родить ребенка, когда наступит время и вы будете к этому готовы.

Ханна опустила голову: неужели только она — одна из тысяч женщин должна была страдать от бесплодия, выкидышей и долгих лет депрессии?! Неужели только ей снился тот ребенок, которого она убила?!

Казалось, мисс Чемберс почувствовала, о чем думает Ханна, — и сразу на это отреагировала.

— Иногда нам приходится принимать очень трудные решения. Если бы я нс прервала беременность, мой муж не смог бы завершить образование, не смог бы обеспечивать нас так, как он это делал впоследствии. — Она развернула к ним фотографию, которая стояла на столе. — Как видите, у меня чудесная дочь, ее зовут Кипи. Мы с мужем спланировали, когда нам лучше ее родить. Для нас обоих она — чудо и благословение!

Дина взглянула на фотографию. Симпатичный, хорошо одетый мужчина стоял за спиной Элизабет; рядом — маленькая девочка. Руки мужчины лежали на плечах ребенка, все улыбались и выглядели очень счастливыми.

Глядя на это, можно было подумать, что на фундаменте смерти можно построить жизнь…

Дина начала дрожать — причину она определить не могла.

Она чувствовала себя в ловушке: с одной стороны ее мать, за спиной — отец, вокруг них толпятся Этан, Джанет и декан Эбернати, и все они подталкивают ее к краю пропасти. Теперь еще эта женщина, которая пережила такую ситуацию, заявляет, что довольна жизнью, а Дине аборт поможет построить светлое будущее.

И все-таки это ее не убеждало…

Мисс Чемберс несколько мгновений смотрела на нее: потом, казалось, приняла решение.

— Может, вы это еще раз обговорите с мамой, — Элизабет встала и вышла из-за стола. — У нас есть комната, где можно поговорить наедине.

Бренда открыла перед ними дверь.

Директор обняла Дину за плечи, провожая ее до двери.

— Я знаю, как все это вас пугает. Я все это пережила. Знаю, как трудно ставить интересы семьи выше своих собственных. Но кто-нибудь будет рядом с вами каждую минуту, я обещаю, Дина. Вы не одна, мы все здесь, чтобы помочь вам!

* * *

Бренда проводила их в другой конец коридора. По дороге она оглянулась и увидела, что Элизабет все еще стоит в дверях и наблюдает за ними. Она поняла выражение лица Элизабет — так четко, как если бы та это произнесла: видишь, Бренда, вот как это делается! Только попробуй все испортить!

— Когда будете готовы, просто нажмите эту кнопку.

Ханна взглянула на девушку и вяло кивнула.

— Спасибо. — Она надеялась, что Дина решит все быстро, они пройдут все процедуры и, наконец, уйдут отсюда. Ханна чувствовала себя подавленной, ей было плохо. Она молила Бога, чтобы Он дал ей силы пройти через все это. «Господь, ради моей дочери, помоги мне!» Она взглянула на Дину, которая опустилась на стул с прямой спинкой и уставилась на сложенные на коленях руки.

— Ну как, теперь, после разговора с мисс Чемберс, тебе лучше?

Дина подняла голову.

— Она не ответила ни на один мой вопрос, мама.

— Ну конечно же, ответила!

— Что они собираются со мной делать, мама? Она нам это рассказала? Еще она говорит, что все будет в порядке, — откуда она знает? При любой медицинской процедуре есть доля риска, независимо от того, насколько она проста. — Из ее глаз брызнули слезы. — Я боюсь! Ох, мама, я так боюсь! — Дина снова опустила голову, закрыла глаза, чтобы не видеть, как лицо матери исказила боль.

— Я буду с тобой.

— Я знаю, но…

— Но что, дорогая?

— А как же Господь?

— Ох, детка! — сказала Ханна, кусая губу, чтобы не заплакать. Она придвинула свой стул и обняла дочь. Ханна молилась об этом ребенке, и Бог дал ей Дину. А когда Дина была еще младенцем, она отдала ее обратно Богу, пообещав воспитать ее в любви к Господу.

«Ведь это так, Иисус! Ведь она любит Тебя. Она пела Тебе гимны, которые сочинила сама, когда ей было еще три года. Мне никогда не приходилось напоминать ей о молитве. Она всегда с удовольствием проводила время с Тобой и всегда заботилась о других. Помнишь, как она стояла на берегу и протягивала к Тебе руки, — и это на виду у сотен людей, безо всякого смущения?! Почему Ты с ней так поступаешь, Господь? Почему Ты перевернул всю ее жизнь и покинул нас?»

Ханна погладила всхлипывающую Дину.

— Я тебя не оставлю, — печально сказала она, уверенная в том, что Бог почему-то оставил их обеих. — Я люблю тебя, Дина. Ты — вся моя жизнь, и я не допущу, чтобы с тобой что-нибудь случилось!

— Я не готова к этому, мама. Можешь ты это понять?!

— Я понимаю! — А разве она была готова? Разве когда-нибудь кто-нибудь бывает готов убить своего ребенка? Все говорят, — это выбор. И этот выбор должна сделать женщина! Разве у нее была возможность выбирать?! Разве есть такая возможность у Дины?!

— Доченька, я понимаю! Поверь мне!

Дина покачала головой.

— Как ты можешь понять? Я хочу уйти отсюда, мама!

— Дина…

— Я не готова! Ну, пожалуйста…

Ханна чувствовала ее страх, она переживала его как свой собственный. Ее наполняли противоречивые чувства, ее просто разрывало изнутри. Что ей теперь делать? Поймет ли Дуглас, почему Дина отказалась от аборта? Поддержит ли он это решение? Нет, никогда — он это очень ясно дал понять. Так что же ей делать?..

«Боже, почему мне приходится сидеть в этой комнате? Почему мне приходится уговаривать дочь пойти на такой шаг? Потому, что я когда-то так поступила? Но ведь на этот раз этого требует Дуглас! Пусть он и заставляет ее, как меня заставлял Джерри. Они-то думают, что это так легко! О Боже, это так трудно! Они говорят, что понимают. Боже, я сама этого не понимаю! Я никогда не понимала и никогда не пойму! Неужели со мной что-нибудь не в порядке, что я не могу просто забыть того своего ребенка? А теперь мне приходится толкать Дину в этот проклятый круг! Ведь она же Твое дитя! Неужели Ты забыл, что это Ты дал ее мне? Почему Ты покинул нас?»

— Мама, — дрожа сказала Дина. Она видела, как расстроена ее мать, и не хотела еще больше все усложнять. — Можем мы сейчас уйти? Мне нужно еще немного времени, пожалуйста!

Ханна видела, как Дина смущена и напугана. Но ей не хотелось снова проходить через все это. Тем более, что она уже заплатила врачу. Почему бы быстро не закончить все это и уйти?

— Дина…

— Я не знаю, чего я хочу, мама… Просто знаю, что не готова к этому. Только не сегодня!

Ханна просто разрывалась на части. Ей придется снова говорить с Дугласом, принимать на себя всю тяжесть его гнева. Как будто это она была насильником, как будто это она ввергла их семью в пучину проблем! Как она могла помочь дочери, не превратив свою собственную жизнь в ад?!

— Ну, пожалуйста, мама! — закрыв лицо руками, Дина разрыдалась.

— Ну, хорошо, хорошо, дорогая, мы уйдем. А потом снова об этом поговорим.

И снова вернемся сюда, чтобы опять пережить это унижение…

Интересно, могут ли они выйти так, чтобы никто их не видел? А вдруг эта медсестра стоит за дверью? Тогда придется ей все объяснять. Ханна медленно поднялась и взяла дочь за руку.

Они вышли в коридор; Бренда действительно ждала за дверью. Она сделала шаг, преградив им путь.

— Теперь вы готовы?

— Боюсь, что нет, — смущенно ответила Ханна.

— А… — слегка нахмурившись, протянула Бренда. Что она может сказать, чтобы успокоить девушку? Бренда видела, что Дина собирается уходить, несмотря на уговоры матери; она не находила ни одного слова, которое могло бы убедить девушку остаться. Бренда знала, что теперь у нее снова будут проблемы. Элизабет во всем обвинит ее. И то, что она сама говорила с пациентами, уже не будет иметь значения. — Вы не хотите еще раз поговорить с мисс Чемберс?

— Ну…

— Нет, — ответила за нее Дина.

На другой стороне коридора распахнулась дверь, обе женщины вздрогнули. В коридор вышел врач и положил больничную карту на стойку справа от двери.

Ханна смотрела на него круглыми от удивления глазами.

— Джеймс? Джеймс Уайатт?

* * *

Услышав свое имя. Джеймс оглянулся и посмотрел на элегантно одетую женщину. Его обдало жаром.

— Это ты… — сказала Ханна, удивленная, но в то же время со странным облегчением.

Он натянуто улыбнулся.

— Мы давно не виделись, Ханна. — Джеймс перевел взгляд на молодую женщину, которая стояла рядом с ней.

— Это моя дочь Дина.

Джеймс протянул Дине руку. Девушка была бледна, рука у нее, как ледышка. — и она была беременна. Казалось, что она вот-вот заплачет; и только и ждет момента, чтобы убежать отсюда.

— Я знал твою мать, когда мы учились в колледже. Они с моей сестрой жили в одной комнате в общежитии.

Неужели именно эта девушка окажется его последней пациенткой сегодня? А Ханна будет стоять рядом и наблюдать за его работой?…

Ханна следила за лицом Джеймса; казалось, что он смущен и чувствует себя неловко. Врач остро чувствовал, в каком окружении они находятся; ему не очень-то приятно было встретить Ханну в такой обстановке. Джеймс прочел в ее глазах вопрос: как ты докатился до того, что работаешь в таком месте? Он почему-то почувствовал стыд, хотя и не мог понять его причину.

— Кажется, вы собрались уходить? — натянуто спросил он. Да, он работает здесь, а они пришли сюда за помощью, не так ли?

— Дину мучают сомнения.

— Понятно. Это трудное решение.

— У нее целая куча вопросов.

— Мама! Давай уйдем, пожалуйста! — Дина шагнула в сторону выхода.

Ханна взглянула на Джеймса, в ее глазах он прочел мольбу.

— Ты сможешь нам помочь, Джеймс? Можно нам поговорить с тобой… ну, об этом всем? Сама процедура, риск… В общем, ты понимаешь.

Он понял — она ожидает, что Джеймс будет с ней честным, и это поможет развеять сомнения Дины. Он взглянул на Бренду, но та уставилась в анкету, которую держала в руках — от нее помощи не дождешься. Он, конечно, понимал ее позицию. Политика руководства… Он также был не согласен с этой политикой, но Элизабет умела заставить людей выполнять свои требования.

Как бы подслушав его мысли, Элизабет выскочила из своего кабинета, остановилась и уставилась на них. Ее глаза сузились. Иногда Элизабет действовала как зверь, охраняющий свою территорию. Джеймс раздраженно обернулся и посмотрел на директора. Ему были хорошо известны ее взгляды. Элизабет была уверена, что женщинам не обязательно знать о боли и возможных осложнениях. Она считала, что такая информация только ухудшает состояние пациентов.

Джеймс никогда с этим не соглашался. Он считал, что женщины имеют право знать всю правду. Но здесь его мнение никого не волновало — тем более, что Верховный суд поддерживал точку зрения Элизабет, а не его. В большинстве случаев девушки не задавали вопросов — и проблем не возникало. Иногда вопросы были, и ему приходилось отвечать на них расплывчато. А некоторым пациенткам хотелось рассказать все в деталях — вплоть до того, что происходит с плодом во время операции!.. Почему ответственность за то, чем занимается клиника, должен нести он? Почему в этом случае ему приходится помогать девушкам принимать решение? Почему он должен смотреть в лицо правде и мучиться, работая в этом мрачном месте?

Девушка, которую он только что прооперировал, уже была здесь шесть месяцев назад. Джеймс узнал ее; ему пришлось, стиснув зубы, сдержать свои чувства и гневные слова, которые были готовы сорваться с губ. Ему пришлось напомнить себе, что он не имеет права ее судить.

Она была не первой, кто возвращался к ним для аборта; и не в первый раз ему приходилось сдерживать свой гнев. Этот гнев, как ржавчина, пожирал то сострадание, которое в нем еще оставалось.

Почему эти девчонки не использовали противозачаточные средства, которые им выдавали? Почему они не слушались советов Элизабет, не запоминали ничего из лекций по половому воспитанию, которые проводились в старших классах школ по всей стране?

С каждым годом число этих пациентов возрастало.

Бизнес процветал!

Имея такую профессию, можно было нажить целое состояние… От этих мыслей ему стало дурно. Он не видел никакого выхода и чувствовал себя в ловушке собственных принципов и причин, по которым оказался в клинике.

Дочь Ханны взглянула на него, и Джеймс вспомнил свою сестру. Красивую, испуганную и ужасно растерянную. Когда Кэролайн умерла, ей было примерно столько же лет, сколько сейчас Дине.

Почему дочь Ханны должна была прийти именно сюда? Почему не в другую клинику — в другом конце города или вообще в другом штате? Почему к нему?

— Джеймс, — тихо сказала Ханна, как будто почувствовав его мучения. — Нам нужна твоя помощь.

Вот оно!

Он взглянул на Ханну и ее дочь и понял, что не может им отказать. Наверное, если бы у них был выбор, они бы не пришли сюда.

— Мы встретимся за чашечкой кофе и обо всем поговорим.

Бренда с удивлением взглянула на него.

Джеймс проигнорировал этот взгляд. Он ответит на все их вопросы! Он не может сделать это здесь в клинике, но где-нибудь в другом месте они смогут свободно обо всем поговорить. Джеймс видел, что и женщины чувствуют себя неловко в этом продезинфицированном коридоре, где из-за дверей доносятся приглушенные стоны, а Элизабет Чемберс смотрит на них с презрением, как будто у них недостает смелости завершить начатое дело. Еще минута — и она вмешается, атакует их, чтобы сломать всякое сопротивление.

— У меня есть два часа свободного времени до начала работы в больнице, — быстро проговорил Джеймс. Он предложил им встретиться в кафе с закрытыми кабинками, где они смогут поговорить без помех.

— Я буду ждать вас там через полчаса.

На лице Ханны отразилось облегчение.

— Спасибо, Джеймс, огромное тебе спасибо. — Она обняла Дину за плечи, повела ее к выходу.

Джеймс пошел за ними, зная, что, если он их оставит, им придется столкнуться с Элизабет. Она была тут как тут — подошла к конторке, так что Дине с матерью пришлось остановиться прямо возле нее.

— Им нужно время, чтобы все обдумать, — сказал ей Джеймс. — Филлис, верни им деньги.

Филлис взглянула на Элизабет.

Джеймс с вызовом поднял бровь.

— Я только что убеждал этих леди, что мы не вынуждаем женщин идти на аборт.

— Разумеется! — холодно проговорила Элизабет; в глазах ее сверкал гнев. — Делай, что он говорит, Филлис. — Она стояла и смотрела, как девушка возвращает Ханне деньги.

Та, не пересчитывая, сунула скомканные купюры в сумку, открыла дверь и вывела Дину на улицу.

* * *

Разъяренная Элизабет набросилась на Джеймса.

— Что ты им сказал?!

— Ничего.

— Ничего?! Да они просто выскочили отсюда!

Не удостоив ее ответом, Джеймс подобрал другую анкету и пошел по коридору. Кипя от гнева, Элизабет посмотрела ему вслед. Что он о себе возомнил? Что он Бог?! Надо бы сбросить его с этого белого коня, на которого он забрался. Может, он и отличный доктор, но директор здесь она! И он ей должен подчиняться!

— Филлис, подай мне конверт вон из того ящика! — Когда конверт оказался в ее руках, она повернулась к Джеймсу. — Доктор, вы кое-что забыли!

Джеймс оглянулся.

— Что?

Она пошла к нему размеренным шагом, по дороге открывая конверт. Смерив его ледяным взглядом, протянула ему чек.

— Вот это, — сказала она.

У Джеймса снова задергалась щека. Элизабет саркастически улыбнулась.

— Он вам не нужен? Ведь вы же его заслужили!

Джеймс взял чек, сложил его пополам, сунул в карман.

Элизабет оценила выражение его лица.

А теперь возвращайтесь к работе, доктор! — Удовлетворенная достигнутым эффектом, она повернулась и пошла в свой кабинет.