Исподнее чародея было обнаружено в картонном чемоданчике, плававшем в пруду с затхлой, стоячей водой где-то на окраине Майами. Сколь бы важным ни оказалось данное открытие – ведь не исключено, что оно могло изменить судьбу всех и каждого из нас, – но это не тот случай, чтобы начинать с него наше повествование.

В чемоданчике наряду с волшебными вещицами, которые никак нельзя обнародовать, находились также страницы – и клочки таковых, – вырванные из путевого дневника, который Джон Пол Зиллер вел во время своих странствий по Африке. Или все-таки это была Индия? Дневник начинался так: «В полночь арабский мальчонка приносит мне вазу с белыми финиками. У него золотистая кожа, и я пытаюсь примерить ее на себя. Она не помогает от москитов. И от звезд. Грызун экстаза поет у края моей постели». А дальше идет следующее: «Утром повсюду видны следы волшебства. Какие-то археологи из Британского музея обнаруживают проклятие. Туземцы неутомимы. Носорог утащил девушку из соседней деревушки. Мерзопакостные пигмеи грызут подножие тайны». Такое вот было начало дневника. Но не начало этого повествования.

Ни ФБР, ни ЦРУ ни в жизнь не опознать содержимое чемоданчика как вещи, принадлежащие Джону Полу Зиллеру. Однако нежелание спецслужб определять эти вещички – либо бюрократическая формальность, либо тактическая уловка. Господи, да кто же еще, кроме Зиллера, стал бы носить жокейские бриджи, пошитые из кожи древесных лягушек?

В любом случае давайте-ка не будем попусту слоняться по арене жареных фактов. Несмотря на агентов кризиса, которые диктуют набросок этого повествования, несмотря на стремительный дух времени, постоянно напоминающий о себе, несмотря на всемирную моральную конструкцию, опасно балансирующую над нами, несмотря на то что автор этого документа не является ни журналистом, ни ученым, и хотя он отчетливо понимает потенциальную историческую важность собственных слов, он не горит желанием позволить объективности столкнуть его со столпа его собственной точки зрения. А в фокусе его зрения находится – невзирая на обилие иных событий – девушка, девушка по имени Аманда.

– Мне нравятся всего три вещи, – воскликнула Аманда, пробудившись из своего первого долгого транса, – бабочки, кактусы и Бесконечный Кайф!

Позднее она расширила список, добавив грибы и мотоциклы.

Прогуливаясь одним довольно теплым июньским утром по своим кактусовым садам, Аманда наткнулась на старого индейца племени навахо. Он рисовал на песке какие-то картины.

– Каково назначение художника? – потребовала Аманда ответа у талантливого, хотя и незваного гостя.

– Назначение художника, – ответил старый индеец-навахо, – дарить людям то, чего им не может дать жизнь.

Однажды в свирепую грозу Аманда забеременела.

– Так это была молния или все же любовник? – слышала она иногда вопрос, погружавший ее в глубокие раздумья.

Когда у нее родился сын с молниями в глазах, люди перестали считать ее придурковатой.

Нарядясь в желтую бархатную тунику, собранную в поясе зелеными скарабеями, с гирляндой голубых японских ирисов на шее и привязанным к спине младенцем, пускавшим пузыри, Аманда обычно разъезжала на мотоцикле по лужайкам в поисках редких разновидностей бабочек. В один бесконечный весенний день она случайно наткнулась на небольшой цыганский табор, который остановился на отдых под ивой.

– Вы не откроете мне что-нибудь из тайн природы моего истинного бытия? – спросила Аманда, решив, что цыгане знают толк в таких искусствах.

– А чем ты отплатишь нам за это? – поинтересовались цыгане.

Аманда опустила свои длинные ресницы и нежно улыбнулась:

– Устами я подарю вам радость.

На том и порешили. После того, как она добросовестно ублажила своими устами четырех мужчин и двух девушек, цыгане сказали Аманде:

– Ты по своей природе очень любопытна.

И отправили ее восвояси.

На день рождения отец Аманды (мужчина грузный, если не тучный) подарил ей циркового медведя. Медведь понимал только по-русски, тогда как Аманда говорила только по-английски и по-цыгански (хотя ей и были ведомы несколько диалектов североамериканских индейцев, но на людях она ими не пользовалась). Так что цирковое представление состояться никак не могло. Что же делать?

Аманда подружилась с медведем. Она пекла для него вкуснейшие пирожки. Она чесала ему за ухом, кормила апельсинами и сандвичами, поила «Доктором Пеппером». Постепенно мишка стал показывать трюки по своей воле. Он танцевал, когда Аманда играла ему на крошечной гармошечке-концертино. Он катался на ее серебристом мотоцикле. Он удерживал на носу сразу три крокетных шара и курил тоненькие сигары.

Однажды в город, неподалеку от того местечка, где жила Аманда, приехал человек из Московского цирка. По просьбе ее отца он пришел посмотреть на медведя. Гость гаркнул косолапому команды на русском, но тот даже ухом не повел и в конце концов перевернулся на своем коврике и заснул.

– Этот драный медведь не поддается дрессировке, – пожаловался гость из советского цирка. – Честно говоря, потому-то мы его и продали.

В то лето самым грандиозным проектом Аманды стало создание Оранжереи Бабочек. Поскольку у многих мотыльков очень короткий срок жизни, обитатели этого новоиспеченного учреждения постоянно менялись.

У подножия водопада Аманда построила шалаш из ивовых прутьев и черного войлока. Внутри она набросала горы мягких цветастых подушек и, раздевшись до трусиков и бисерных бус племени Черноногих, впала в транс.

– Я определю, как можно продлить жизнь бабочек, – объявила она перед этим.

Однако пробудившись через час, Аманда улыбнулась загадочной улыбкой.

– Жизнь бабочки длится ровно столько, сколько необходимо, – сообщила она.

Стоял нежный, напоенный солнечным светом октябрьский день, когда кажется, будто мир состоит из причудливой смеси шалфея, полированной меди и персикового бренди. Отец Аманды, отдуваясь, направился пешком по опавшей листве, репейнику и беличьим следам прямиком к горе Бау-Вау. Здесь в устье пещеры, в которой обитали полчища летучих мышей, он и увидел свою дочь, которая о чем-то негромко и ласково беседовала с Придурком.

Отец испытал противоречивые чувства: и облегчение, и удивление.

– Ты жутко простыла, Аманда, – проворчал он. – Я-то думал, что ты уехала в город к доктору, однако мне сказали, что слышали в лесу рев твоего мотоцикла.

– Я пришла сюда повидаться с Ба-Ба, – ответила отцу Аманда. – Он открыл мне тайные значения моей лихорадки и глубинный смысл моего чихания.

– Когда болеешь, разумнее всего обратиться к врачу, – настаивал отец.

Аманда одарила отца любящей улыбкой и, замолчав, продолжила вышивать на своем плаще дракона.

Покраснев, Придурок встал на ноги и, почтительно сняв с головы видавший виды серый берет, уставился себе под ноги.

– Логика дает человеку то, что ему нужно, – заикаясь, пробормотал он. – Волшебство дарит ему то, чего ему недостает.

Проснувшись однажды утром после безумной грозы, Аманда обнаружила у себя на ладони странную надпись, одно-единственное «слово», начертанное буквами какого-то неизвестного алфавита.

Все время, пока она выполняла упражнения йоги, пока завтракала в садовом павильоне-пагоде вареной лососиной и клубникой со сливками, пока занималась астрологическими вычислениями на берегу ручья, она продолжала размышлять над таинственной надписью. Она анализировала ее, весело кувыркаясь вместе со своим младенцем на траве, напряженно думала о ней за обедом из лягушачьих лапок и кокосового молока, и даже днем, когда кружила по водам озера в своей оранжево-фиолетовой лодке и в ее голове звучал хор восьми пейотовых «кнопочек», она зондировала эту тайну – хотя, по правде говоря, надпись стала казаться ей скорее забавной, нежели таинственной.

На следующий день – надпись по-прежнему оставалась у нее на руке – она провела изыскания в Библиотеке Антропологических Устремлений. Тщетно. Она отправила фотокопии загадочной надписи молодым еврейским ученым, которые были влюблены в нее. Она двенадцать раз пыталась расшифровать ее во время транса. Письма с мольбой о помощи написала она в Министерство Эзотерических Знаний, в Отдел Древних Ощущений.

Она так никогда и не узнала, что означает эта надпись, хотя много лет спустя как-то вечером в армянском ресторане один очень старый музыкант только раз глянул на ее ладонь, протянул Аманде тяжелый железный ключ и убежал через пожарный вход.

– А во что ты веришь? – строго спросил у Аманды приходский священник.

Аманда оторвала взгляд от хитиновой скорлупки какого-то жука, на которую она акварелью наносила миниатюрное изображение.

– Я верю в рождение, совокупление и смерть, – ответила она. – Совокупление состоит из рождения и смерти, а смерть – это всего лишь форма рождения. В любом случае я родилась девятнадцать лет назад. Когда-нибудь я умру. Сегодня я скорее всего буду совокупляться.

Так и случилось.

Рождение, совокупление и смерть. Прекрасно. Однако, по правде говоря, было еще две вещи, в которые Аманда твердо верила. А именно: волшебство и свобода.

Только вера в волшебство могла объяснить природу ее татуировок. Не будь Аманда действительно свободной женщиной, она бы ни за что не согласилась покрыть себя татуировками – в такой манере и на такой части тела.

– Хотя в мире существует сто пятьдесят тысяч видов бабочек и мотыльков, в Соединенных Штатах можно обнаружить лишь двенадцать тысяч видов. Это слишком мало.

На берегу ручья Аманда самым серьезным образом беседовала с компанией, состоявшей из мадам Линкольн Роуз Гуди, библиотекаря и натуралиста, Молнии Дымовой Трубы, старого знахаря из племени апачей, провидца-торчка Ба-Ба (обитатели городка прозвали его Придурком), ее младенца-сына, двух собак, циркового медведя, черепахи, а также Станислава, семнадцатилетнего польского князя в изгнании и одновременно певца, исполнителя рок-н-ролла, который в настоящее время за ней ухаживал.

Угостив своих друзей печеньем из желудевой муки, козьим сыром, джемом из крыжовника и напоив их мятным чаем со льдом, Аманда восседала в позе лотоса на пеньке; остальные расположились на траве у ее ног. На ней была блузка в стиле «фолк», кружевные трусики и бисерные бусы племени Черноногих. Как я уже говорил, разговор она вела в самой что ни на есть серьезной манере.

– Ни один американец не видел Голубого Призрака, если, конечно, ему не посчастливилось бывать в Колумбии, близ изумрудных копей Муззо, – посетовала Аманда.

– Это, должно быть, Morpho cypris, – жизнерадостно предположила мадам Гуди.

– Да, – кивнула Аманда. – На нашем континенте нет ничего, что могло бы сравниться с лазурным блеском крыльев этого восхитительного создания. А теперь подумайте о бабочке «мертвая голова» с ее окаймленным лунной позолотой тельцем, которая фактически разворовывает мед в ульях южной Европы. Представьте себе также, друзья мои, прекрасного шелковистого махаона, что подобно цветку украшает кроны деревьев Новой Гвинеи, вспомните еще и…

– Это – Acherontia atropos и Papilio codrus medon, – прервала ее мадам Гуди.

Аманда одарила пухленькую коротышку-библиотекаршу пронзительным взглядом и собралась уже было сказать: «Мадам Гуди, мне совершенно наплевать на то, как все эти бабочки называются по-гречески», однако вместо этого приветливо улыбнулась, а сама подумала: «Ученые такие зануды, а эксперты никогда не понимают истинного состояния вещей. Увы, им ничего другого не остается – такова их роль». Хотя она ничего не сказала, но все же дала понять, что ее интересует именно красота и загадочность бабочек, а не их место в научной классификации.

– Вам известно, что орнитоптера Брука настолько велика, что на Суматре ее очень часто принимают за летящую птицу? Вы только представьте себе, как было бы восхитительно, если бы и на наших родных лугах мы бы иногда вздрагивали, услышав хлопанье ее крыльев, черных, как бархат, и зеленых, как шпинат?

– Ornithopteria brookiana… э-э-э… орнитоптера Брука, – сообщила мадам Гуди, – обитает в тех местах, которые издают зловоние урины. Твой малыш, – показала она на малолетнего сына Аманды, – уже прилагает все усилия к тому, чтобы Птичье Крыло чувствовала себя здесь как дома.

Аманда хихикнула.

– А еще мне хотелось бы увидеть тропических кастнид…

– Мужские особи этой разновидности очень неуживчивы, – предостерегла ее мадам Гуди.

– …чтобы они порхали среди орхидей моего отца, – закончила свою мысль Аманда. – Атакже во всех садах и парках.

Итак, Аманда изложила собравшимся свой план.

Рок-группа Станислава под названием «Капиталистическая свинья» скоро отправляется на международные гастроли. Аманда свяжется с зарубежными натуралистами и коллекционерами, которые во время полуночных встреч в тайных рощах и приморских портовых кабачках передадут Станиславу и его товарищам-музыкантам яйца и личинки экзотических мотыльков. Музыканты спрячут их в своих инструментах – в корпусах гитар, барабанов и усилителей. Во имя обогащения энтомологических ресурсов Америки им придется выступить в роли представителей самой древней на Земле профессии – контрабандистов.

Сказано – сделано. Однако замыслам Аманды, увы, не суждено было осуществиться: работники таможенной службы в аэропорту имени Кеннеди обнаружили и конфисковали благороднейший контрабандный груз. Все до единого участники «Капиталистической свиньи» угодили за решетку. Почти мгновенно всю страну облетел слух о том, что яйца бабочек – наикрутейший и наиулетнейший наркотик. Леса и поля заполонили целые орды лиц, мало похожих на профессиональных энтомологов. Неожиданно увеличился спрос на сачки, увеличительные стекла, пинцеты и прочие приспособления этой нежнейшей отрасли зоологии.

– Моя дорогая Аманда, – отчеканил семейный адвокат. – До моего сведения дошел прискорбный факт – тебя чрезвычайно часто видят в обществе крайне сомнительных личностей.

Стряхнув пепел с галстука адвоката, Аманда скорректировала его суждение:

– Такого понятия, как сомнительная личность, не существует. Просто некоторые люди требуют большего понимания, чем все остальные.

– Моя дорогая Аманда, – осмелился произнести ее отец (он был мужчина грузный), – хоть я и не разделяю старую истину, что место женщины – на кухне, все же, по-моему, замечательно, когда девушка стремится овладеть тонкостями кулинарного искусства. Однако я без особой радости для себя узнаю, что ты приобрела широкую известность умелого пекаря исключительно благодаря качеству твоих хлебцев с марихуаной. Вообще-то я понимаю, что тебя иногда называют «Бетти Крокер андеграунда». Что я скажу нашим родственникам и друзьям?

– Пусть отведают пирога, – ответила Аманда, великодушно взмахнув рукой.

Аманда устроилась в качестве ясновидящей в «Индо-Тибетский цирк» и «Оркестр цыганского блюза гигантской панды», которые в те дни гастролировали по Тихоокеанскому побережью. Человеческий зародыш во чреве Аманды в ту пору не превышал размерами карманные часы, но уже ощутимо упирался ей в мочевой пузырь. Колесившие по сто первому хайвэю артисты часто останавливались на заправочных станциях, но отнюдь не для того, чтобы «заправиться горючим по самую крышку».

Это вовсе не раздражало Аманду. Ведь она придерживалась той теории, что вода изобрела человеческие существа в качестве средства для транспортировки себя из одного места в другое.

Аманда предсказывала будущее при помощи карт Таро. При этом она сверялась с книгой «И Цзин». Еще она практиковала хиромантию. Однако главной ее обязанностью на гастролях бродячего цирка было давать советы на будущее, находясь в состоянии «бодрствующего» сна, в который она впадала одновременно с трансом. За это те, кто желал узнать свое будущее, обычно платили ей по 4 доллара 98 центов. Но для самой Аманды роль медиума отнюдь не сводилась лишь к способу заработать деньги, как то могло бы показаться на первый взгляд.

Начиная с первых дней полового созревания, она чувствовала себя способной улавливать еле различимые вибрации того участка коллективного сознания, который мы называем духовным миром. Сделавшись старше и опытнее, она обнаружила, что ей легче других удается впадать в транс. Сами трансы стали для нее более обстоятельными и продолжительными. Короче говоря, она делала вид, будто до определенной степени способна контролировать их. Однако поскольку медиумизм никогда не относился к числу точных наук, то для Аманды это было риском чистой воды. Бывали случаи, когда уловить вибрации ей не удавалось, так же как имели место случаи, когда она улавливала их неправильно либо они вообще выходили у нее из повиновения.

Например, одним сырым и теплым вечером в Санта-Барбаре – как раз накануне разрушительной грозы – Аманда внезапно утратила контакт с «голосами», вещавшими ее устами о семейных проблемах хорошо одетой клиентки. После минуты затишья и невнятного лепета она пустилась в то, что, без всякого сомнения, можно было бы назвать философским дискурсом.

– Самое важное в жизни – это стиль. Тот есть стиль существования – типичный образ чьего-либо поведения – является самым важным, наиважнейшим. Потому что, если человек определяет себя по деяниям своим, то стиль определяет его вдвойне, ибо стиль и описывает деяние.

Аманда продолжила эту мысль.

– Смысл в том, – наконец произнесла она, – что счастье – это познанное условие. А поскольку его познают и оно способно к порождению самого себя, то его продолжение не зависит от внешних обстоятельств. Это проливает довольно ироничный свет на содержание. А также подчеркивает главенство формы, стиля.

После почти часового монолога она так подвела итог сказанному:

– Именно содержание или скорее ощущение содержания заполняет пустоту. Но одного содержания недостаточно. Именно форма, стиль придает содержанию способность овладевать нами, управлять нашими поступками. Именно стиль делает нас неравнодушными.

После чего клиентка, терпеливо выслушав эту речь, огрела Аманду сумочкой по голове и потребовала назад свои 4 доллара 98 центов.

Примерно тринадцать месяцев назад Джон Пол Зиллер женился на беременной цыганке, приобрел двух подвязочных змей, муху цеце и открыл на автостраде Сиэтл – Ванкувер придорожный зверинец. Змеи являли собой ничем не примечательные образчики пресмыкающихся. Муха цеце и вовсе оказалась неживой. Цыганка на деле обернулась особью женского пола наполовину ирландского, наполовину пуэрториканского происхождения. Беременность ее тоже продлилась недолго – случился выкидыш. Дело в том, что однажды ночью, вооружившись фонариком, купленным в магазине, торгующем излишками армейского снаряжения, она, чтобы накормить змей, отправилась в заросли кустарника ловить мышей и свалилась в яму.

Тем не менее в конечном итоге и брак Зиллера (второй по счету), и его коммерческое предприятие (первое в его жизни) самым удивительным образом удались. Еще до появления Тела он имел в лице жены и зверинца оригинальный придорожный аттракцион.

Как читатель, должно быть, уже догадался, «цыганкой», которую взял себе в жены мистер Зиллер, была Аманда – в ту пору ей было двадцать лет, и она во второй раз заметно округлилась по вполне понятным физиологическим причинам. Для тех, кто привык смаковать сомнительные «факты» романтической любви, будет предпринята попытка сообщить подробности встречи, ухаживания и свадьбы. Однако сначала в интересах экспозиции -

биографическая справка

Джон Пол Зиллер родился в Конго. Вот и все. Родился именно там, а не где-то еше. Когда ему исполнился год, родители-миссионеры вернулись в Америку. И Джон Пол провел остаток своего детства в доме приходского лютеранского священника в Олимпии, штат Вашингтон. Но родился он в Африке. В этом и заключалась разнииа. После того как в Олимпии начали крутить первый фильм о приключениях Тарзана, Джон Пол стал бывать на каждом сеансе, сидя на первом ряду вместе со своими маленькими друзьями. При этом он громко сообшал им: «А я в этих джунглях родился. Я только и делал, что раскачивался на этих лианах!» Ни один мальчишка из соседних домов не мог играть в Джима из джунглей или в Тима Тайлера, не наняв – за плату в виде резиновых мячиков – консультантом Джона Пола. Он мог описать яд, которым пигмеи смачивали наконечники своих стрел, он знал что слово «симба» на языке суахили означает «лев». Тот факт, что все эти сведения он почерпнул из библиотечных книжек, которые жадно глотал, как печенье, не имел никакого значения. Он ведь действительно родился в джунглях.

Перейдя в среднюю школу, большинство детишек в Олимпии перестали играть в Тарзана. Очевидно, Джон Пол тоже перестал. Возможно, он не был похож на своих сверстников, однако аутсайдером в классе он тоже не был. Он был лучшим из всех ударников школьной группы, игравшей на танцульках. А еше он получал хорошие оценки, особенно по рисованию (эти маски, которые он вырезал, были просто жуткими). Хотя ростом Джон Пол вымахал выше шести футов, в баскетбол он не играл, и порой его явная нелюбовь к состязательным видам спорта вызывала физические нападки со стороны одного спортсмена-амбала, усомнившегося в его «патриотизме». Однако его половозрелость никогда не подвергалась сомнениям. Он был первым из своего окружения, кто имел мужество нанести визит Большой Рут в Абердине (где, как ему говорили, за законную таксу в пять долларов можно получить все, что только можно), а также стал первым из мальчишек, кто «перешагнул порог» с Элизабет Ли Франклин, тем самым положив начало ее долгой и плодотворной карьере. Подвиги подобного рода гарантировали ему популярность среди ровесников мужеского пола. А у девушек? Скажем так, Джон Пол был строен, загадочен, достаточно образован и удостаивался заочно таких вот признаний: «Мам, он лучше любого ударника, таких, как он, я не слышала даже по радио!»

Если принять его любовь к музыке и скульптуре как нормальную, то тогда единственной отличительной чертой Джона Пола можно считать некий гипертрофированный романтизм, который осенял его, как бога осеняет сияние. Он был мечтателем, развлекавшим себя экзотическими видениями – видениями из числа тех, что он воспринимал как связь с иным бытием, возможно даже, с иным временем.

– Джон Пол, отчего ты такой дикарь? Неужели потому, что твой отец проповедник? – спросил его воспитатель, застукав за распитием пива на школьном вечере.

В глазах Джона Пола блеснул хитроватый огонек.

– Это у меня в крови, мистер Ярбер. Когда я появился на свет, барабаны киву рокотали всю ночь напролет, а мой послед сожрали гиены, – ответил он.

Вскоре по окончании школы Джон Пол получил страховку за своего покойного отца (к счастью, старый приходской священник не воспринимал свои проповеди типа «Бог даст вам все» столь буквально, чтобы игнорировать нужды человека в Этой Жизни) и отправился в Париж «изучать искусство». В следующий раз Олимпия увидела его спустя три года, когда он появился там с совершенно немыслимыми усами и юным бабуином на поводке.

«Индо-тибетский цирк» и «Оркестр цыганского блюза гигантской панды», будучи несколько неортодоксальной труппой, часто возбуждали недовольство полицейских, пасторов и дамочек с поджатыми губами – всех этих бдительных граждан, усматривавших в экзотических украшениях гастролирующего артистического люда проявление некоего неназванного заговора, имеющего целью подрыв их политико-моральных устоев. Однако в результате сладких речей их менеджера, незамысловатой дипломатии и денежных подношений артистам было позволено продолжать выступления (как говорят), и, в общем и целом, уважаемые граждане, как писали рецензии на их представления, обычно соглашались с тем, что хотя все это довольно таинственно и непонятно, но вместе с тем, несомненно, носит развлекательный и даже просветительский характер и вряд ли обратит юных зрителей в коммунистическую веру или сделает из них отчаянных головорезов.

Поэтому, несмотря на то что труппа частенько просиживала в бездействии по причине действия механизмов закона и праведности, она до поры до времени искусно избегала лобовых столкновений с властями. А случилось это в Сакраменто, в середине августа. Хотя свидетельства правительственного вмешательства практически отсутствовали, кое-кто утверждает, что распоряжение исходило лично от знаменитого губернатора Калифорнии. Впрочем – не важно. Наезд на артистов, чье бы подстрекательство за сим ни стояло, все-таки имел место. После того, как всех до единого циркачей бесцеремонно окружили, оскорбили и самым тщательным образом обыскали (девушкам даже обшарили вагины на предмет запрятанных там стеклянных пузырьков с наркотиками), восьмерых из них бросили за решетку по обвинению в хранении наркотиков. Хотя, сказать по правде, обнаруженное полицией вещество наркотиком отнюдь не было – обычная легонькая кайфовая марихуана, – но закон довольно небрежен в установлении истинных фармакологических различий.

Человек сорок артистов, избежавших ареста – среди них и Аманда с сыном-младенцем, – перебрались в глухое местечко на берегу реки Сакраменто, в нескольких милях от города. Там они, подобно первым американским поселенцам, поставили в круг свои серебристые молочные фургоны, звездно-полосатые микроавтобусы марки «Фольксваген», мотоциклы и разрисованные таинственными изображениями грузовики-панелевозы марки «Додж». Две недели они пировали, танцевали, плавали, ловили рыбу, читали, отдыхали, репетировали свои цирковые номера и ожидали суда над своими товарищами. Когда мадам Фемида вынесла свой вердикт, она оказалась дамой не такой уж и хищной, как они опасались. Двоих отпустили на свободу за недостатком улик, четверых подвергли штрафам и условному наказанию. Однако двое других оказались рецидивистами и получили сроки тюремного заключения по пять лет каждый. Один из них был рабочим сцены, и менеджер цирка с легкостью нашел ему замену в лице молодого безработного ковбоя из тех, что бесцельно слонялись по берегам Сакраменто близ разбитого артистами лагеря. Что касается второго, то, к несчастью, заменить его оказалось довольно трудно. Это был ударник Палумбо, который получил свой предыдущий срок за контрабанду куколок бабочек в корпусе басового барабана. Чтобы лупить по ударной установке в «Оркестре гигантской панды», разбираться в традициях блюз-рока было мало. Надо было также обладать музыковедческими знаниями и способностями к полиритмии, дабы принимать посильное участие в плетении эзотерических и эклектических тканей, на которых специализировался оркестр.

Поскольку в течение ближайших нескольких недель в Орегоне и Вашингтоне цирк ожидали хорошие сборы – а если артисты надеялись к концу сезона неплохо заработать, надо было точно выдерживать гастрольный график, – менеджер и руководитель оркестра вытащили из окружавшего лагерь кольца самое пригодное для передвижения транспортное средство и отправились в Сан-Франциско на поиски подходящего ударника. День шел за днем. Случайным путешественникам, державшим курс на север и намеревавшимся сделать остановку у циркового табора, вручалось послание: «Пока никаких изменений». На десятый день, в разгар запоздалого общего завтрака, состоявшего из жареных грибов-дождевиков (Lycoperdon gemmatum, как наверняка назвала бы их мадам Линкольн Роуз Гуди), йогурта и заваренного из свежих сосновых иголок чая, в лагерь вернулась покинувшая заградительное кольцо машина, сияя из обоих окон пассажирскими улыбками.

– Мы нашли ударника!

– Боже всемогущий, теперь у нас есть ударник!

– А вы знаете, кого мы откопали?

– Ринго Старра? – спросил кто-то с набитым грибами ртом.

– Джона Пола Зиллера, – расцвел в улыбке менеджер. – Он присоединится к нам дня через два-три.

Вокруг костра, на котором готовился завтрак, поднялся громкий шум. Многие артисты впали в возбуждение, другие испытали недвусмысленное изумление. Аманда, например, была уверена в том, что где-то что-то слышала о новом ударнике, но не могла сразу припомнить, как же он выглядит.

Вообще-то через неделю каждый мужчина, женщина или ребенок во всем цивилизованном мире уже знали имя Зиллера и кто за этим именем стоит. Однако в тот момент, следует признать, Зиллер был для всех абсолютно никем. Таким образом, автору этих строк требуется дополнение в виде

биографических сведений

I

ПРОФЕССИЯ____________________. В графах (____________________) миллиардов самых разных анкет (похожих друг на друга, как однояйцовые близнецы) западный человек оставляет наиважнейшие сведения о том, кто он и чем занимается; из крохотных пустых клеток (____________________) он возводит здание фактов собственной личности. На всех этих бланках – налоговых декларациях, прошениях о получении кредита, закладных, свидетельствах о расторжении брака, страховых полисах, экзаменационных ведомостях, заявлениях о приеме на работу, данных о переписи населения, в полицейских регистрационных журналах, документах об аренде, паспортах, медицинских картах и так далее (несть им числа), – так вот в верхней части этих бумаг и по соседству со свободным местом, отведенным для таких кардинальных разведданных, как ИМЯ ____________________, АДРЕС____________________ПОЛ____________________, и СЕМЕЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ____________________, примостилась графа длиной около дюйма и высотой около четверти для признания в вашей ПРОФЕССИИ____________________. Даже Джону Полу Зиллеру, который в отличие от большинства людей не слишком зациклен на традиционных моделях поведения, время от времени приходилось заполнять всяческие документы. И когда Зиллер доходил до графы ПРОФЕССИЯ____________________, он неизменно писал «чародей».

Как читатель в скором времени узнает, какой бы денежный эквивалент затраченного труда ни причитался Зиллеру (до открытия придорожного зоопарка), он получал его благодаря своим артистическим деяниям: визуальным и/или музыкальным. И несмотря на то что в искусстве не так уж мало волшебства, особенно в том, как его практиковал Зиллер, следует признать, что, называя себя чародеем, Джон Пол выражался, так сказать, образно и – нельзя не согласиться – претенциозно. И все же, изучая жизнь Зиллера – как это некоторые делали последние несколько дней, – приходишь к заключению, что понятие «чародей» применимо для обозначения его деятельности не хуже названий любых других профессий. В конце концов, подтверждением служит хотя бы тот факт, что вчера один из агентов UPY, говоря о беглеце, выразился о Зиллере следующим образом: «Если понадобится взять за жопу этого сраного чародея, мы перевернем вверх тормашками всю страну».

II

Зиллер и без того никогда не был плодовитым скульптором, а последние несколько лет вообще не выставляет свои творения. Однако редкая статья, посвященная авангардному искусству, обходится без упоминания его вклада в это святое дело. То, что авторы вышеозначенных опусов редко приходят к единому мнению относительно его новаторской роли в искусстве, лишь подтверждает значимость его творчества.

Шедевром Зиллера было Невибрирующее Зрелище Астрологического Купола Додо; вряд ли на сей счет имеется иное мнение. Когда скульптура была торжественно открыта в музее американского искусства Уитни, она моментально принесла безвестному начинающему творцу скандальную славу, подобную той, которой удостаиваются старлетки, когда им ловко удается украсть лавры у стареющей кинодивы. Творение Зиллера приветствовали как tour de forse и осыпали проклятиями за скандальность. Одни критики опасались признать его, другие опасались не признать. Когда журналистка «Нью-Йорк таймс» пришла в мастерскую Зиллера, чтобы взять у него интервью, ее встретил практически голый, дикарского вида молодой человек, который прервал игру на глиняной флейте лишь для того, чтобы заявить – данная комплексная электрохимическая композиция выполнена его ручным бабуином.

III

Знаменитая галерея Джанстелли первой устроила выставку работ Зиллера – собрание Мистических Космических Аппаратов. Это были фибергласовые пирамидки и конусы (в форме вулкана) высотой около пяти футов. Некоторые из них были обтянуты шкурками ядовитых рептилий, другие украшены перьями маленьких серых птичек. Часть покрыта полупрозрачной краской, белой и розовой, местами из внутренностей фибергласа выпирали словно заиндевелые геморроидальные шишки или детали конструктора, тусклые электрические лампочки. У основания каждого экземпляра была приклепана небольшая латунная табличка с надписью: «При правильном просмотре температура внешней поверхности аппарата может достигать 2000 градусов по Фаренгейту. При этой температуре технологии Старых Мастеров невозможны».

IV

«Галерея Джанстелли с гордостью представляет выставку Изготовленных Вручную Окаменелостей, созданных Джоном Полом Зиллером, который недавно вернулся из путешествий по Африке (или все-таки это была Индия?)».

Из слоновой кости, алебастра и оникса художник сотворил копии важных археологических находок: челюсть доисторического обитателя Явы, осколки черепа древнего человека из Мармеса, кости, найденные в Танганьике. Зиллер предпочитал выставлять свои творения на всеобщее обозрение наполовину торчащими из куч песка или грязи, которые он наваливал на пол галереи. На парочку наиболее впечатляющих экспонатов (с золотым покрытием) выливалось несколько бочек свежих помоев. Самый большой экспонат был погребен под грудой отбросов, которые Зиллер собирал на тропинках для верховой езды в централ-парке. Вполне естественно, что по прошествии некоторого времени выставка начинала притягивать к себе не только зрение и осязание, но – разнообразия ради – и обоняние.

V

Пока Зиллер эпатировал мир визуального искусства своими окаменелостями, аппаратами, какашками Будды с после-лунной подсветкой и яшмовыми прутиками (необходимыми для поиска затерянного континента My), его слава классного ударника продолжала виться цепким плющом по невидимым стенам музыкального андеграунда.

В те дни он исполнял джаз, главным образом в его афро-кубинской разновидности. Столь незаурядны были способности Зиллера, что его с радостью приглашали на джем-сейшены супер-джазменов в Нью-Йорке, и он иногда оказывался на концертах в таких знаменитых клубах, как «Half Note», «Five Spot» и «Village Gate», где барабанил в стиле бата, используя для пущего оркестрового эффекта африканскую арфу. После того как он, по слухам, отклонил несколько предложений играть в первоклассных составах, в музыкальных кругах вновь возник к нему интерес, тем более что кто-то обмолвился, будто Зиллер собрался организовать собственную группу. Золли Абрахам, который одновременно был и промоутером джаза, и писал о джазе книги, нанес Зиллеру визит, имея на руках план, состоявший из двух пунктов: (1) он заключает контракт с группой Джона Пола на гастроли по кампусам Новой Англии, и (2) он напишет для журнала «Данбит» статью о намерениях новой группы. Стоял теплый осенний день, и Зиллер вместе со своим бабуином восседал перед открытым окном на пестрой нигерийской подушке, поглощая сливы и вслушиваясь в доносившиеся с улицы звуки. В воздухе висел запах угля. Услышав предложение Абрахама, Зиллер, усы которого были перепачканы соком желтых слив, ответил:

– Джаз имел ту же форму, что и замочная скважина, и поэтому легко проникал через нее. Блюз был тощим и привык к страданиям и поэтому тоже с легкостью доходил до слушателя. Но вот рок подобен колбасе и потому застрял в прижатом к земле среднем ухе.

Оскорбленный в лучших чувствах Абрахам хлопнул дверью, после чего сообщил всему джазовому товариществу, что Зиллер тронулся умом и продался рок-н-роллу.

Утром, в День Труда, под солнечными лучами цвета бананового пюре, Аманда загорала на берегу реки Сакраменто, беседуя со своими лучшими друзьями из Индо-Тибетского цирка. Это были Почти Нормальный Джимми и Молния Дымовой Трубы. Почти Нормальный Джимми – крепкий рыжий парень с носом, как у моржа, и усами цвета бычьей крови, уныло свисавшими как будто под тяжестью очков, в которые были вставлены стекла толщиной с кубик льда, – являлся одновременно менеджером цирка и инспектором манежа. Администратор милостью божией, Джимми был другом детства Аманды. Он заново подружился с ней после того, как бросил Школу бизнеса при Аризонском университете, чтобы стать менеджером и продюсером группы «Капиталистическая свинья». Именно он, яростный рыжеволосый спорщик, страшно близорукий, и познакомил Аманду со Станиславом. И именно он отыскал работу для злополучного ударника Палумбо после того, как Станислава депортировали из Штатов, а «Капиталистическая свинья» распалась и прекратила свое существование.

В свои семьдесят три года Молния Дымовой Трубы все еще мог исполнять танец, который резко понижал температуру крови даже самых хладнокровных белых американцев. На арене цирка, освещенной лишь костром из сухого хвороста, старый индеец обычно надевал наряд Призрака. Изготовленный из выкрашенной в синий цвет оленьей кожи, он был разукрашен огненными птицами и огромными белыми звездами (этот орнамент первый владелец рубашки придумал, впав в состояние прозрения). После чего Молния Дымовой Трубы начинал свой номер – скрупулезно, до мельчайших движений продуманный танец, движения которого символизировали историческую судьбу его народа, вызывая в памяти как славные, так и горькие страницы истории апачей, победы племени и позорные унижения; он завывал койотом, клацал подобно бобру измазанными соком пейота зубами; он выгибал спину подобно столовой горе, он вдавливал в песок пальцы ног, изображая зарю земледелия, он горестно стенал подобно долгой зиме; он смеялся подобно устью реки; словно охотник, высматривающий добычу, своими острыми как наконечники стрел глазами он стрелял по рядам зрителей. А те, прикованные к позорному столбу врожденной вины, обычно сидели, оцепенев от ужаса. В мыслях они то неспешно гребли по глади тихого озера меж вековых сосен, то пришпоривали коня вдоль изгиба каньона, но всякий раз тропинки, такие чистые и милые, вели к месту кровавой бойни. Дым крошечного костерка, который всякий раз разводил танцор, спиралью струился ввысь, процеживаясь сквозь лихие вестерны, грошовые книжонки, электронно-лучевые трубки телевизоров и юнгианскую память. Кровожадными метафорами он щипал зрителям глаза, словно то был дым ружей и дым факелов, что вился над прерией, где только что закончилось очередное побоище; на угольях воспетого историей геноцида он поджаривал зрительские сердца. Внезапно барабанная дробь обрывалась, и индеец замирал, словно скульптура из красного дерева, оборвав свой танец на самом пике его демонической мощи, чтобы выкрикнуть на трикстерской тарабарщине «Хи-нисва-вита ки ни!», а затем взвыть на безупречном английском: «Мы снова будем жить!» В этот момент самые выдержанные из мужчин нервно кашляли, а женщины и дети мочились в штанишки.

Молния Дымовой Трубы исполнял также версию танца индейцев хопи, при помощи которого те вымаливали у своих богов дождь. При этом, если подворачивалась возможность, Молния Дымовой Трубы использовал живых гремучих змей. В некоторых городах помощники шерифа требовали, чтобы он в интересах общественной безопасности вместо гремучих змей ограничивался неядовитыми гадами. Как-то раз в этой роли выступила парочка подвязочных змей, которых молодожены Зиллеры приобрели для своего придорожного зверинца. Впрочем, к чему обременять читателя ненужными подробностями? Или все-таки ему это интересно?

Аманда со шлепком опустила ступни в холодную воду.

– Одного я никак не могу понять, – призналась она своим друзьям, – почему в грозу со мной происходят таинственные вещи. Самые странные ощущения, те, что словно связаны с иным бытием или словно просачиваются из глубоких трещин моей души, неизбежно возникают либо перед грозой, либо в самый ее разгар. Я хочу сказать, что это страшновато. Как будто существует какая-то связь между моей внутренней кармической структурой и яростными электрическими разрядами. Как вы думаете, почему это происходит?

Почти Нормальный Джимми, близоруко щурясь, протирал банданой стекла очков, влажные от речных брызг.

– Гроза всегда воздействует на человеческий разум, – произнес он. – Все дело в отрицательных ионах, которые выбрасываются в атмосферу. При этом вырабатывается озон. А озон стимулирует сознание. Он немного пьянит. Ты прямо перед грозой никогда не замечала за собой состояние, близкое к опьянению? Человеческая фантазия обостряется, становится ярче. Когда в воздухе повышается содержание озона, люди фантазируют более красочно, более зримо. Это подтверждают научные эксперименты. Известно ли тебе, что, если во время грозы или незадолго до ее начала устроить тест на коэффициент умственного развития, очков набирается гораздо больше, чем в обычную погоду? Это научный факт. Гроза стимулирует работу мозга. Так что ты, детка, такая же, как и все, только, может быть, отличаешься повышенной чувствительностью, вот и все.

– Гром – это мощь небес, – заявил Молния Дымовой Трубы. – А мощь небес сильно отличается от мощи Земли или подземного мира. Между мощью верха и мощью низа часто возникает война. Может, это война между головой Аманды и ее телом? Нет, может быть, и не так. Гром – это мощь новой жизни. Всегда приходит перед весной. Заставляет расти маис, заставляет распускаться почки на деревьях. Гром – добрый дух, но большой, неуклюжий, иногда он крушит все на своем пути. Может быть, у Аманды внутри большой дух. Большая мощь. Небесная мощь. Но ей этого не понять. Потому что она женщина. И еще она обладает земною мощью. Земля – это женщина. Женщина – это Земля. Что большая небесная мощь делает в женщине?…

Голос индейца стих. Был уже почти полдень. Наступило настоящее пекло. На Аманде было светлое платье-рубашка из органди, которое она нашла в магазине «Сиэрс» в Сан-Луи-Обиспо. Вдоль выреза она нашила павлиньи перья и бусинки из черного стекла. Ткань была тоненькая, а лифчик она не носила. Солнце грело ей грудь, как мазь от простуды. Нежась в его лучах, Аманда пару минут размышляла над объяснениями своих друзей о природе грозы и сопутствующем синдроме. Внезапно она почувствовала присутствие четвертого человека.

Дымовая Труба заметил чужака первым, однако промолчал. Наконец Почти Нормальный повернулся посмотреть на пришельца. Он был из белых, только вот кожа его имела оттенок доброй сигары. Роста он был высокого, пожалуй, в шесть футов и четыре-пять дюймов, телосложения худощавого. Пара фунтов спутанной фиджийской шевелюры сидели на его голове словно гнездо из колючей проволоки, свитое какой-то механической птицей. Лицо у него было удлиненное, худое и дикое. Глаза – пронзительные, рот – свирепый. Усы – насмешливо-экстравагантные. Одет незнакомец был в плащ чародея – пожелтевшие небесные тела на голубом поле, – наброшенный на жилетку из красноватой кожи, происхождения которой Аманде установить не удалось. Брюк он не носил, довольствуясь набедренной повязкой попугайски-зеленой расцветки. На ногах красовались сандалии. Лоб был перехвачен хайратником из жирафьей кожи. В одной руке, унизанной кольцами и увешанной браслетами, он держал примитивную, простенькую глиняную флейту. Возвышаясь над восседавшей на речной коряге троицей, незнакомец являл собой фигуру импозантную, чем-то напоминая древнеегипетского владыку, да, именного египетского, и все по причине своих странных глаз, напоминавших глаза со стен гробницы какого-нибудь фараона. Казалось, что их зрачки оставались в центре даже тогда, когда лицо незнакомца было повернуто в профиль.

Почти Нормальный был настолько напуган появлением пришельца, что не сразу узнал его. Инспектора манежа, конечно же, удивил не прикид – среди артистов цирка, подопечных Почти Нормального, экстравагантность была едва ли не нормой. Нет, виной тому, несомненно, была манера, в которой пришелец материализовался прямо на коряге без какого-либо звука, предварявшего его появление. (Совсем как чародей верно?) Однако шок тут же сменился нескрываемой радостью.

– Аманда! Молния Дымовой Трубы! Позвольте представить вам легендарного Джона Пола Зиллера! Я вам много про него рассказывал. Он сам удалился с арены международного искусства. Лидер и ударник группы «Худу Мит Бакет». Вернее был таковым, прежде чем уйти из группы и отправиться в Африку. Или это все-таки была Индия?

Тощий незнакомец смотрел только на Аманду. Вид у него был задумчивый. Когда же он наконец заговорил, голос, который слетал с его свирепых губ, звучал одновременно и резко, и в то же время как-то уязвимо, почему-то напомнив ей налитый кровью глаз. Было в этом голосе что-то от негра-блюзмена и что-то от шекспировских пьес. Никто не может припомнить, на каком языке заговорил Зиллер, однако всем запомнилось, что язык этот был пряным и исполнен предзнаменования. Почему-то в сознании Аманды он пробудил образ черно-оранжевой бабочки-монарха, этой неутомимой покорительницы высот и пространств воздушного океана, одной из наших самых известных представительниц крылатых насекомых. Ей также вспомнилось, что у монарха имеется прозвище – «властелин грозы». То есть бабочка эта наиболее активна именно перед грозой. Она же сама это видела, верно? Видела, как они парят в напоенном электричеством воздухе, врезаются в грозовые облака, резвятся среди порывов буйного ветра. А разве ей неизвестно, что монархи обычно вылупляются из коконов как раз накануне грозы? Первый звук, который они слышат в своей жизни, – это скорее всего раскаты грома. Они в буквальном смысле появляются на свет из грозового лона. Ни одно другое живое создание не будет столь чувствительно к колебаниям воздуха. Только бабочка. Где-то в глубине ее крошечного механизма имеется устройство, которое чутко реагирует на приближение грозы и, возможно, впитывает в себя ее образ. Если существовала некая психологическая или физиологическая связь между Амандой и этой бабочкой, некое загадочное взаимопонимание…

Губы Аманды медленно растянулись в улыбке. Глаза ее сделались такими же яркими, как фиолетовый шелк.

– Да, да, – пробормотала она, – монарх.

Она смотрела только на Зиллера. А он – на нее. Своими взглядами они изменили друг друга. Нечто едва ли не ангельское танцевало на резких поверхностях его лица. Аманда несла свой восторг легко, подобно тому, как охотник заносит над забором свой дробовик. В горле каждого возник теплый химический привкус. От Зиллера несло козлоногим Паном. Аманда услышала, как в ее чреве зазвонил телефон. В разделявшее их магнетическое пространство они запустили воздушные змеи своих мыслей. Наконец он потянулся к ней. Она взяла его за руку. Вскоре они исчезли из виду где-то дальше по течению реки, а ошеломленный инспектор манежа и старый апач остались сидеть в некоем вакууме, что образуется сразу вслед за событием исторической важности.

При всем своем венценосном титуле бабочка монарх (Danaus plexippus, огромное вам спасибо, мадам Гуди) – самая распространенная из всех бабочек. Вернее, была таковой. То есть, прежде чем их практически полностью уничтожили загрязненный промышленными отходами воздух и пестициды, монархи являли собой вполне привычный элемент ландшафта на многих землях Америки. Они прокладывали свой зигзагообразный курс (словно по прихоти таинственного незримого навигатора, логика которого столь причудлива, сколь верна) над задними дворами домов и над пустырями, над прудами, ярмарками с каруселями и улицами городов. Они были замечены со смотровой площадки небоскреба Эмпайр-Стейт-Билдинг изумленными туристами из штата Индиана, пребывавшими в полной уверенности, что подобные создания остались далеко, дома, вблизи милых сердцу сараев и прочих дворовых построек. И в самом деле, там, где есть заросли молочая (Asclepias syriaca, давайте-ка не будем заходить слишком далеко, любезная мадам Г.), там вы обязательно заметите и монархов, поскольку личинки этого вида ловят от сока молочая такой же кайф, что и торчок от героина. Аппетит же у монарха что надо, скажу я вам, но он скорее умрет от голода, чем изменит своим гастрономическим пристрастиям.

Но если монарх и является (или являлся) чем-то родным и привычным, как старый башмак или сосед, домоседом его никак не назовешь. Монархи, к вашему сведению, своего рода заядлые путешественники мира насекомых. Летными способностями эти бабочки дадут сто очков вперед многим птицам, так что их смело можно причислить к перелетным существам. С наступлением первых осенних заморозков они собираются – до этого все лето беспечно порхая над лугами и полями поодиночке – в огромные стаи. В иные годы целые миллионы – именно так, миллионы – этих бабочек устремляются к югу. На своих четырехдюймовых крылышках они способны преодолевать расстояния свыше тысячи миль. В любую погоду монархи перекочевывают из Канады во Флориду, из Калифорнии на Гавайи, с северо-запада Тихого океана к Мексиканскому заливу. При скорости двадцать миль в час некоторым монархам требуется часов пять, чтобы добраться до нужного места. Порой они напоминают океанические течения, порой – миниатюрные галактики в несколько миль в поперечнике. Широкие, извилистые реки этих чешуекрылых пестрят на ветру самыми разными цветами и оттенками. Они образуют ковры сложенных наугад мозаик, причудливые числовые орнаменты, пульсирующие в заданном ритме равноударные слоги, замедляя свой оптический темп только по краям, где их плотность и насыщенность цвета резко ослабевают, как по краям абстрактных полотен Джексона Поллока или на обтрепанных краях лоскутного одеяла.

Для науки ежегодные перелеты монархов остаются загадкой. Загадкой тактики, если не стратегии. Существуют определенные каналы коммуникации, которые функционируют за пределами частот самых любопытных исследователей. Целая сотня дроздов взлетает с дерева одновременно, с точностью до секунды – без какого-либо сигнала со стороны. Одна разновидность орхидеи, когда ей срочно требуется опыление, но не хватает для приманки нектара, привлекает к себе мужских особей пчел, испуская точно такие же ароматы, что и пчелы-самки. Оса в течение часа будет «бурить» кору дерева в том самом месте, где прячется крошечная личинка, в чье тельце она отложит яйца. Обычно не видно никакого зримого свидетельства тому, что личинка находится именно там, но тем не менее оса никогда не ошибается. «Низших» животных природа одарила незримыми биологическими часами и компьютерами, об устройстве которых наука может только догадываться. Ученые открыли и зафиксировали законы, которым подчиняются электричество, сила земного притяжения или магнитное поле, однако они практически не обладают пониманием природы этих сил – что это за силы и для чего они. Возникает ощущение, будто на стыке пространства-времени существует система естественного порядка, математика энергии, «цифры» которой являются для нас большей загадкой, чем их последовательности. Это именно та арифметика сознания, которую малограмотные люди называют «сверхъестественным». Загадка миграции бабочек, загадка гравитации и снов – не что иное, как рука Великой Тайны, бесконечному существованию которой мы обязаны своей жизнью. Если это заявление отдает привкусом кукурузы, то пусть так и будет. В областях, подобных этой, язык становится немного липким. Однако, как мы видим, вопросы такого рода могут требовать совершенно деловых и конкретных ответов. Именно в царстве Высшей тайны некоторые мужчины и женщины обречены сполна прожить собственную жизнь.

Несколько часов бродили они вокруг лагеря. Все это время они держались за руки, но не обменялись ни единым словом. Они просто не смели говорить друг с другом. Между ними струилась огромной силы энергия. Вместе с солнцем они образовали светящийся треугольник, став, все трое, его углами. В висках у них пели потоки крови, а их жаркое дыхание разлеталось по всему полю. Ближе к полудню острая боль в животе у Аманды постепенно сделалась привычной и терпимой. Ей показалось, что теперь она явно узнает один инструмент в этом симфоническом крещендо. Поняв, что Зиллер, так же как и она сама, голоден, Аманда наконец выпустила его руку и занялась поисками пропитания. Она набрала полный подол желудей и дождевых грибов и собственными ногтями накопала корней одуванчиков. Все это она нанизала на щепочки-шампуры вместе с дольками дикого чеснока и поджарила на костре, который Зиллер развел без спичек. К парочке с опаской приблизилась местная фермерша и предложила персиков и миндаля. В обмен Аманда одарила ее часами с браслетом мадам Блаватской. Подарок этот пейзанка отклонила, зато взяла плюмаж из павлиньих перьев. Именно в эту минуту Аманда впервые увидела, как Зиллер улыбается. Она разглядела у него во рту заточенные зубы и огромный запас радости.

– Мне говорили, что ты что-то вроде бродяги, – сказала она. Язык ее слегка припух от персикового сока и подобно ключу повернулся в его ухе.

– Это неверно, – ответил Зиллер. – Я много странствую, но никогда не бродяжничаю.

– Тогда, выходит, ты странствуешь в определенном направлении. И куда ты обычно держишь путь?

– К источнику. Я всегда держу путь к источнику.

– Ты должен посвятить меня в науку источников. Готова поспорить, что твои странствия полны приключений!

Зиллер извлек из потайного кармана плаща дневник. (Точно! Дневник.) Затем наугад принялся вслух зачитывать из него отрывки.

«Возле жестокой стойки с сувенирами рядом с высохшим водопоем мы сверяем географические карты с вытянутым пупком шамана. Он открывает нам потаенные значения наших родинок и глубокую сущность нашего храпа».

«С лиан, по которым он путешествует первым классом в свободном пространстве между небом и землей, Владыка Джунглей ныряет в полупрозрачную реку. Исчезает в ней под лепестками гигантских лилий. Тишина. Несколько ярких птах бьются о щеку влажного воздуха. Безмолвие. Гиппопотам подобно лоботомической игле врезается в нарождающийся водный поток. Ни звука. Огромный зверь зевает, обнажая розовые, словно зефир, десны. Покой. Пузырящийся оргазм Джейн».

«Завтракаем в Круглосуточной Санскритской Клинике у Солнечного Поста. Музыканты освещены фосфоресцирующими поганками. Призрачное печенье искрится блестками опиума. Учим язык «колес мечты».

«Идем дальше. Тяжесть и мерцающий свет. Приближаемся к месту назначения. Небо усеяно письменами цвета шпилей. У подножия вулкана порхают огромные бабочки размером с теннисную ракетку. Делаем достаточно продолжительную остановку, надо синхронизировать наши религии. Появляется белый охотник, он наполняет наши карманы предзнаменованиями. А также жуткими трофеями кота Феликса».

Отрывки. Аманда даже загугукала от удовольствия, точь-в-точь как ее младенец. Прежде всего ей захотелось как можно больше узнать об этих удивительных огромных бабочках. Неужели они больше орнитоптеры Брука? Она наверняка что-то читала о них. Однако прежде чем она успела выпалить свой вопрос, Зиллер сказал ей:

– Мне говорили, что ты цыганка. И еще что ты предсказываешь будущее за деньги. Означает ли это, что ты тоже любишь странствовать?

– Цыганка я только в душе, – призналась Аманда. – Я странствую по садам и спальням, подвалам и чердакам, через двери и окна, по тротуарам и лестницам, коврам и сточным трубам, по небесам, вместе с друзьями, любовниками, детьми и героями. Воспринятая, понятая, воображаемая, искаженная и разъясненная.

Зиллер обрадовался услышанному. Он поиграл для Аманды на флейте, подарил ей кольцо с рубином, выковырянным из Великого Глаза Дели, шепотом назвал ей свое истинное имя, стоял на страже всякий раз, когда она отбегала за кустики (события дня способствовали повышенному давлению на ее мочевой пузырь), и попросил ее стать его женой.

Аманда спела для него семь пейотовых гимнов арапахо, подарила ему скарабея, вынув оного из своего пупка, сообщила ему свое истинное имя и сказала:

– Согласна.

Омытые солнцем и страстью, они вернулись в лагерь и попали в трепещущие руки праздника.

Как-то раз, когда Аманда была еще маленькой, она спрятала в старом трухлявом пне тикающие часы. Они сводили дятлов с ума. Оставляя без внимания полчища вкусных жучков, которые в изобилии ползали вокруг них, дятлы с безумным упорством старались добраться до часов. Многие годы спустя Аманда использовала этот свой детский эксперимент в качестве модели понимания сущности капитализма, коммунизма, христианства и всех прочих систем, которые обещают в грядущем царство небесное – вместо реального, материального сегодня.

Почти Нормальный Джимми скорее всего угадал этот союз внутренним чутьем, потому что отправился в Сакраменто и привез оттуда несколько галлонов дешевого вина. Новый работник сделал взнос в виде четверти килограмма выращенной в здешних краях травки («зеленка Рио-Линда»), которую Така-мичи, миниатюрный виртуоз дзен-чая, прокипятил, взболтал и процедил, превратив во впечатляющее варево. Под руководством Атомной Филлис, отчаянной байкерши (и внучки сенатора США), женщины состряпали рагу из картофеля, лука, клубней лопуха и свежевыловленной форели. Когда костерок выполнил свою кулинарную функцию, ему позволили разрастись в мощное ревущее пламя. Языки огня раскрасили вечернее небо в лисьи тона и превратили речной каньон в подобие огромного колдовского котла. Посадив за барабаны Палумбо, старого индейца, собравшиеся у костра исполняли нечто орнаментальное и торжественное: версию редкой многочасовой тантрической раги, которую древние приберегали исключительно для периодов лунных затмений и брачных церемоний особо важных персон.

Аманда и Джон Пол восседали на разукрашенном бревне, увешанные гирляндами хризантем, совсем недавно освобожденных от несвободы одной из пригородных лужаек. Влюбленные отказались от рагу и вина, ограничившись чаем. После тостов и поздравлений из детского фургона принесли сынишку Аманды, одетого в тунику из кроличьего меха и желтой парчи, чтобы тот познакомился со своим новым отцом и поцеловал перед сном мамочку. (Зиллер не мог поверить в то, что это глаза ребенка: казалось, будто они искрятся электрическими разрядами.) Импровизированный оркестр завершил свою композицию, после чего воцарилась десяти– или пятнадцатиминутная тишина. Исполнители были измотаны до предела, а слушатели погрузились в состояние транса. После этого Почти Нормальный Джимми, в умилении от выпитого вина и похихикивая от травки, произнес короткую речь, в которой связал сегодняшнее событие с интервенцией в Тибет, правда, не уточнив, каким образом столь далекая страна повлияла на то, что сегодня произошло в жизни их цирковой труппы.

– Верх это верх, низ это низ, Тибет это Тибет, – резонно заявил Джимми. – Вы можете смеяться, но я знаю то, что я знаю.

Он представил Зиллера музыкантам и артистам труппы, поскольку большинство из них были знакомы с чародеем только по мифам и косвенным намекам. Затем он объявил – насей раз уже официально – о заключенном сегодня союзе. Свою радость по этому поводу присутствующие выразили словами, улыбками и поцелуями: было очевидно, что Аманда – всеобщая любимица.

Когда оркестр заиграл вновь, оказалось, что это импровизация песенки «Гистеректомия куклы Барби» из репертуара «Худу Мит Бакит». Исполнение было, конечно же, затеяно в честь Зиллера, которого уговорили сменить старого апача за ударной установкой. О боже! О да! Все оказалось чистейшей правдой. Попадая в такт мелодии и выпадая из него, перебивая ритм подобно зазевавшемуся пешеходу, вынужденному уворачиваться от уличных такси, акцентируя офф-бит, создавая контр-бит, Зиллер барабанил подобно тысячерукой богине Кван-Инь: сплошные верхние конечности и полное блаженство.

* * *

Далее прозвучала рага-рок-версия (без участия Зиллера) «Back Door Man», под ритмы которой участники ночного торжества пустились в пляс – кто поодиночке, кто парами, – толкаясь и пошатываясь вокруг огненного колеса костра. Большинство артистов развлекались каждый по-своему, кто как мог. Танцевали. Пели. Забирались на деревья. Любовались луной (она была оранжевая и тонкая, как лепешка-тортилья). Ели. Пили. Обнимались. Мечтали. Курили травку. Щупали друг друга. Прикалывались: расписывали свои шеи кричащими красками. Такамичи раскачивался в гамаке из американского флага и читал молитвы, пощелкивая деревянными четками. Атомная Филлис и новый рабочий голышом плескались в реке. Только Аманда и Зиллер, которые, держась за руки, восседали на почетном бревне, казались чем-то встревожены. И хотя стекла его очков были липкими от вина, Почти Нормальный Джимми заметил это и увел их от костра. У Аманды, путешествовавшей в так называемой детской машине, был прекрасный маленький войлочный шатер-вигвамчик. У Зиллера к багажнику мотоцикла был привязан арабский шатер. Однако Почти Нормальный Джимми и другие артисты решили, что новобрачные должны разместиться на нейтральной территории, и по собственной инициативе возвели шалаш из сучьев и веток. Жилище новобрачных находилось на приличном расстоянии от лагеря и было защищено выступом скалы. Пол был устлан личным персидским ковром Аманды. В углу стоял свадебный подарок – столик из резного кварца, на котором самым аккуратным образом были разложены и расставлены вещи Зиллера: компас, секстант, карты, подзорные трубы и прочие навигационные инструменты. С потолка свисало бронзовое блюдо, в котором Почти Нормальный собирался жечь ладан, но затем передумал, так как вспомнил, что однажды Аманда сказала ему, что запах на восемьдесят процентов состоит из любви.

Здесь молодых и оставили. Сквозь стены хижины к ним доносились звуки празднества, напоминая разрозненные звуки музыки с Марса. Лунный свет струился в щели, повисая над молодыми подобно голодному призраку, что насыщался целостностью их душ и сердец. Однако когда они, чтобы раздеться, присели на край постели и каждый старался порадовать другого жестом или взглядом, в воздухе внезапно повисло напряжение, и оно отдалило их друг от друга.

– Похоже, цыганка-путешественница обзавелась пассажиром, – сухо произнес Зиллер, изучая Аманду в старинную подзорную трубу.

– Верно. Боюсь, я предназначена служить подобием сосуда, – ответила она, стыдливо опустив ресницы и скрестив руки на слегка округлившемся животе.

– Это кто-то из артистов или из музыкантов?

– Нет. Это был одинокий писатель, я встретила его в грозовую ночь в Лагуна-Бич. Он написал поэму о Телониусе Монке, которую запаял в консервную банку. На нее он наклеил этикетку консервированного супа «Кэмпбелл». Чуть позже я узнала, что он, чтобы избежать призыва в армию, покончил с собой.

Наступило неловкое молчание. За ним последовало пробное, робкое объятие. За ним – ответное объятие Аманды.

– Я слышала, что когда-то ты был женат, Джон Пол. Что случилось? Где она теперь? Ну и все такое прочее. Хотелось бы знать.

– Она была дочерью владельца бойни из Канзас-Сити. Хрупкая дебютантка, она впитывала культуру, работая секретаршей в моей галерее в Нью-Йорке. В наше свадебное путешествие мы отправились на Цейлон поохотиться на летучих лисиц, это такая разновидность летучих мышей. Одно такое создание вцепилось в волосы моей юной жены, и однажды утром я проснулся от того, что она кричала, как умирающая летучая мышь, свисая совершенно голая вверх ногами со стропил. Вскоре после этого она угодила в сумасшедший дом. Ее папочка все успешно аннулировал. Сейчас, насколько я знаю, она одна из главных светских особ Канзас-Сити. Хотя порой, говорят, на нее находит. Как-то раз в опере…

Еще одна неприятная пауза. Словно оба устыдились былых прегрешений. Словно каждый зримо ощущал позорное пятно на своей карме. Однако вскоре лицо Зиллера расплылось в улыбке. Аманда неуверенно хихикнула в ответ. В следующее мгновение они уже хохотали – заразительно и свободно, как дети, которых сквозь решетку кроватки щекочет шутник-дядюшка. Их жаркие влажные губы впились друг в друга. Его нежная рука ласково коснулась холмиков ее груди, затем скользнула ниже, по животу, и забралась в трусики. Ее клитор тут же распустился, как бутон, и зазвенел подобно цикаде. Его мужеское естество достигло прямо-таки неприличных размеров.

Они занимались этим почти всю ночь, смеясь и ласково покусывая друг друга. Проснувшись поутру с тонкой корочкой горного хрусталя на веках, они увидели, как их крохотную комнатку заполнил краешек радуги.

Бар «Пеликан» в городке Брайт, штат Калифорния, – одно из тех заведений, что обычно выполняют роль местного клуба. Здесь стоит стол для бильярда (его можно открыть, опустив в щель монетку), меньшего, чем положено по правилам, размера. Имеется в «Пеликане» и стол для игры в шаффлборд, наоборот, чересчур длинный – в той же степени, в которой стол для бильярда чересчур короткий, – он скорее похож на взлетно-посадочную полосу аэродрома. Наличествуют здесь и механический кегельбан, и два автомата для игры в пин-болл. Хозяин заведения позаботился и о наборе карточек лото: тут найдется и «Черный кот», и «Техасец Чарли», и «Счастливый доллар». Музыкальный автомат, присутствие которого владелец бара также счел необходимым, набит балладами в стиле кантри-энд-вестерн, а также душещипательными шлягерами, которые неизменно вышибают слезу у пьяных посетителей. Обстановку «Пеликана» дополняют прилавок с проволочными вертящимися новогодними елочками с вяленой говядиной и орешками к пиву, а также банки с вареными яйцами и горячими колбасками и еще более крупного размера банка с пикулями, лениво плавающими в рассоле, совсем как зеленые японцы в ванне. Еще в «Пеликане» есть игрушечная речушка с пластиковой «живой форелью» – реклама пива марки «Олимпия» («Это вам не Вода!»). Посетителей встречает за стойкой супружеская пара средних лет.

Пелену табачного дыма, висящую в «Пеликане» аккурат между полом и потолком, пронзают веселый смех и голоса посетителей. Здесь все на «ты». «Пеликан» состоит в лиге любителей шаффлборда, и когда пеликанская команда состязается со своими соперниками из баров Сакраменто, действо принимает веселый и энергичный характер. Однако в тот сентябрьский вечер за столиком возле стойки сидели трое мужчин лет двадцати – двадцати пяти и вели мрачный сердитый разговор.

– Видали б вы, какой кострище они развели там в каньоне, – кипятился Бубба. – Дым коромыслом. Ей-богу, как в преисподней. Только чертей не хватает.

– Угу. А эта их говенная музыка слышна даже на молочной ферме у Ричи, – поддакнул Фред.

– Да я, черт побери, услышал ее аж на автостоянке, – заявил Бубба.

Энди что-то буркнул и кивнул в знак согласия.

– Послушайте, – произнес Фред, – если кучка всяких там педиков, ниггеров и потаскух вздумала устроить оргию, это их личное дело. Только пусть они устраивают ее у себя в Сан-Франциско, Лос-Анджелесе или где угодно. Но заниматься этим здесь и распространять ихнюю похабщину у нас мы не позволим. Никто из местных не станет терпеть это паскудство. Вот у нас с Энди сестры сегодня вечером отправились на свидания, причем с приличными парнями. А эти волосатые ублюдки, которые любят накачиваться всяким говном вроде ЛСД, черт знает на что способны. У них же нет никакой морали, никакого уважения к частной собственности!

– Верно, приятель! – Разгорячившись, Бубба даже вскочил с места. – Никакого уважения! Никакого уважения к властям, никакого уважения к закону и порядку, никакого, на хрен, уважения ни к чему на свете! Вот это и есть главная напасть сегодня у нас в Штатах. Кучка ниггеров и всяких придурков пытаются растоптать все святое, на чем держится наша страна. Они хотят, чтобы коммуняки прибрали нас к рукам! Дядя Сэм воюет далеко за морями, но разве ж эти гады помогут? Ни хрена подобного! Им, видите ли, хочется одеваться, как ковбои и индейцы. Цветочки собирать! Играть свою мерзкую хренотень, которую они называют музыкой! И чтобы все остальные вкалывали день и ночь и их содержали. А они в это время будут накачиваться наркотой, нападать на ни в чем не повинных людей и делать одному Богу известно что!

Белокурая голова Энди покачивалась из стороны в сторону, как будто была насажена на кончик длинного шеста. Его приятели сделали по доброму глотку пива из своих кружек. Вытерев рот, Фред произнес:

– Неужто шериф не может ничего поделать с ублюдками? Давайте-ка сходим и поговорим с помощником шерифа! Этот сброд болтается здесь вот уже три недели! За что мы, в конце концов, платим нашим блюстителям?!

– Я тут разговаривал с Диком, – отрыгнув, сообщил Бубба. – Эту свору недавно уже разок хорошенько тряхнули. Обыскали, как положено, и восьмерых забрали в кутузку. Остальные подлюки успели попрятать где-то свою наркоту и шприцы. Вы бы слышали, парни, что Дик рассказывал об ихних девках! Все до одной не носят трусов! А вообще-то их сейчас никак не тронуть. Пока на них не поступит от кого-нибудь жалоба. Эти педики где-то раздобыли бумагу, которая дает им право пожить в наших краях. А Кливеры – у них ранчо недалеко от этих – ни в жизнь жаловаться не станут. Либералы вонючие и безбожники! Их старший сынок Билли вроде сам к лохмачам этим подался.

– Может, смотаемся к Ричи да уговорим его жалобу подмахнуть? – предложил Фред. – От их музыки у него все молоко на ферме скиснет. Или взять да самим жалобу и настрочить, а?

– Вот теперь-то и до тебя доперло, сынок! – прошипел Бубба. – Вот теперь-то и ты разошелся, приятель! Давайте-ка мы втроем прихватим с собой Спада и Джо. А может, и Дик Уайлдингтоже пойдет, он сегодня свободен от дежурства. Черт возьми, да ведь Дик-то обязательно пойдет! Да еще как пойдет. Шесть человек – это сила! Топорища с собой прихватим, биты там бейсбольные, да и пойдем! Почистим родные просторы! Припугнем эту братию как следует! Они же мразь, мерзость господня, как мухи или крысы. Тем, кто пал до такого уровня, не место в такой стране, как наша! Поможем, ребятки, дяде Сэму, сотрем с лица земли это крысиное гнездо!

– Правильно, ребятки, правильно! – поддержал его Фред. – Я за морями далекими своей жизнью не для того рисковал, чтобы вернуться домой и такое увидеть! Не хочу, чтобы мои земляки жили по соседству со всякой швалью и изменниками, готовыми свою родину красным продать за пригоршню вонючих таблеток! Выгоним их из страны к чертям собачьим! Нет, не выгнать, лучше вздернуть их всех на первом же суку!

Энди кивал и бормотал что-то невнятное, думая о малолетке-сестренке. Затем троица допила пиво.

– Ну так чего же мы ждем?! – рявкнул Бубба.

– Вы ждете того, кто свернет вам шеи! – раздался откуда-то сзади чистый и ясный голос.

Трое ревнителей нравственных устоев обернулись и увидели незнакомца, сидевшего возле стойки бара спиной к ним. Только теперь он повернулся лицом и улыбался.

– Те леди и джентльмены, на которых вы собираетесь напасть, артисты – жонглеры, фокусники, акробаты-йоги, дрессировщики, чья главная задача – развлекать и радовать старых и малых. Они привносят в жизнь простых американцев краски и очарование Востока, особенно тех азиатских стран, чье население стало жертвой коммунистических агрессоров. Они не угрожают нашей свободе, потому что свои волшебные подвиги они совершают как раз во имя свободы.

Фред занес правую руку, Энди угрожающе оскалился. Оба попытались встать, но Бубба не дал им этого сделать. Он оказался куда наблюдательнее своих подвыпивших товарищей. Недаром он торговал запчастями, его же приятели были простыми трудягами на речных доках. Пока незнакомец произносил свою короткую речь, Бубба не спускал с него глаз и сумел неплохо разглядеть. Незнакомец был одет в джинсы и черную водолазку, и хотя волосы его были в достаточной степени длинны, он был гладко выбрит и выглядел вполне прилично. Но, что куда важнее, парень находился в прекрасной физической форме, что называется, крепко сложен и ладно сшит. Плечи широкие, бедра узкие, бицепсы бугристые, размером с баклажан, так и перекатываются под рукавами, что твои бильярдные шары. Посетитель сидел на табурете практически неподвижно, но даже незначительный поворот головы свидетельствовал о превосходной атлетической грации и сноровке. Он был на несколько лет старше собравшихся. На своем не столь долгом веку он явно успел побывать в хороших переделках, однако сумел-таки уберечь красивое лицо от шрамов.

«Этот шутник пройдет через Фреда или Энди, как жидкое дерьмо через кишки верзилы-шведа, – размышлял Бубба. – Даже для меня он не слабый противник».

– Ты здешний, парень? – спросил Бубба своим лучшим, не предвещающим ничего доброго баритоном а-ля Джон Уэйн.

– Нет, я работаю на лесопилке под Абердином, штат Вашингтон, – врастяжку объяснил незнакомец. – Я тут погостил несколько деньков в Сан-Франциско, а теперь вот должен отвести другу ручного бабуина; он тут сейчас неподалеку. Меня зовут Плаки Перселл.

В лобных долях Буббиного мозга активно зашевелились мысли. Сощурившись, он еще раз пристально посмотрел на незнакомца, пытаясь избавиться от малоприятных ассоциаций. Потрепанные края его мыслишек, похоже, просачивались каплями крови в пространство незнакомца, сливаясь с ним и тихо разжижаясь в бледную сукровицу. А потом до Буббы дошло или, вернее, свалилось на него, обрушилось, хлопнулось сверху, подобно тому, как фермер, загнав в ловушку свинью, бросается на нее.

– Перселл, – пробормотал Бубба. – Плаки Перселл. Скажи-ка, ты не тот ли Перселл, который когда-то играл… который украл?… Ага! Так это ты! Верно? – Губы Буббы растянулись в улыбке, обнажив крупные желтоватые зубы. Десны у него были ярко-красными.

– Видишь ли, – после некоторого колебания проговорил Перселл, – это было уже давно.

– Черт возьми! – Бубба теперь скулил, смеялся, подпрыгивал на стуле, как ребенок. – Эй, парни! Это же Плаки Перселл! Помните его? Лет десять назад? Эй, Перселл, садись к нам! Ставлю тебе пивка! Расскажешь нам эту твою историю, а? Давай выкладывай, как все тогда произошло! О боже святый, парни, вы только послушайте, сейчас он расскажет тако-о-ое!

– Джентльмены, я не любитель по-новой разогревать остывшие каштаны. Но я готов заключить с вами сделку. Так и быть, я расскажу вам о моей маленькой эскападе, если вы – исключительно в мирных целях – отправитесь вместе со мной туда, где устроили свой лагерь артисты цирка. Уверен, вам стоит познакомиться с ними и узнать их поближе. Тогда вы перестанете их бояться и ненавидеть.

У Фреда и Энди не было особой уверенности, что они врубились в происходящее. Еще меньше у них было уверенности в том, что происходящее им нравится. Тем не менее Бубба излучал прямо-таки нескрываемое удовольствие.

– Послушайте, братцы, – заговорщицки прошептал он, – я только что вспомнил, что Спада и Джо нам сейчас не найти, они в киношке, далеко отсюда, в «Легионе». Так что давайте-ка послушаем историю этого парня. Этот Перселл – мужик что надо!

После пары бокалов пива Перселл изложил новым знакомым виртуозно отрепетированную версию некоего события из своего прошлого. После чего новоиспеченный квартет покинул «Пеликан», и, прихватив для поднятия настроения пинту джина «Сигрэм-7» из «бардачка» Буббиного «мустанга», они всей командой погрузились на борт микроавтобуса марки «Фольксваген», принадлежавшего Плаки Перселлу. Было решено отправиться в стан циркачей.

Они проехали не более полумили и успели только раз пустить по кругу бутылку, когда Фред неожиданно завопил:

– Эй, кто это у тебя там, на заднем сиденье? Это что, ребенок твой?

Обернувшись, Бубба вперил взор в странную фигуру, притаившуюся на заднем сиденье.

– Ребенок! Какой, на хрен, ребенок! – завопил он. – Обезьяна, вот это кто! У Перселла там обезьяна, черт бы его подрал!

– Успокойтесь, джентльмены! И прошу вас, держитесь скромнее! – заговорил Перселл напыщенно-театральным тоном, почти как Джон Пол Зиллер. – Вам выпала честь пребывать в обществе Мон Кула, владыки бабуинов. Мон Кул восемь раз обогнул земной шар и дважды встречался с каждым жителем нашей планеты. Он гораздо более образован, чем мы с вами вместе взятые, и является единственным живым существом на Земле – среди животных и людей, – кому ведома рифма к английскому слову «апельсин»!

– Чушь! – заявил Бубба. – Это обычная безмозглая обезьяна. Иди-ка сюда, мартышка! Ишь какая забавница! Вы только посмотрите-ка на ее красную жопку! Иди, иди сюда, мартышка, дай-ка я… Ай-й-й-й!!! Так твою разтак! Эта скотина мне едва палец не откусила!

Бубба просунул руку между сиденьями, на которых восседали Энди и Перселл. С пальца действительно капала кровь.

– Ты только не дергайся, – посоветовал ему Перселл. – Сделаем тебе перевязку. У меня в «бардачке» есть запасная пара белых, совершенно чистых носков.

– А вот хрен тебе, – отозвался Бубба. – Поворачивай-ка прямо сейчас свою гребаную тачку обратно! Мы щас поедем к шерифу! Точно, гадом буду! Поворачивай! Эта драная обезьяна обязательно получит пулю! Вдруг у нее бешенство или еще черт знает какая зараза! Давай-давай, приятель, я не шучу! Поворачивай свой зверинец на колесах обратно, и поехали к шерифу! Может, ты тоже связан с этими ублюдками из бродячего цирка? Ты у меня за это поплатишься!..

Бубба был вне себя от ярости.

Перселл вырулил микроавтобус на узкую частную дорогу, как будто собираясь повернуть назад. Однако вместо этого заглушил мотор, выбрался наружу, открыл заднюю дверцу и за шиворот выволок Буббу из машины, после чего угостил его мощным апперкотом.

В ту же секунду на него набросились Энди и Фред. Один из них мгновенно ослепил Перселла ударом в висок, однако тот изящной комбинацией из приемов дзюдо, джиу-джитсу, карате, кун-фу и айкидо одного за другим отключил обоих. Но после этого сам ощутил головокружение. Он спустился в кювет и лег на спину. Затем вылил остатки джина из бутылки себе на голову. Хихикнул, глядя на луну. И погрузился в заслуженный сон – без сновидений, но сладкий как полевой клевер.

Таким образом, празднику, который устроили в Сакраменто артисты «Индо-Тибетского цирка» и музыканты «Оркестра цыганского блюза гигантской панды», никто не смог помешать. Однако для одного из празднующих веселый кутеж прошел, к сожалению, отнюдь не без последствий. Инспектор манежа был выведен из строя едва ли не летальным похмельем. Пока артисты собирали пожитки и цирковое снаряжение, готовясь к отъезду в Юджин, штат Орегон, где планировались три выступления, Почти Нормальный практически все утро извергал из себя остатки вчерашнего пиршества, время от времени исполняя нижней частью тела безумные трели и бодрые марши.

Известно, что в медицинском трактате некоего Марцелла, занимавшегося лечебной практикой в Бордо в четвертом веке нашей эры, упоминается забавный способ лечения похмельного синдрома. Оказывается, от этого мерзопакостного состояния можно избавиться при помощи неких белых камушков, что обнаруживаются в желудках у молоденьких ласточек. К счастью, именно такие камушки случайно обнаружились и в резном шкафчике Аманды из лимонного дерева, который предназначался для хранения всевозможных трав (все засушенные снадобья растительного происхождения, обнаруженные в нем, были конфискованы полицией Сакраменто). Так что Аманда отвела Почти Нормального на поросшее травой местечко на речном берегу, велела лечь спину и положила ему камешки на лоб и живот. Однако перед этим он проглотил три таблетки аспирина, которые, надо сказать, почти не отличались от чудодейственных камешков ни размеров, ни цветом.

По этому поводу Молния Дымовой Трубы якобы заметил: «Врачевание почти не меняется».

Около десяти часов утра – сентябрьское солнце только собралось пощекотать обнаженные спины рабочих сцены – в лагере, насвистывая песенку «Try a Little Tenderness», появился Плаки Перселл. В некоторых местах он был покрыт корочкой подсохшей крови и благоухал алкогольными парами.

– Нарвался тут на старых флотских корешей. Немного порезвились, помахали в шутку кулаками, – объяснил он Зиллеру.

Джон Пол и бабуин радостно поприветствовали друг друга.

– Аманда, – произнес Зиллер, – позволь представить тебе Плаки Перселл а – великого и непревзойденного орла преступного мира. А также Мон Кула, моего доброго друга и брата, прошедшего со мной огонь, воду и медные трубы.

После этих слов бабуин низко поклонился, и лучи солнца отразились от его ярко-красных ягодиц.

– Мы с Амандой вчера поженились по-дугубийски, получив благословение солнца. А это Тор, ему два с половиной года. Он любезно согласился называть меня своим папой.

Перселл пожал ручонку малыша, после чего в стиле Леонарда Бернстайна чмокнул Аманду в щечку и тут же, неуклюже шаркая, отошел в сторону, чтобы скрыть эрекцию, которую у него мгновенно вызвала слегка беременная невеста.

Зиллер объяснил Аманде, что в Калифорнии недавно был принят закон, согласно которому мотоциклисты и их пассажиры обязаны надевать шлемы. Полицейский, остановивший Джона Пола в парке Голден-Гейт, заявил, что Мон Кул, если он, как человек, едет на мотоцикле позади своего хозяина, должен также надеть шлем. Вполне естественно, что бабуин отказался подчиниться столь великому унижению. Хотя Джон Пол и понимал, что за городом полицейские на автостраде будут поразумнее своих коллег-горожан, он тем не менее не стал рисковать, так как не желал подвергнуться штрафу и/или аресту, что помешало бы его путешествию в Сакраменто. Поэтому-то он и попросил своего старого приятеля Плаки Перселла подвезти Мон Кула на микроавтобусе.

– Это ж надо, выдумали хреновину, так выдумали! – кипятилась заядлая байкерша Атомная Филлис, встревая в разговор. – Теперь человек уже больше и не хозяин собственной головы. Больше не волен ею сам распоряжаться! Мало им указывать нам, что должно быть у нас в голове, так теперь – и что нам на нее надевать! И бедному зверью никакого житья! Раскомандовались, что им на голове носить. Нет, я это серьезно. Разве закон о шлемах принимали ради пользы общественного здравоохранения, безопасности или благополучия? Черта лысого! Его придумали, чтобы защищать мотоциклиста от самого себя. Человек имеет полное право разбить собственную башку, если он того пожелает. Это ведь его голова. Ему и решать.

– Дело не в этом, киска, – сказал Перселл, оценивая девушку сальным взглядом профессионального мясника, мысленно расчленяя ее юную плоть на филей, огузок и прочие аппетитные части. – Предположим, что закон о шлемах неконституционен, как добрая четверть всех нынешних законов, но общественное здравоохранение, безопасность и благополучие не принимались во внимание никогда. Этим свиньям вообще наплевать, даже если все байкеры в нашей стране поразбивают себе тыквы. Да все наши «законно избранные власти» просто вздохнут от облегчения. Вы только на минутку задумайтесь. Каков главный мотив Человеческих поступков? Бабки, верно я говорю? Как и все прочее, это лишь вопрос экономики. Большинство аварий мотоциклистов происходит по вине автомобилистов. Водилы не в состоянии нормально следить за мотоциклистами и поэтому вечно в них врезаются. Если сбивают нашего брата байкера, кто за это платит? Из чьего кармана? Компании по страхованию автомобилей, чьего же еще. Чего ж тогда удивляться, что у страховых гангстеров мощное лобби. Когда они говорят «дерьмо», легавые угодливо переспрашивают: «Какого цвета?» Так что именно страховые компании протолкнули этот закон о шлемах, и все для того, чтобы урвать себе лишние бабки. Что бы ни произошло в наших гребаных Штатах, рано или поздно все сведется к его величеству доллару.

– Вы действительно убеждены в том, что наша культура сделалась настолько меркантильной? – поинтересовалась Аманда.

– Послушайте, милочка, вы как будто в другом мире живете, – изумился в ответ Перселл. – Где угодно, но только не в Штатах. Например, врачи и ученые-эксперты изложили в Конгрессе свидетельства того, что сигареты вызывают не только рак, но и кучу других заболеваний, и являются причиной десятков тысяч смертей в год. Ну и что? Старший сенатор из штата Кентукки встал и, трясясь от негодования, завопил: «Вы пытаетесь расшатать нашу национальную экономику!» А что сказал Генри Форд-второй, когда правительство потребовало установить в автомобилях устройства для безопасности пассажиров? «Американскому народу не нужно ничего такого, что может пошатнуть национальную экономику!» Но вся фишка в том, что Форд прав! Ежегодно в дорожных авариях гибнут пятьдесят тысяч человек, но не смейте посягать на экономику государства! Да из наших Штатов такая же демократическая страна, как из России – коммунистическая! Правительства и США, и России практически одинаковы! Единственное их различие только в степени. В обеих странах одинаковая базовая форма правления – экономический тоталитаризм! Иными словами, урегулирование всех вопросов, решение всех проблем определяется не тем, что делает людей счастливыми и здоровыми телесно и духовно, а экономикой. Долларом или рублем. Национальная экономика ьber alles, превыше всего. Пусть ничто не мешает экономическому росту, даже если этот рост кастрирует истину, отравляет красоту, превращает природу всего континента в кучу дерьма и оболванивает культуру. Эй, ребятки, смотрите не пролейте свою «кока-колу». Главное, чтобы бабки платили, причем каждый месяц!

– О, гадость какая! Выходит, американского орла стоит как следует ощипать, чтобы выросли новые перышки? – проворчала Атомная Филлис, с отвращением глядя на собственный мотоциклетный шлем.

– Видите ли, дорогая, этот закон о шлемах, может быть, не столь уж и плох, – произнес Перселл. – Я знаю одного чувака, он живет неподалеку от Лос-Анджелеса. Его как-то раз остановили за то, что он ехал на мотоцикле, прицепив шлем к колену. «Закон говорит, что нужно носить шлем, но он не говорит, где именно носить его», – объяснил он легавым. Так ему все-таки выписали штраф и заставили надеть шлем на голову. Проехал он пяток миль и слетел со своего мотоцикла. В результате – перелом коленной чашечки.

Тем временем возымели действие не то таблетки аспирина, не то птичьи камушки, и Почти Нормальный отправился помогать остальным артистам собирать пожитки. Перселл забрался в свой микроавтобус. Ему предстояло вернуться в Абердин. Он уже и так задержался на лишний день, а с бригадиром на лесопилке шутки плохи, это вам не цирковой инспектор манежа по имени Почти Нормальный Джимми. Однако перед отъездом Плаки пообещал артистам, что присоединится к ним, когда они приедут выступать в штат Вашингтон, и проведет у них в гостях уик-энд.

Увы, этому не суждено было сбыться, ибо не прошло и месяца, как Плаки Перселл невольно спровоцировал цепь событий, которые и стали причиной того, что Аманда и Джон Пол оказались в своем нынешнем, весьма малоприятном положении. В том самом, что, в свою очередь, породило угрозу жизням миллионов людей и которому суждено было стать причиной этого моего повествования.

Как свойственно многим молодоженам, Аманда и Джон Пол в первые дни совместной жизни обменялись маленькими интимными секретами. Чародей показал своей юной жене, как можно изменить реальность, натерев пятки ртутью или понюхав уран. Молодая жена, чьи татуировки в последнее время обозначились еще ярче и отчетливее обычного, показала чародею, как можно жевать в темной комнате пастилки от простуды и высекать зубами искры.

С мятными леденцами этот фокус не пройдет.

Л. Вестминстер «Плаки» Перселл – младший отпрыск старинного виргинского семейства, некогда аристократического клана, представители которого, окончательно обеднев, вместо того чтобы от безысходности погрузиться в фолкнеровскую апатию, предпочли не строить из себя голубую кровь и попросту смешались с нижним слоем среднего класса. В отличие от дочерей тех отчаявшихся виргинских семей, что вынуждены продавать чечевичную похлебку за сомнительную честь первородства, сестрички Плаки не стали предпринимать попыток посредством удачных браков вернуть себе место в кругу родовитых и богатых. Вместо этого они сделали своими избранниками парикмахера и инженера-строителя, которых, как предполагалось, искренне любили. Брат Плаки, вместо того чтобы, выбрав благородную стезю, бороться за сохранение жалких остатков семейной чести, занявшись медициной или юриспруденцией или пробившись в ряды Епископального клира, стал играть в профессиональной футбольной команде, а затем перешел в тренеры.

Вообще-то старший сын семейства Перселл, играя за футбольную сборную Дьюкско го университета, был трижды признан лучшим хавбеком страны. Плаки получил в том же учебном заведении спортивную стипендию. И все благодаря тому, что те, кто видел его в деле, когда он сражался за честь Кульпеперской средней школы, ничуть не сомневались, что из него выйдет игрок не менее сильный, чем его старший брат. То есть те, кто видел Плаки в серьезном деле на футбольном поле. Случись им увидеть его делишки на отдаленных дорогах округа Кульпепер, они бы предрекли его будущее с куда большей точностью.

После весьма заурядного старта на втором курсе в Дьюке к концу сезона Плаки добился весомых результатов. За последние три игры он забил десять голов, четыре из которых – с расстояния более пятидесяти ярдов. Спортивные журналисты с уверенностью предсказывали Плаки Перселлу в следующем сезоне целую россыпь почестей национального масштаба. Кто же из них мог предположить, что ровно за неделю до открытия сезона Плаки Перселл сбежит в Мексику с женой тренера его же команды?

Было решено, что Мон Кул будет путешествовать в «детском» грузовичке. И хотя он давно преодолел ту возрастную черту, за которой представители его племени становятся ужасно драчливы, – и несмотря на то что он был чакмой – представителем самой крупной разновидности бабуинов, – его посчитали подходящим товарищем для цирковой малышни.

– Мой друг был соучастником детских забав на пяти континентах, – заверил Джон Пол остальных родителей. – Он играл с наследниками сотен финансовых империй и десятков августейших семейств. Никаких проблем с ним не возникнет. Облаченная в парусиновый комбинезон, разукрашенный акварельными пейзажами и расшитый индонезийскими бабочками, Аманда оседлала «BMW» за спиной мужа. На Зиллере была лишь набедренная повязка и что-то кожаное. Почти Нормальный Джимми счел своим долгом предупредить ее, что тряска, вызываемая ездой на мотоцикле, может потревожить миниатюрного обитателя ее чрева, но, чтобы не расставаться с Зиллером, Аманда решила все-таки рискнуть.

День был истинным шедевром ранней осени. Залитый солнечным светом тихий каньон казался галереей из бронзы и яшмы. В безупречной голубизне небес неслышно выписывал свои спирали ястреб. Всех участников каравана охватило радостное предвкушение чуда. Вскоре Почти Нормальный протрубил в тибетский рог, отдавая сигнал трогаться в путь. Наконец-то! Цирк вновь отправляется в дорогу! Зиллер уже собрался завести свой «BMW», как вдруг к нему подбежала малышка Пэмми, дрессировщица коз и яков.

– Мистер Зиллер! – воскликнула она. – Я просто хотела сказать вам, что я тащусь от «Худу Мит Бакит». Это самая крутая музыка на свете! Улет! У всех моих друзей есть ваш альбом. Они купили его на черном рынке. Мама не позволила мне держать его дома. Сказала, что ничего омерзительнее она никогда не слышала. А мне нравится. Так здорово и забавно! А почему вы ушли из группы? То есть я хотела спросить, когда вы снова в нее вернетесь? Что заставило вас отправиться в Африку?

От инкрустированного опалами шлема Зиллера отразились солнечные лучи. Он выпрямился над мотоциклом, как будто собрался выгнуть его, словно оловянную ложку, усилием воли. Затем протянул Пэмми листок бумаги, явно вырванный из блокнота. «BMW» с ревом устремился во главу автомобильной кавалькады, оставив девушку читать следующие строки:

Написанное ореховым соком, обернутое в зеленые листья приглашение на бар-мицва Тарзана влетело в мой ящик почтовый. Оно шелестит органично и верблюжьим пахнет навозом, но приглашает на пир. Оно порождает мгновенно видение черных джунглей, шкур на плечах каннибалов и звериного пряного пота. [3]

* * *

Серьезно обеспокоенный футбольный тренер вылетел в Мексику в поисках жены и ее героя-любовника. Пока спортивный мир приходил в себя от удара, вызванного недавним восхитительным скандалом, прелюбодеи лакомились плодами манго и нежно обнимались на улицах Гвадалахары. Именно там обманутый супруг и застукал их – посреди городской площади. Официальные лица еще на границе отобрали у него заряженный «кольт», однако он приобрел у местного мясника тесак, намереваясь, как только обнаружит презренных беглецов, пустить его в ход.

Жена тренера настолько ослабела от любви и неукротимой диареи, что не имела сил ни бежать, ни бороться.

– Я похожа на слойку с кремом, из которой выжали весь крем, – со вздохом призналась она и, готовая безропотно покориться судьбе, легла на скамейку.

– Тобой я займусь позже, – сообщил ей муж и бросился за Плаки Перселлом. Плаки, который не менее своей возлюбленной страдал от кишечного недуга, именуемого в народе местью Монтесумы, тем не менее проявил величайшую за историю всей своей спортивной карьеры сноровку спринтеpa. Тренер, хотя находился не в лучшей спортивной форме, все же не был еще насколько стар, чтобы едва таскать ноги, и добрых шестнадцать минут преследовал Плаки по узким улочкам Гвадалахары. Однако молодость победила. В конце концов тренер, задыхаясь, рухнул посреди дороги на четвереньки, а Перселл, толкнув на бегу разносчика охлажденных напитков и сделав непристойный жест, исчез из поля зрения.

В полночь, после того как Перселл, нервничая, выписался из отеля, он задержался еще на пару минут, чтобы выпить с портье рюмашку текилы. И заодно поведал мексиканцу о том, что с ним сегодня приключилось.

– Вам ужасно повезло, сеньор, – заметил портье.

– Нахальство – второе счастье, – ответил Плаки.

Как внимательный читатель уже наверняка мог заметить, Аманда в последние дни ходит какая-то рассеянная. Действительно, она так переволновалась за мужа – а заодно и за Тело, сопровождавшее Зиллера в полете, – что только сейчас заметила, какие усилия предпринимает автор, чтобы запечатлеть на бумаге происходящее. А ведь его пишущая машинка все утро подпрыгивала на столе, словно резиновый утенок, что подпрыгивает на поверхности воды в ванне. В ответ на ее запоздалое любопытство автор признался, что пытается облечь в письменную форму невероятные и судьбоносные события, в которые они, похоже, так безнадежно оказались втянуты. Правда, автор предпочел умолчать, что именно она – главное действующее лицо его повествования. Открыть это означало бы открыть масштаб его преклонения перед ней, что она наверняка сочла бы совершенно неуместным, особенно в свете присутствия Тела, которое хотя и неживое, но все-таки только оно является истинным героем настоящего повествования.

Благоговение, которое автор испытывает к Аманде, подобно коту в мешке, которого автор пока считает себя не в праве выпустить на волю. Многое еще неясно и неизвестно. И дело тут не в самом Теле, которое само по себе испугает кого угодно, но в соображениях личного характера. Что станется с Зиллером? Какое в данном случае его судьба имеет отношение к судьбе автора? Как можно спокойно ожидать собственной участи, если ты пойман, словно в западню, в придорожном зоопарке агентами недружественного правительства, пусть даже это правительство – твое родное.

В любом случае автор был вынужден признаться Аманде, что повествование находится лишь на предварительной стадии (иначе как он объяснил бы свое намеренное возвращение к клавишам пишущей машинки сегодня утром?). Она в ответ поинтересовалась, может ли повествование вызвать интерес у историков и им подобных персон.

– Да, – ответил автор, – подобная возможность не исключается, при условии, что при его публикации не возникнет никаких помех. – И, помолчав, добавил: – Но если их интересует история, то им придется принять ее на моих условиях. В этом вопросе мною движет чувство долга. На кого распространяется этот долг – уже совсем другой вопрос.

Затем автор поинтересовался у Аманды, не желает ли она вставить какой-либо комментарий здесь, в самом начале повествования. Нет, такой комментарий нарушил бы его целостность, нет, нет, никаких комментариев не нужно. В обрезанных джинсах, съехавших ниже пупка, и в цыганской рубахе, едва скрывавшей ее грудь, она была бледнее обычного, бледнее, чем автор когда-либо видел ее. Влажный, цвета слоновой кости блеск, словно шейка морского моллюска.

– Кстати, – сказала она, просветлев лицом, – ты не находишь ничего необычного в этом печенье? – И она протянула мне плетеную корзинку, в которой лежал ее завтрак.

– Да нет, самое обыкновенное печенье с кунжутом.

– Будь ты понаблюдательнее, – сказала Аманда, – ты бы заметил, что зернышки на них располагаются только с одной стороны.

– Верно. А почему на печенье с кунжутом зернышки только с одной стороны?

– На экваторе у них зернышки с обеих сторон, – ответила Аманда. – А вот в Южном полушарии все зернышки находятся с другой стороны.

Одарив автора воздушным поцелуем, Аманда скрылась в комнате для медитации, чтобы еще раз впасть в транс и попытаться определить местонахождение мужа.

– А как ты думаешь, как зернышки располагаются на полюсах? – обратилась она к автору через напитанный благовониями занавес. После этого автор больше не услышал ни звука. За исключением легкого дуновения воздуха. Ему показалось, что это пролетал мотылек.