Рекламная кампания пахты «Бабушкины блинчики» включала в себя двенадцать выходов в день по четырем каналам тридцатисекундного ролика, из них пять выходов — в прайм-тайм ОРТ, РТР, ДТВ. В качестве бонуса еще дважды в день по каждому каналу выходил пятнадцатисекундный ролик — как мини-версия. В программе наружной рекламы было куплено сорок биллбордов на всех основных магистралях города. Было отпечатано тридцать тысяч стакеров для расклейки в торговых точках. В «Коммерсанть-дейли» и «Вечерней Москве» были заказаны полосные статьи. Пахта «Бабушкины блинчики» стала официальным спонсором трех выпусков передачи «Впрок». Бюджет рекламной кампании, рассчитанной на три месяца, составлял один миллион долларов США.

Был заключен договор с сетью магазинов «Развилка» на доставку товара с завода и реализацию его.

Был заключен договор с Люберецким молочным заводом на покупку десяти тонн пахты ежедневно, а также договор об аренде шестисот квадратных метров площади.

Была приобретена фасовочная линия, установленная на арендованной площади Люберецкого молочного завода.

Было принято на работу пятьдесят сотрудников. Был найден технолог, который работал над увеличением срока годности продукта, что позволило бы сократить затраты на тридцать процентов.

Был заложен мой дом — в банк под двенадцать процентов годовых, потому что денег в таком количестве у меня не было.

Я уезжала из дома рано утром и возвращалась, когда наступало еще более раннее утро.

Я уставала так, что однажды заблудилась на Кольцевой дороге. Сидела в машине на обочине и плакала, не зная, как попасть домой.

Все мои мысли были настолько заняты пахтой, что я сама не заметила, как перестала вспоминать Сержа. Однажды я ни разу не вспомнила о нем за целый день. И поняла это только ночью, опуская голову на вожделенную подушку. «Я еще и замуж выйду. И двойню рожу», — подумала я, не исключено, что уже во сне.

Процесс надо было постоянно контролировать. Десять тонн пахты ежедневно отмаркировать и развезти по магазинам. Оформить накладные. Проверить огромное количество бухгалтерских документов. Периодически выезжать в какое-нибудь Бирюлево, чтобы отбить машину у УБЭПа. Нести убытки в связи с тем, что остатки товара не распроданы, а срок годности истек. И на следующее утро — опять все то же самое.

Через три недели я не смогла проснуться утром. Я не проснулась днем. Я проснулась утром следующего дня. Ужас, который я испытала, сравним только с действием ботокса. Я кинулась к телефону. Мне отрапортовали, что все нормально, происшествий не было. Я назначила себе рабочий день — с восьми утра до шести вечера. Не больше. Суббота, воскресенье — выходные. И поехала на работу. Был четверг.

Я сидела на самодельной скамеечке у могилы Сержа.

Я смотрела туда, где заканчиваются сосны и начинается небо. Там заканчивается эта жизнь и начинается другая.

Я трогала его губы на холодном куске мрамора, и одиночество парализовывало меня.

«Никогда — значит смерть».

«Я скучаю по тебе, Серж», — шептала я, как молитву.

«Я скучаю по тебе, Серж!» — кричала я изо всех сил, и каждая могила отвечала мне эхом.

«Я скучаю по тебе, Серж!» — и внутри все рвалось и лопалось и улетало туда, где заканчиваются деревья.

Было еще кое-что. Важное. Между ним и мной. «Я отомстила за тебя», — прошептали мои губы совсем беззвучно.

Мы снова были близки. Мы снова вместе. Даже после того, как он умер, наши души держались за руки.

Я села в машину совершенно механически. Точно так же могла бы сесть на облако или на верблюда.

В кармане зашевелился, а потом зазвонил телефон.

Номер Вероники никаких эмоций у меня не вызвал. Но трубка настойчиво верещала.

— Алло. — Получилось немного хрипло. Но не прятаться же от жизни в свои переживания?

— Ты где? — спросила Вероника подозрительно.

— На Ваганьковском. Уже уезжаю.

Она помолчала минуту, отдавая дань чему-то, что сформулировать не могла. Хотя это была дань памяти Сержа.

— А я сижу дома…

— Ты чем-то расстроена? — поняла я по ее тону.

— Да… Игорь уже три дня не ночевал дома.

«Опять», — подумала я.

— Звонил?

— Да. Говорил с домработкой. Нес какую-то чушь. Про белый дипломат. То ли обнюхался, то ли что.

— А что про дипломат?

— Достань, говорит, мой белый дипломат в котельной и лыжный свитер. Собери все, приеду заберу.

— Вероник, какой белый дипломат?

Я повернула машину в сторону загорода, к Веронике домой.

— Откуда я знаю, какой? Не было у него сроду белого дипломата!

— Во дает! — Это было смешно. — Но ты посмотрела на всякий случай в котельной?

— Конечно посмотрела! — закричала Вероника. — Пусть только приедет! Я ему и белый дипломат, и лыжный свитер!… — Она всхлипнула раз, потом еще, но взяла себя в руки. — Ужас! Идиот!

Я подъехала к Вероникиному дому одновременно с Никитой. Водитель вез его из школы.

— Как дела? — спросила я Машиного товарища.

— Нормально. Сейчас тебе покажу, что мы рисовали. — Он полез в портфель прямо на ходу, оттуда посыпались тетради, он стал собирать их, но мешок со сменной обувью упал в лужу.

— Быстрее все собирай! — крикнул мне Никита. — Я пойду маму отвлеку!

Я собрала его вещи и зашла в дом.

В холле стояла моя подруга и отчитывала сына. Оказывается, он приехал на сорок пять минут позже и теперь опаздывает на английский.

— Я портфель искал… — оправдывается Никита, — его девки спрятали.

— Не девки, а девочки! — кричала Вероника.

— Ну, девочки… — Он поспешил на кухню, к накрытому столу.

— У тебя сегодня все семейство ищет кто портфель, кто дипломат, — заметила я.

— Ужас. — Вероника театрально закатила глаза. — Уроды.

Мы с ней закрылись в кабинете, чтобы не участвовать в бурлении домашней жизни.

— Ужас, — опять произнесла Вероника, задвигая шторы.

— Что будешь делать? — Я дала начало конструктивному диалогу.

— Не знаю. — Она села в кресло и уставилась на свои тапочки.

— Выгонишь?

— Выгоню. Все. Надоело. Пусть все забирает, ничего не надо.

Это я слышала примерно раз в три месяца.

По той же причине и с той же интонацией.

Они жили вместе уже пятнадцать лет.

Она любила его, и он об этом знал.

— Он вообще-то любит тебя… — сказала я.

— Ничего не надо. Ни любви, ничего. — Она все-таки начала плакать. — Когда ночью не знаешь: где он? С кем он? Когда это все закончится?

Я гладила ее по голове и говорила одну банальность за другой.

— Он ведь не отпустит меня, — всхлипывала Вероника, — детей заберет. Все заберет…

— Потому что любит тебя. И ты его… Ведь уже сколько раз прощала?

— Все. Надоело!

Она рыдала в голос, не заботясь о том, что могут услышать в доме.

Мои глаза с готовностью стали мокрыми.

Конструктивного диалога не получилось.

— И что еще за дипломат белый? — не могла успокоиться Вероника. — Что за лыжный свитер? Зачем? Ведь специально позвонил в шесть утра, зная, что только домработка может взять трубку… Может, он собрался куда?

— Ага. В горы, на лыжах. С белым дипломатом. Который до этого припрятал в котельной. А его похитили, — там была схема черных трасс… Вероника, бред!

На столе зазвонил телефон.

Я посмотрела на заплаканную подругу, та покачала головой.

— Не зови меня. Послушай.

Звонила ее старшая дочь. Просила передать маме, что все нормально, она во «Фрайдисе». Я передала.

— Представляешь, — Вероника громко сморкалась, — этот ее Митя, ну, с которым она встречается, сын депутата, устроился по субботам и воскресеньям работать во «Фрайдис» официантом.

— Да ты что? — Я развеселилась.

— Да, и теперь моя там постоянно околачивается, делает им план.

— А где его охрана?

— Не знаю, — Вероника задумалась. — Наверное, охраняет «Фрайдис».

— Интересно, зачем ему это нужно?

Все-таки не каждый день дети депутатов работают во «Фрайдисе».

— А может, он себе голоса зарабатывает? — предположила Вероника.

— Не знаю. Если эта история станет широко известна — то да.

— Хочешь чаю?

— Давай.

Вероника приоткрыла дверь, крикнула в образовавшуюся щель:

— Олечка! Принеси нам чай! — захлопнула ее обратно и сразу вернулась в свое кресло, забравшись туда с ногами.

— Не хочешь позвонить ему? — спросила я.

— Нет, не буду. Я маме позвонила. На всякий случай пусть приедет. Мало ли что там у него с дипломатами… Может, совсем крышу снесло… А у меня дети.

— Правильно.

— Он же драться начинает. Как только я говорю, что уйду от него…

— Может, охрану взять?

Вероника задумалась.

Я представила себе, как Игорь после трехдневного отсутствия, сонный, усталый и голодный, возвращается в собственный дом, чтобы забрать из котельной белый дипломат и лыжный свитер, а вместо этого видит везде бритоголовых молодчиков с автоматами наперевес. Точно подумает, что крыша поехала.

Я описала эту картину Веронике.

— Ага. Он спрашивает: «Кто это такие?» А я говорю: «Где? Никого нет, мы одни». Он подбегает к ним, дергает их за усы, а они молчат. А я спрашиваю: «Дорогой, что это ты делаешь?» А когда он наконец засыпает, мы отправляем всех домой. Наутро он думает, что у него была белая горячка, и бросает пить, курить и нюхать.

— Здорово.

Зашла домработница с плетеным подносом. Налила в чашки чай. Спросила, не хотим ли мы есть. У нее готова запеканка. Мы не хотели.

Забежал Никита. Поцеловал маму, отправляясь на английский, помахал мне рукой. У двери обернулся.

— Мам, купишь мне принтер на Новый год?

— Принтер? Зачем тебе?

— Ну, компьютер у меня есть, все есть, а принтера нет. Цветного.

— Не куплю. Ты знаешь, сколько он стоит? Да и не нужен он тебе.

— Ну и ладно, — Никита абсолютно не расстроился, — я Деду Морозу закажу.

Мы дождались, когда за ним захлопнется дверь, и рассмеялись.

— Папа приехал! — Радостный Никитин голос из глубины дома.

— О, Дед Мороз собственной персоной. — В голосе Вероники слышалось плохо скрытое облегчение.

Я вышла через веранду и уехала.

В среду, парясь в турецкой бане и обмазываясь всевозможными кремами и масками, мы обсуждали Ленин роман.

Ему было тридцать семь лет, разведен, красив, без вредных привычек, которые бросались бы в глаза: вроде не наркоман, не извращенец, не гомосексуалист, не педофил; дарил цветы; не импотент; спрашивал про здоровье мамы; проститутки в ночных клубах не здоровались с ним; починил Лене машину; с утра не пил; дал сразу прямой мобильный, без всяких секретарш; зажигалками DuPont не пользовался; ботинки чистил; очки от Картье не носил; с продавщицами не заигрывал. Лена влюбилась.

Он занимался мебельным бизнесом.

Лена побывала в его магазинах и, будучи воспитанной девушкой, расхвалила качество и дизайн мебели, которую он продавал.

Он предложил Лене сменить обстановку в ее доме, выбрав у него в магазинах все, что ей нравится.

Сейчас мы решали, стоит ли ей принять это предложение, и если да, то в каких размерах.

Нас было трое: я, Лена и Катя.

— Вообще, конечно, у меня все уже старое, — размышляла Лена, — еще муж покупал. Десять лет назад. Надоело ужасно.

— Ну и отлично! — Я считала, что надо брать.

— Но мы всего месяц встречаемся… — Лена боялась испортить впечатление о себе.

— Ну и что? Хочешь, я поеду с тобой выбирать? — Кате хотелось с ним познакомиться.

— Нет. — Лена не собиралась рисковать ухажером.

— Что у тебя? Гостиная, кухню обязательно… — прикидывала я.

— Кухнями он не торгует, — перебила Лена.

— Жалко. Кухня — самое дорогое.

— Да у него там достаточно дорогого! — обнадежила Катя.

— Ну вот. — Я загибала пальцы. — Гостиная, холл, твоя спальня, гостевая…

— Я хочу сделать гостевую в китайском стиле, — уточнила Лена капризно.

— Пожалуйста, — я пожала плечами, — хоть в индийском.

Лена скинула простыню и пошла в парилку.

— Кому массаж? — бодро спросила Галя.

— Мне мыльный! — Я легла на массажный стол.

— Не знаю, чего она? — Катя зашла в парилку вслед за подругой. — Я бы еще и вазочки с ковриками прихватила.

Галя водила по моему телу губкой, и она была такая мягкая, словно вся состояла из мыльных пузырей. Я растворилась в блаженстве и не сразу заметила, что приехала Вероника.

Она улеглась в шезлонг прямо в джинсах и солнцезащитных очках и засунула в рот сигарету. Я молчала, удивленно на нее глядя.

Наконец я не выдержала:

— Ты что такая загадочная?

Распахнулась стеклянная дверь парилки, выпуская пар с ароматом бергамотового масла, и блестящие от пота девочки бросились в холодную купель.

— Не вздумай курить! — крикнула Лена между нырками.

— День здоровья! — провозгласила Катя, жадно хватая воздух.

— Что ты не раздеваешься? — подошла я к Веронике. — Тебе в очках не темно?

У нее был синяк. Отвратительный фиолетовый кровоподтек под левым глазом.

Лена подбежала к нам, на ходу вытираясь.

— Игорь? — насупилась Катя.

Слезы катились по щекам Вероники, словно где-то сломался кран. Она не моргала, не размазывала их рукой по лицу, она не обращала на них внимания, словно слезы были сами по себе, а Вероника — сама по себе.

— Вот сволочь, — сказала я.

Вероника кивнула.

— Подонок, — прокомментировала Катя. — Что произошло?

— Он не ночевал дома. Я сказала, что ухожу. — Вероника говорила не свойственным ей высоким голосом. — Он полез драться.

Нашему возмущению не было предела.

— Я сняла побои. — Вероника начала громко всхлипывать. — Больше ему это не пройдет!

— Ты упечешь его в тюрьму? — не поверила Лена.

— Мне все равно! Хоть в тюрьму, хоть куда! — Она плакала в голос, и мы были целиком на ее стороне. — Я ненавижу его!

Я не знала, что сказать Веронике. Но в эту минуту мы ненавидели Игоря так же сильно, как и она сама.

— Он повалил меня на кровать. — Голос ее сорвался, она не плакала даже, она поскуливала, как новорожденный щенок. — Я не могла кричать, чтобы не напугать детей, и он изнасиловал меня…

Я гладила Вероникину руку и как заклинание твердила:

— Свинья… какая же он свинья…

Вероника перестала плакать и снова надела очки. Потом сняла.

Внешне Игорь представлял собой дружеский шарж на Шварценеггера. Но Вероника считала его неотразимым красавцем. Это была любовь.

— А где ты сняла побои? — спросила Катя.

— Я поехала в травмпункт. Я скажу ему, что, если он не уйдет, я подам на него в суд. У меня есть справка — Вероника расстегнула манжет рубашки и подтянула рукав. — Вот еще и на ногах тоже.

Мы с ужасом рассматривали ссадины на ее теле.

Зазвонил интерком. Я взяла трубку. Домработница сообщила, что к Веронике приехал муж.

— Ты ему сказала, где ты? — удивилась я. Она покачала головой.

— Сегодня же среда. Догадался.

— Пойдешь к нему? — спросила Катя.

— Он все равно не уйдет, лучше пойти. — Вероника надела очки и пошла к выходу.

— Ты зови, если что… — попросила Лена.

— Хочешь, мы с тобой пойдем? — предложила я.

— Нет. Спасибо, девочки.

Я пошла в парилку, а Лена с Катей остались обсуждать Игоря.

Вероника вернулась довольно быстро. С умиротворенным, довольным лицом. Пусть вчера ночью Игорь избил ее и изнасиловал, теперь он примчался, поплакал, постоял на коленях — и равновесие восстановилось. Вероника была удовлетворена. Но требовала большего — из принципа. Сегодня он должен собрать вещи. Или завтра она идет в суд.

— Через два дня у Никиты день рождения, — сокрушалась Вероника, — хороший подарок он приготовил сыну!

Мы заставили ее раздеться и попариться. О массаже речь не шла — слишком много больных мест было у нее на теле. Галя размяла ей ступни, положила на лицо горячий компресс.

Лена рассказала Веронике о мебели и попросила у нее совета.

— Бери все! — решительно заявила Вероника. — Даже то, что не надо. Выкинешь потом. Или подаришь кому-нибудь.

— Я тоже так думаю, — поддержала Катя, и мы приняли это решение большинством голосов.

Хорошо, что он не нефтяной магнат. Жалко, что не хозяин ювелирного магазина.

Я встретилась с Вероникой через четыре дня. Они перенесли на выходные празднование Никитиного дня рождения. Игорь перемещался между клоунами и циркачами с бокалом вина и впечатления брошенного мужа не производил.

— Как вы? — спросила я у Вероники, пока Маша вручала имениннику подарок.

— А… — она махнула рукой, — урод он… — Она добавила еще несколько эпитетов в адрес мужа, но злости в голосе не было. — Каждый день цветы дарит. По сто штук. Чтобы мы сто лет вместе прожили.

— Здорово, — сказала я.

Вероника улыбнулась. Синяк под глазом был тщательно замазан тональным кремом.