Путешествие в тропики

Родин Леонид Ефимович

Записки научного сотрудника Ленинградского Ботанического института об экспедиции советских ученых в Бразилию в 1947 году. Экспедиция направлялась для наблюдения и изучения полного солнечного затмения 20 мая 1947 года. Задачей автора и его коллег было привезти живые тропические растения для восстановления оранжерей Ленинградского Ботанического сада, разрушенных авиабомбами и снарядами немецко-фашистских варваров во время Великой Отечественной войны, ознакомиться с некоторыми типами растительных сообществ тропиков и собрать гербарий тропических растений.

 

Литературная редакция М. ИВИНА

Иллюстрации В. А. ВЛАСОВА

Рисунки растений Г. В. АРКАДЬЕВА

Оформление В. В. ЗЕНЬКОВИЧ

 

ВО ЛЬДАХ БАЛТИКИ

 

Незамерзающий порт

Надо ли кораблю преодолевать льды, чтобы попасть из советского порта Лепая в столицу Бразилии — Рио-де-Жанейро?

Это очень несложная загадка, — скажет всякий, кто знает географию. Нет нужды и в карту заглядывать, чтобы дать правильный ответ. Известно, что ни южная Балтика, ни Северное море не замерзают. А дальше — океанские просторы. Конечно, никаких льдов на всем этом пути быть не может!

И всё-таки не следует торопиться с ответом. Путешественник должен быть готов ко всяким неожиданностям. Мне вот как раз на пути из Лепаи в Южную Америку пришлось вместе с друзьями сидеть в ледовом плену.

Но расскажу всё по порядку…

Советский теплоход «Грибоедов» готовился к большому океанскому рейсу. Неумолчно гудели лебедки, стрелы (судовые краны) подавали в трюмы всё новые и новые партии ящиков, тюков, бочек.

Погрузка судна, уходящего в далекий путь, — дело сложное. Впрочем, это относится не только к морским судам. Мне довелось быть участником многих сухопутных экспедиций, и я могу дать будущему путешественнику совет: не грузись наспех! Кто собирается в дорогу небрежно, второпях, тот рискует лишиться порою очень нужных вещей. Даже заплечный мешок и тот надо укладывать не кое-как, а с толком…

Я с большим интересом наблюдал за погрузкой «Грибоедова», стоявшего у портовой стенки Лепаи. И команда теплохода, и портовые грузчики действовали очень сноровисто. «Майна!» — раздался голос на берегу, и вот легко взвилась в воздух на стальном тросе большая грузовая машина «ЗИС». Моторист лебедки повернул рычаги. «ЗИС» описал дугу и уже медленно поворачивается над раскрытым трюмом. Матрос одной рукой выровнял машину и попридержал, чтоб не вращалась на тросе, а другой рукой подал особый знак мотористу и лишь крикнул «Вира!», как «ЗИС» скрылся под палубу. Вслед за грузовиком была погружена и легковая машина. Они нам пригодятся на чужом берегу.

Но нам уже пора в путь. Март на исходе, а к началу мая экспедиция должна быть далеко от побережья южноамериканского материка. Всё предусмотрено, чтобы мы могли попасть туда заблаговременно. Теплоход грузится в незамерзающем порту, впереди — свободный морской простор.

25 марта — день нашего выхода в море. Но «Грибоедов» в тот день не отошел от пристани: «незамерзающий» порт был покрыт льдом!

Не один «Грибоедов» оказался в ледовом плену. В ту суровую зиму 1946/47 года много судов стояло у причалов Лепаи, дожидаясь «у моря погоды».

Надо сказать, что такие зимы, когда суда не могут выйти в открытое море из-за льдов, очень редки здесь. И нужно же было случиться, чтобы именно нам выпала такая зима!

Шли дни, а «ледовая обстановка», как выражаются моряки, не улучшалась. Наоборот, западные ветры нагромождали у берега всё больше льда. В портовой бухте образовались такие торосы, что трудно было пробиться даже ледоколу.

Пассажиры «Грибоедова» волновались. И неспроста. Мы должны были попасть в Бразилию как можно скорее и вот почему.

Наша экспедиция была в основном астрономической. В ее задачу входило наблюдение и изучение полного солнечного затмения, которое должно было произойти 20 мая 1947 года. А лучшие условия наблюдения ожидались в Бразилии. Кроме того, в состав экспедиции входила группа физиков и группа специалистов по изучению радиоизлучений солнца — новой отрасли знания, возникшей совсем недавно и разработанной советскими учеными.

Полное солнечное затмение бывает не так уж редко: почти ежегодно. Но гораздо реже можно наблюдать его. Случается, что полоса затмения приходится на открытое море либо на такие участки суши, которые трудно доступны для человека и там невозможно установить телескопы и все другие приборы для наблюдений; либо, наконец, затмение приходится на такое время года, когда климатические условия на месте исключают вероятность хорошей видимости.

Астрономы и физики с давних времен стремятся наблюдать затмения, так как это помогает узнать природу нашего далекого светила. Ученые изучают солнечную корону и протуберанцы, узнают химический состав Солнца и газов, его окружающих, и даже «измеряют» температуру отдельных частей Солнца и изучают особые излучения, близкие по природе к радиоволнам, сущность которых еще только начинают распознавать.

Затмение Солнца, которое должно было наблюдаться в Бразилии 20 мая 1947 года, отличалось своей продолжительностью — только полная фаза более 5 минут. Это бывает очень редко, обычно фаза полного затмения длится 1,5–2 минуты. Такая большая длительность затмения давала надежду произвести многие наблюдения, установить новые факты в деятельности Солнца, сделать интересные открытия, значительно обогатить науку о Солнце. И не только о Солнце, но и науку о природе нашей планеты — Земли, которая является частицей солнечной системы и подчинена тем же закономерностям развития, что и Солнце.

На Бразильском плоскогорье в мае небо обычно безоблачно. Это давало уверенность нашим астрономам, что они не потеряют даром ни одной секунды из тех, которые природа отводила им для наблюдений. Как вышло на самом деле, — мы узнаем потом…

Наши отечественные астрономы внесли большой вклад в науку о Солнце и сконструировали ряд своих оригинальных приборов для наблюдения и фотографирования солнечного затмения. Академия наук СССР и снарядила экспедицию в Бразилию, чтобы астрономы продолжили свои успешные исследования солнечных затмений.

Главой экспедиции являлся директор Пулковской обсерватории, член-корреспондент Академии наук СССР — Александр Александрович Михайлов. Он провожал нас на Рижском вокзале в Москве, когда мы отправлялись в Лепаю, а сам намеревался лететь в Бразилию па самолете вместе с московским астрономом — Николаем Николаевичем Парийским — и грузинским астрономом — Михаилом Александровичем Вашакидзе, чтобы заранее «подготовить почву» к прибытию экспедиции. Заместителем начальника экспедиции был известный полярный путешественник — Георгий Алексеевич Ушаков. Профессор Александр Игнатьевич Либединский представлял астрономов Ленинграда. Либединский известен как специалист по астрофизике. Яков Львович Альперт возглавлял московских физиков. Профессор Семен Эммануилович Хайкин, тоже физик, изучает пока еще загадочные радиоизлучения Солнца. Было еще много молодых ученых, уже известных своими исследованиями Солнца, и их помощников, работа которых бывает очень важна для проведения точных и своевременных наблюдений.

К астрономической экспедиции присоединилась небольшая группа ботаников: член-корреспондент Академии наук СССР Борис Константинович Шишкин — руководитель этой группы, профессор Сергей Васильевич Юзепчук (единственный из участников, бывавший в Бразилии; он путешествовал по Южной Америке с 1926 по 1929 год); профессор Леонид Федорович Правдин и я — старший научный сотрудник Ботанического института.

Бразилия — страна богатейшей тропической флоры. И нашей задачей было привезти живые тропические растения для восстановления оранжерей Ленинградского Ботанического сада, разрушенных авиабомбами и снарядами немецко-фашистских варваров во время Великой Отечественной войны; кроме того, мы хотели ознакомиться с некоторыми типами растительных сообществ тропиков и собрать гербарий тропических растений.

 

На корабле

Уже 28 марта, а мы всё стоим в порту, «затертые» льдами. Некоторым опоздание па руку. Вот прибыл экспедиционный врач — Николай Михайлович Балуев. Он уже не чаял застать «Грибоедова» в Лепае и строил планы, как будет на самолете догонять нас.

Николай Михайлович привез с собой из Москвы несколько ящиков всяких лекарств и, кроме того, всё время, пока мы стояли в Лепае, ежедневно приносил с берега свертки и коробки с якобы «совершенно необходимыми» в тропическом климате лекарствами, дезинфицирующими средствами и вакцинами. Он всем нам сделал прививки против брюшного тифа и холеры.

Мы совсем обжились на корабле. Уже научились легко распознавать время на морских часах. Циферблат их разделен на 24 части. Взглянешь «сухопутным» взглядом — 3 часа будто бы, а на самом деле — 6; глядишь — стрелки образуют вертикальную прямую, — думаешь, что это 6 часов, а оказывается, это — полдень. Привыкли, что пол — это палуба, что веревка — это конец, постель — койка, научились определять время по склянкам, и некоторые начали в свою речь ввертывать настоящие морские слова: «кок», «миля», «ют», «лаг».

Астрономы и физики ежедневно спускались в трюм: то они проверяли надежность крепления ящиков, то доставали какие-нибудь приборы и работали с ними, то монтировали инструменты, разобранные для перевозки по железной дороге. Каждый из участников нашел себе определенное занятие. Либединский, Правдин и я занялись изучением испанского языка. Ежедневно все участники экспедиции собирались в кают-компании. Каждый по очереди докладывал о задачах своих исследований или рассказывал о своих прошлых экспедициях.

Несколько докладов было посвящено Бразилии. Один из них, о болезнях в Бразилии, сделал наш врач. Он привел нам действительно страшную статистику заболеваний и смертности в этой стране. Особенно много гибнет людей от желтой лихорадки в экваториальных частях Бразилии. Мы, правда, не собирались туда, но всё же…

Однако сколько же можно сидеть в порту?! Истомились даже терпеливые, видавшие виды кинооператоры, которые приехали заблаговременно, чтобы заснять фильм «Отплытие советской экспедиции в Бразилию». Они уже сняли всё, что можно было заснять в порту и на судне: участников экспедиции вместе, по группам, в отдельности, за работой и за беседой в кают-компании. Но ведь надо заснять выход судна в море.

Наконец, 8 апреля на «Грибоедове» заработали дизели. Теплоход отошел от пристани. Корабли, стоявшие у соседних причалов, напутствовали нас гудками.

Но прошли мы немного. Тут же на внутреннем рейде, не выходя за гранитную стенку волнолома, «Грибоедов» бросил якорь. Дальше не пускали льды. Они тянулись далеко на запад, и только на горизонте темнела узкая полоска чистой воды.

На рейде мы и заночевали. Спали плохо, — льды совсем лишили нас покоя.

 

Нас выводит ледокол

Наутро к нам подошел большой двухтрубный ледокол «Сибиряков». Мы воспрянули духом. Ледокол вмиг выведет нас в открытое море!..

Но, что такое? «Сибиряков», вместо того чтобы пробивать нам дорогу, тоже бросил якорь. Стоит, пускает изредка дымок из труб. Только и слышно, как отбивают там склянки, — больше никаких признаков жизни.

Тут уж наши астрономы взволновались не на шутку. Через сорок дней — затмение! Надо быть на месте не менее чем за две недели до этого дня, чтобы успеть развернуть сложную аппаратуру.

Наш капитан запросил ледокол, — почему стали? С «Сибирякова» в переговорную трубу прокричали: «Пройти нельзя. Западный ветер поджимает льды к берегу. Надо ждать, пока ветер переменит направление. Тогда льды разойдутся и можно будет выйти на чистую воду».

В последующие два дня ветер продолжал упорно дуть с запада и северо-запада. Ледокол ежедневно уходил в разведку. Подвигался «Сибиряков» медленно, часто останавливался, отходил, чтобы ударом пробить проход. Канал, пробитый ледоколом, немедленно за корпусом судна снова заплывал льдом.

Наконец, еще через день, ветер подул с юга. Сразу потеплело, среди льдов появились полыньи. На следующее утро, проснувшись в своей каюте, я прежде всего кинулся к иллюминатору: ледокола нет! Вышел на палубу — «Сибиряков» дымит на горизонте, а все, кто наверху, жадно следят за ним в бинокли. Вот он, счастливец, на чистой воде! Вот развернулся, двинулся к нам. Спустя полчаса он уже был возле «Грибоедова». Капитан «Сибирякова» сообщил, что сейчас пойдем и что он поведет нас на буксире, иначе «Грибоедов» в заплывающем канале рискует поломать винт.

Зазвонил телеграф, на «Грибоедове» заработали судовые дизели. С ледокола подали конец — толстенный металлический канат…

«Счастливого плавания», — просигналил нам флагами стоящий невдалеке теплоход «Мичурин». Он уже целый месяц как ждет случая выбраться из ледового плена. Теперь, конечно, и он скоро выйдет. «Грибоедов», послушный буксирному канату, вздрагивает и вслед за ледоколом проходит ворота волнореза. Тут сразу — многослойные груды льда. Только бы не засесть! Нет, «Сибиряков» не подвел. Через 37 минут — все следили по часам — мы на чистой воде. Всего четыре мили отделяли нас от чистой воды. Путь в тропики открыт!

Сразу началась качка. Но это ничуть не омрачило нашего настроения. Мы долго не уходили с палубы, то вглядываясь в морскую даль, то следя, как уходит под горизонт Лепая. За кормой с криками вились чайки. Мы бросали им куски хлеба. Птицы ловили хлеб на лету или схватывали добычу с поверхности воды.

Ледокол ежедневно уходил в разведку…

Приглашение к обеду заставило нас оторваться от этого занятия. По случаю выхода в море к столу подали хорошего грузинского вина. Капитан поздравил нас с началом плавания, пожелал успешно завершить работу и благополучно возвратиться на Родину.

Пока мы обедали, старший помощник отдал распоряжение изготовиться к походу. Когда мы вышли на палубу, висящие на боканцах — особым образом изогнутых железных брусьях — шлюпки были вывалены за борт, готовые к спуску на воду. В море надо быть готовым ко всяким неожиданностям, и на ходу корабля так полагается держать спасательные шлюпки. Со шлюпками на выносе «Грибоедов» стал похож на огромную птицу, которая собирается подняться с воды в воздух и только-только начала расправлять крылья.

Позднее мы увидели, что в каждую шлюпку погружены бочонок с пресной водой и несколько оцинкованных ящиков с неприкосновенным запасом продуктов на случай аварии корабля.

А в каютах, на стенке у своих коек, мы нашли аварийное расписание, по которому каждый из нас должен был занять свое место на корабле во время аварии и знать свою шлюпку на случай необходимости покинуть судно. Моя шлюпка — на правом борту…

Итак, мы в открытом море. Казалось, — путь свободен. Но почему «Сибиряков» не покидает нас, хотя «Грибоедов» давно уже идет своим ходом?

К концу дня всё разъяснилось, — мы стали встречать отдельные ледяные поля, а к ночи льды так сплотились, что мы еле продвигались вперед. Потом сел густой туман, и «Грибоедов» простоял до рассвета, так как двигаться стало опасно: можно было поломать винты. Вот так незамерзающая южная Балтика!

На рассвете «Грибоедов» вновь пошел своим ходом, и к десяти часам мы неожиданно оказались у шведских берегов, в виду порта Карлсхамн. Значит, мы просто пересекли за эти сутки Балтийское море с востока на запад — ведь Карлсхамн лежит почти на одной широте с Лепаей! Это вместо того, чтобы идти на юго-запад, к проливам, соединяющим Балтийское море с Северным. Заблудились, что ли?

Нет, это, конечно, невозможно, чтобы наш капитан заблудился, да еще вблизи советских берегов.

 

У берегов Швеции

Вскоре мы узнали, что в Карлсхамн пришли неспроста: здесь «Грибоедову» предстояло размагнититься.

В Балтийском море, а особенно на нашем дальнейшем пути, — в проливах Каттегат, Скагеррак и Северном море, — после войны осталось большое количество мин. Особенно опасны магнитные мины, так как они поставлены на некоторой глубине и взрываются, когда судно проходит над ними, при условии, что корабль обладает определенным магнитным полем. И хотя в море тральщики прочистили основные фарватеры и эти фарватеры положены на мореходные карты, практика показала, что нередки случаи гибели кораблей на магнитных минах даже в таких протраленных местах. Если магнитное поле корабля уничтожено, то он почти полностью застрахован от подрыва на магнитной мине.

Корабли размагничивают с помощью специальной установки, которую называют магнитной станцией. Вот мы и пришли на южное побережье Швеции, в Карлсхамн, где есть такая станция, чтобы размагнитить корпус «Грибоедова».

К берегам Швеции мы пришли со «своими» чайками, которые пристали к нам еще вблизи Лепаи. Они так и не покидали нас, питаясь отбросами камбуза — корабельной кухни.

Карлсхамн оказался маленьким портовым городком, построенным на гранитных скалах. Домики стоят прямо на этих скалах. Близ некоторых домиков, на привозной почве устроены садики, позади домиков и между ними на скалах же растут сосны, реже — дуб и совсем редко — береза и бук. Сосны — корявые, невысокие. Гранитные скалы под сосняком чаще всего покрыты мхами, иногда встречаются небольшие заросли боярышника, малины и можжевельника.

В Карлсхамне стояла уже весна. Ласково светило солнце, распускались листья ивы, лопались почки у березы. Мы ходили по городку в пальто нараспашку.

Городок не очень оживлен. В магазинах не видно покупателей. Прохожих очень мало. Но зато много велосипедистов. Население от мала до велика ездит на велосипедах. Возле магазинов устроены специальные стойки для велосипедов. Ездят на велосипедах виртуозно, прямо будто срослись с ними: здороваются на ходу за руку, угощают друг друга сигаретами, закуривают. Здешние велосипедисты почти не дают звонков, а ловко объезжают прохожих, хотя при этом приходится иногда переезжать чуть ли не на другую сторону улицы. На каждом велосипеде багажник и на нем, кроме того, еще бывают приделаны особые сумки или корзинки. Пожилые хозяйки везут в них снедь, обувь из ремонта и т. п. Возле порта находится цементный завод. В обеденный перерыв из ворот завода выезжают в разные стороны сотни две велосипедистов.

Швеция — одна из «счастливых» стран капиталистического мира, — она не участвовала во второй мировой войне и сумела избежать нашествия гитлеровской армии, которому подверглась ее соседка — Норвегия. И всё-таки в этой «счастливой» стране мы видели безработных, которые постоянно дежурят у причальной стенки порта в ожидании случайного заработка. В магазинах нет покупателей, а у витрин стоят плохо одетые люди, разглядывающие дорогую снедь и одежду.

На другой день «Грибоедов», уже размагниченный, вышел из шведского порта и взял курс на юг. «Сибиряков» был всё еще с нами. Вскоре мы встретили тяжелые льды. Казалось, что Балтика зажала нас в ледовые клещи и никак не хочет выпускать в океан.

Наше судно сильно снизило скорость хода. Потом спустился туман, и мы вовсе потеряли из виду «Сибирякова». Пришлось перекликаться с ним гудками. Так и шли за ним по звуку. Каждую минуту «Грибоедов» давал длинный гудок, и каждую минуту доносился до нас такой же гудок с «Сибирякова». Это не случайно. По морским правилам, корабль, двигаясь в тумане, каждую минуту дает продолжительный гудок. Если же судно в тумане ложится в дрейф, то есть совсем останавливается, то капитан обязан давать два длинных гудка через каждые две минуты.

Гудок у нашего «Грибоедова» очень сильный. От басовитого, низкого рева как-то мелко дрожали переборки в каюте, и спать при такой «музыке» с непривычки было не очень-то приятно.

Мы то шли вперед самым малым ходом, то совсем останавливались.

 

Через проливы

Настало утро, но оно не принесло перемен. Над морем по-прежнему висел плотный тяжелый туман, мы попрежнему перекликались с «Сибиряковым». Ледяные поля то и дело преграждали нам путь, и лишь коричневатый грязный цвет льда напоминал нам, что мы не в Арктике, а в водах Балтики, на подходах к проливу Зунд.

Прошли еще сутки, прежде чем мы, на этот раз окончательно, выбрались на чистую воду. Это уже было у самой южной оконечности Скандинавского полуострова, в виду шведского порта Треллеборг. Наш верный проводник «Сибиряков», вызволивший нас из ледяного плена, описал большую дугу, дал три прощальных гудка и пошел назад, к родным советским берегам, которые мы покинули надолго.

«Грибоедов» стоял перед входом в узкий пролив Зунд, соединяющий Балтийское море с Северным. Но теплоход не пошел в пролив, а отдал якорь на внешнем рейде Треллеборга. Нам нужен был лоцман для прохода через пролив, и об этом «Грибоедов» известил порт специальным сигналом, поднятым на мачте.

Наш капитан, Владимир Семенович Гинцберг, который все эти дни почти не покидал мостика, теперь впервые мог посидеть с нами в кают-компании. Он рассказал нам за ужином, что плавание в проливах, соединяющих Балтийское море с Северным, чрезвычайно трудно и опасно. Это может показаться невероятным, — проливы на протяжении многих столетий изучены моряками разных стран до мельчайших подробностей, да и берега совсем рядом, рукой подать. Но именно берега более всего и страшны моряку в непогоду. В бурю каждый капитан предпочитает быть в открытом океане, где нет ни мелей, ни подводных камней, ни прибрежных скал.

Проход через Зунд затруднялся для нас еще и тем, что в узком и без того проливе для судов были проложены еще более узкие проходы. Надо было точно придерживаться этих проходов, иначе судно могло попасть на мины, расставленные немцами во время войны и в том году еще не вытраленные. Поэтому капитан «Грибоедова» особым сигналом запросил из порта кроме лоцмана новейшие карты пролива.

Лоцманский катер со специальным флагом на мачте подошел к борту «Грибоедова» вскоре после того, как был поднят сигнал. Лоцман по штормтрапу — веревочной лесенке с деревянными ступеньками — ловко поднялся на борт, вручил капитану пакет с картами и, пробыв минут десять, отправился на другие суда, которые стояли на рейде вокруг нас с такими же сигналами.

На рейде Треллеборга мы заночевали. Вечером мы наблюдали редкое в этих широтах весной северное сияние. Вначале оно предстало в форме гигантского пламени свечи. Пламя было бледнозеленым и стояло в небе, обращенное острым языком вверх, к зениту. Потом наметилась широкая дуга, протянувшаяся через небосвод с запада на восток и опиравшаяся на горизонт; яркость всё время менялась, стали появляться красные лучи; они то росли, то гасли и возникали вновь. Сияние как бы дышало. Спокойная поверхность моря отражала свет.

Наутро лоцман повел через пролив караван из пяти судов. Наш теплоход шел в голове каравана, так как лоцман был у вас на борту. Лоцманы всех портов очень любят водить советские суда: гостеприимство наших моряков хорошо известно повсюду.

Погода на этот раз выдалась прекрасная — солнце, легкий ветерок. Мы прошли крупный торговый город Швеции Мальме, а вскоре слева по ходу обрисовался Копенгаген — столица Дании.

Копенгаген лежит на низком плоском берегу острова Зееланд, и нам издали вначале казалось, что собор, ратуша и другие крупные здания торчат прямо из моря. Город был виден очень долго.

В Хельсингборге лоцман сошел с «Грибоедова». Здесь самое узкое место Зунда: всего две-три мили отделяют шведский городок Хельсингборг от городка Хельсингёре на датском берегу. Миновав эту узость, «Грибоедов» вышел в широкий пролив Каттегат. Так вот он, этот Каттегат, который мы в школе так часто путали со Скагерраком!..

Сразу же стал крепчать ветер, начало заметно качать. К обеду не вышло несколько человек: потеряли аппетит и отлеживались в каютах. Я чувствовал себя хорошо, хотя без качки, конечно, было бы лучше. Аппетит великолепный, даже больший, чем обычно.

Мы шли всё время полным ходом.

Ночью опять наблюдали северное сияние. От дуги над горизонтом выбрасывались широкие зеленоватые пучки света, похожие на лучи прожекторов. Только на востоке иногда появлялись «прожекторы» с розоватым оттенком. Сияние было ярче вчерашнего, море заметно освещалось им.

За день мы встретили более десятка пароходов, из них два советских: один приписан к Ленинграду, второй — к Владивостоку. Обменялись с ними приветственными гудками.

Прошли еще сутки.

Границы на море условны. Незаметно для себя миновали мы и Каттегат и Скагеррак и оказались в Северном море; проплыл сбоку остров Гельголанд, с его обрывистыми берегами и плоской поверхностью.

 

Англия

Вскоре «Грибоедов» вошел в пролив Ламанш. На английском берегу близ Дувра видны высокие меловые обрывы, знакомые по фотографиям в учебниках геологии. Песчаная отмель, близ нее торчат мачты трех потопленных в годы войны кораблей. Один из кораблей просто разорван пополам, — очевидно, от прямого попадания торпеды.

А вот и сам Дувр. На высоком берегу — мачты радиостанции, замок на холме, в ложбине — городок. Это самое узкое место Ламанша; отсюда виден и французский берег.

«Грибоедов» стал на якорь в большом английском порту Саутгемптон. Вскоре к борту теплохода подошли два катерка с баржами на буксире; на баржах надпись: «Fresh water» — «свежая вода» — и названия фирм. Видимо, — конкуренты. Второй помощник капитана нанял обоих: одна «водянка» стала заполнять носовые цистерны, вторая — кормовые.

На берегу — мачты радиостанции, в ложбине — городок.

Матрос с «водянки» попросил папиросу. Кто-то из наших протянул целую пачку. Но с высокой палубы океанского корабля до «водянки» не достать. Пачку пришлось бросить, по пути ее подхватил ветер и швырнул в воду. К «водянке» была привязана маленькая шлюпка. Матрос тотчас отвязал ее, вскочил в шлюпку и погнался за пачкой «Казбека». Взамен «утопленницы» наши моряки уже протягивали новые пачки и бросали их на «водянку», но матрос всё же догнал тонувшую коробку и извлек ее из воды.

В результате «несчастного случая» с папиросами матросы с «водянки» на неделю были снабжены куревом. А папиросы в это время были предметом внимания всей Англии. Правительство решило обложить высоким налогом табак, сигареты и другие табачные изделия. Потому рабочий мог позволить себе курить лишь две сигареты в день. Пачка папирос в глазах английского матроса или рабочего была в то время недостижимым богатством.

Обнаружилось, что у нас на борту два лоцмана. Они хорошо закусили и охотно приняли приглашение дождаться обеда, а тем временем сошли с мостика на ботдек — шлюпочную палубу, которая успела уже стать излюбленным местом наших прогулок.

Один из них — старый и почтенный лоцман Саутгемптона. Он с гордостью сообщил, что в свое время водил знаменитую «Нормандию», которая с начала войны стояла на приколе в одном из портов США. Да ей теперь и не нашлось бы работы: охотников до заокеанских рейсов мало. На рейде стоят два «безработных» лайнера: «Франкония» и «Джоджик». Даже внешний облик этих огромных кораблей свидетельствует об их печальной участи: краска на бортах облупилась, повсюду грязные потеки. Теперь, — заключил старый лоцман, — только одна «Аквитания» ходит из Саутгемптона в Нью-Йорк.

Мы потом видели «Аквитанию», которая прошла мимо нас, возвращаясь из очередного рейса. Это четырехтрубная громадина водоизмещением в 45 тысяч тонн. Впрочем, пароход был так же неряшлив снаружи, как и его «товарищи», стоявшие без дела.

Наступил вечер. Замигали маяки и буи на фарватерах, зажглись огни на кораблях. Но в городе было темно.

В Англии после войны настолько уменьшилась добыча угля, что почти все города были в то время лишены электричества. Электроэнергия отпускалась только крупным предприятиям и то лишь тем, которые работали круглосуточно. Ради экономии электроэнергии кинотеатрам разрешалось давать только по одному вечернему киносеансу дважды в неделю.

Большой портовый город был погружен во тьму. Редкие огоньки на берегу виднелись только там, где шла разгрузка судов.

 

В АТЛАНТИЧЕСКОМ ОКЕАНЕ

 

Шторм в Бискайском заливе

В Саутгемптоне на борт «Грибоедова» прибыл представитель советского посольства и привез вакцину против желтой лихорадки. Это была необходимая предосторожность, так как мы направлялись в тропики. Наш доктор, Николай Михайлович, немедленно стал вызывать нас в каюту для прививок. Он торопился, так как вакцина считалась годной только в течение пятидесяти часов.

Нашему теплоходу пришлось покидать берега Англии дважды. На второй день по выходе «Грибоедова» из Саутгемптона, когда мы были уже в Бискайском заливе, налетел шторм. Ветер достиг одиннадцати баллов. В наших обжитых каютах всё полетело на пол. Пришлось крепить чемоданы, катавшиеся из угла в угол.

Ветер и волна вскоре стали такими, что «Грибоедов» потерял скорость и перестал слушаться руля. Нас стало сносить к востоку. Прогноз погоды, передававшийся английскими метеостанциями, был плохой: продолжение шторма, который англичане расценивали как «жестокий шторм». Несколько кораблей подавали сигналы бедствия — «SOS». Наш капитан не хотел оказаться в их числе и, проделав необычайно трудный поворот против линии ветра, пошел назад, к берегам Англии, взяв курс уже не на Саутгемптон, а на ближайший порт Плимут. Когда пошли за ветром, — качка заметно уменьшилась. Обедали с решеткой на столе, которая удерживала тарелки на месте, но суп всё равно выплескивался.

Под вечер мы пришли на рейд Плимута. О нашем прибытии мы сообщили по радио. К нам вышел пароходик с лоцманом, но волна была такая, что пристать к нам пароходик так и не смог. Бросили якорь на рейде, где уже стояло несколько кораблей, искавших пристанища на время шторма.

По радио мы услышали, что среди потерпевших бедствие оказался старый английский дредноут, который тащили на слом. Во время шторма лопнули пять пятидюймовых тросов, дредноут оторвался от буксировавших его двух судов и потерялся. Корреспондент английской газеты «Дейли экспресс» подсчитал, сколько можно сделать лезвий для безопасных бритв из стальной обшивки старого дредноута, и очень сокрушался, что второй день нет известий о его судьбе.

Позади нас, на скале у входа в гавань, стоял маяк. Волны бились у его основания, и столбы белой пены взлетали до половины его высоты.

Пока было светло, мы рассмотрели Плимут. Это очень оживленный порт. Много кораблей на рейде, много — у причалов. Постоянно, несмотря на шторм, снуют мелкие пароходики и буксиры с баржами. Видели мы несколько военных десантных судов с откидной кормой, которые перебрасывают автомашины и другие грузы; видели огромные пловучие барабаны, которые поддерживали нефтепровод, проложенный через Ламанш во время высадки англо-американцев на материк Европы в 1944 году.

Город тоже большой. Почти все дома под черепицей. Много фабричных зданий. Узкие улицы.

Но вот ночью Плимут, так же, как и Саутгемптон, погрузился во тьму. Не хватало и здесь электричества, и уличные фонари не зажигались. Только изредка мелькали огни автомобильных фар.

«Грибоедов» отстаивался в Плимуте до следующего дня. Наутро шторм стал стихать. На корабль прибыл лоцман, и мы вторично покинули Англию.

Теплоход довольно долго шел близ берега, и мы хорошо могли разглядеть яркозеленые луга, озими, одетые листвой деревья. Стоял апрель, и весна здесь была в полном разгаре. Часто у маленьких скученных деревушек попадались кустарники, увенчанные желтыми цветками. Близ одной усадьбы я различил большое поле цветущих тюльпанов.

Около полудня прошли в виду Эдистонского маяка: высокая башня на скале, а рядом остатки старого, разрушенного маяка.

Начало качать сильнее. Но это уже совсем слабая качка по сравнению со вчерашней. Тем не менее, очень многие из наших спутников отлеживались в каютах, страдая морской болезнью. Наша каюта оказалась самой «крепкой»: никто из нас четырех не пропускал ни одного обеда или ужина, никто не «травил», никто не потерял бодрого состояния духа.

К ночи ветер изменил направление с юго-западного на южное. Качка заметно стихла. Ужинали без решетки, изредка подхватывая скатывающиеся со стола тарелки. Берега Англии, давно остались позади. Мы на океанском просторе.

 

К островам Зеленого Мыса

Океан встретил нас слабым южным ветром и крупной зыбью, которая почему-то, быть может своей равномерностью, укачала многих из тех, кто выдержал даже минувший шторм.

Вечером 25 апреля мы наблюдали впервые свечение моря. Какое удивительное зрелище! В пене у носа корабля, вдоль бортов и за кормой вспыхивают «искры» величиной с абрикос, а иногда и с яблоко; каждая светится всего две-три секунды и гаснет, но тут же вспыхивают другие, еще и еще, так что пена кажется непрерывно светящейся от тысяч мерцающих существ. Свечение не прекращалось до 3 часов ночи.

Свечение моря с давних пор привлекало ученых и мореплавателей. Но причину этого замечательного явления природы долго не удавалось выяснить. Одни предполагали, что свечение воды в океане вызывается неким газом, который выделяется при гниении; другие считали, что светит «электричество, имеющееся в морской воде».

Истинную причину свечения моря выяснили участники первого русского кругосветного путешествия, которое проводилось в начале прошлого века под начальством Ивана Федоровича Крузенштерна и Юрия Федоровича Лисянского. Тогда было впервые установлено, что светятся крошечные морские организмы. Доказали это весьма простым опытом. Ученый, бывший на одном из кораблей экспедиции, насыпал в тонкий белый платок опилок и стал пропускать через них светящуюся морскую воду. И что же? На белом поле платка оставались маленькие точки, которые продолжали светиться. В воде же, процеженной через опилки, не оставалось ни одной искры, она сразу темнела…

Шли дни, а мы никого не встречали на океанском просторе. Объяснялось это тем, что наш капитан вел теплоход в столицу Бразилии не обычным курсом всех торговых и пассажирских судов, а кратчайшим путем. Поэтому мы прошли Мадейру и Канарские острова, не видя их. С Канарских островов лишь залетела к нам канарейка. Она пробыла на теплоходе с полдня и улетела. Улетели и две горлицы, которые сели на корабль, когда мы проходили Мадейру. Видимо, птицы используют океанские суда для того, чтобы перекочевывать с материка на острова и обратно.

Птицы, посещавшие судно, служили для нас лишь развлечением. А каким дорогим вестником приближения земли была для моряков канарейка или ласточка во времена парусного флота, когда переход через океан длился месяцами! Корабли Крузенштерна и Лисянского потратили на переход через Атлантический океан два с половиной месяца! Мы же на нашем теплоходе дойдем до Бразилии меньше чем за три недели.

Океан менял краски: то вода была как синие, но прозрачные чернила; то налетевший вдруг ветер накатывал белые гребешки — и на обеденном столе в кают-компании появлялась решетка для тарелок. Моряки эту решетку почему-то называют «скрипкой». Но мы уж привыкли, что на корабле всё имеет свои особые названия.

Мы уже в тропическом поясе, — в канун первого мая мы прошли тропик Рака. Сразу сильно потеплело. Днем даже парит. Все надели летние костюмы. На ботдеке поставили тент. Палуба теперь не накалялась. А в тени было приятно ощущать свежий ветерок от хода корабля. Появились типичные обитатели тропических вод — летающие рыбы. Они поднимались из воды стайками и, уходя от преследований дельфинов, пролетали по воздуху короткое расстояние. Иногда отбившиеся от стайки рыбы пролетали над судном. Несколько летающих рыбешек упало к нам на палубу. Мы хорошо рассмотрели, как устроены их плавники-«крылья»…

Однажды ночью мы проснулись от частых коротких сигналов сирены. Тревога!

Мы четверо — все обитатели нашей каюты — вскочили, быстро оделись и, хотя знали, что тревога учебная, вышли на указанные по аварийному расписанию места, захватив спасательные пояса.

Вся команда разбежалась по своим местам. Моряки на ходу надевали пояса. Вспыхнуло несколько мощных прожекторов осветивших черный океан вокруг корабля.

Появились летающие рыбы.

Капитан приказал спустить одну шлюпку, следя по часам за скоростью выполнения этого распоряжения. Маневр был проделан быстро. Вот шлюпка отчалила от борта. Она то отбрасывала длинные колышущиеся тени гребцов на вздымающиеся волны, то на миг исчезала между ними. Отойдя от теплохода, матросы поставили мачту и наладили парус.

Оставшиеся на борту пускали в ход помпы, тянули шланги, готовили брезентовый пластырь для заделки якобы полученной пробоины…

После отбоя тревоги «Грибоедов» пошел подбирать шлюпку, уже оказавшуюся в нескольких сотнях метров от корабля. Был лишь чуть виден огонек ее сигнального фонаря на мачте. Он то вспыхивал ярче, то угасал, совсем как одна из мерцающих звезд, которые рассыпались по темносинему куполу неба до самого океана.

Шлюпку быстро подняли на талях, и она была водворена на обычное место. А мы долго бродили по палубе и подтрунивали друг над другом. Поводов нашлось для этого немало: один позже всех оказался на своем месте, другой прибежал полуодетым, а иные неправильно надели пробковые пояса или так крепко привязали их, что не могли освободиться без посторонней помощи…

По случаю наступающего Первого мая и перехода через тропик на судне устроили торжественный ужин с вином. Мне впервые довелось встретить первомайский праздник так далеко от Родины. Наша группа ботаников послала приветственную телеграмму в Ленинград, в Ботанический институт.

На другой день, Первого мая, на мачте «Грибоедова» в честь праздника был поднят государственный флаг СССР.

Подъем флага — торжественный момент на корабле. Команда в праздничной форме выстроилась на палубе. Капитан подал знак вахтенному, и вот по флагштоку плавно поднимается алый флаг. Ветер подхватил его — и по полотнищу побежали волны, как по морю.

В тот день после обеда наш теплоход подошел к островам Зеленого Мыса. Мы должны были увидеть эти острова еще утром, но они всё не показывались из-за сизой дымки, затянувшей горизонт. А после полудня вдруг сразу, справа по курсу, открылась высокая громада острова Санту-Антан. Одна из гор этого острова достигает высоты в 1 980 метров, но от нас она была скрыта тучами. Вскоре из дымки показались острова и слева по курсу. Ближайший к нам, Сан-Висенти, возвышается до 600 метров над уровнем океана; в северной части острова — большая песчаная отмель. Пески передуваются ветром и заносятся вглубь острова через гребень небольшого увала — возвышенности, идущей вдоль берега.

Близ песчаной полосы виднелось селеньице из полусотни маленьких домиков; только немногие из них были крыты черепицей и побелены; остальные, вероятно, под соломой; стены их мало отличимы от почвы. Должно быть, это был рыбачий поселок, так как мы видели несколько маленьких суденышек, шнырявших у берегов. Ни одного дерева, даже кустика не видно было в поселке. Безжизненное красноватое плато, покрытое светложелтыми полосами надутых от берега песков, уходило вдаль. На западной стороне острова мы заметили удобную гавань и городок. Это город Миндело, или Порто-Гранде, — в переводе: «Великий порт». По внешнему облику он очень похож на наш Красноводск. Как и наш каспийский порт, Миндело расположен по склонам красноватых гор, кольцом окружающих бухту. В средней части бухты, на границе с океаном, торчит одинокая скала, на ней устроен маяк.

Мы подошли к островам Зеленого Мыса.

Название «Великий порт» не случайно. В прежние времена все корабли, следовавшие из Европы в Центральную и Южную Америку, пополняли здесь запасы топлива и пресной воды. Заходили сюда также корабли, направлявшиеся вокруг Африки в Индийский океан.

Теперь морской путь из Европы в Индию пролегает через Суэцкий канал, прорытый в XIX веке. А современные корабли с нефтяными двигателями могут, не пополняя запасов горючего, пройти из Европы в Южную Америку и обратно. Поэтому далеко не каждое судно заходит теперь в гавань Порто-Гранде. Прошел мимо и «Грибоедов».

Мы успели заметить, что обе стороны бухты защищены орудиями; одни стоят на открытых площадках, другие спрятаны в скалах. Городок маленький; большинство домиков одноэтажные, только в наиболее густо застроенной части есть несколько трех- и четырехэтажных зданий. Зелени на улицах и вокруг домов не видно совсем; повсюду проступают красноватые породы, слагающие скалистый берег и все видимые склоны острова. Только в северной части городка приютилась у самой воды маленькая группа пальм, да на восточном краю, на плоской площадке, расположена небольшая рощица темнозеленых деревьев. Вероятно, это эвкалипты.

Острова Зеленого Мыса, принадлежащие Португалии, получили свое название от Зеленого Мыса — наиболее выдающегося к западу выступа Африки. От этого выступа острова отделены расстоянием в 560 километров. В районе островов проходит северо-восточный пассат, и его влияние сказывается на климате и растительности островов. Пассат называют «вечным ветром», — он дует всегда в одном направлении.

Северо-восточный пассат приносит к островам из далекой Сахары сухой и горячий воздух. Этот воздух так насыщен пылью, что она не успевает осесть у берегов, и здесь, за многие сотни километров от материка, наблюдаются пылевые туманы.

Горячее дыхание пустыни пересиливает влияние окружающего океана. Растительность островов Зеленого Мыса очень бедная. Здесь нет ни влажных вечнозеленых тропических лесов, которых можно было бы ожидать в тропической области Атлантики, ни жестколистных лесов, нет даже саванн. А ведь лежащая намного севернее Мадейра покрыта вечнозелеными лесами, и там произрастают пальмы, бананы, кофейное дерево, апельсины, лимоны.

Естественная флора здесь очень скудна. В растительности заметную роль играют заросли древовидных молочаев и тамарисков. Из-за сухих и жарких ветров и малого количества осадков — всего 250–300 миллиметров в год — здесь не удаются влаголюбивые культуры.

Острова Зеленого Мыса — замечательный пример влияния северо-восточного пассата на природу океанических островов; под его воздействием африканская пустыня оказалась как бы переброшенной на многие сотни километров в океан.

Как только мы прошли острова Зеленого Мыса, нас покинули ласточки, которые, так нам казалось, совсем уже обжились на корабле. Очевидно, они не имели никакого намерения совершить с нами переход в Новый свет.

Когда острова уже терялись в дымке на горизонте, мы вспугнули большую стаю каких-то коричнево-черных птиц. По полету они напоминали чаек, а по размеру — чирков. Они отлетели в сторону низко над водой и исчезли. Больше мы на всем дальнейшем пути до самой Бразилии не видели никаких птиц.

Однажды, проснувшись на рассвете, я увидел на границе ночного неба и океана чуть зеленеющую узкую полоску — предвестницу зари. Тихонько, — чтобы не разбудить товарищей, — одевшись, я вышел на палубу.

Пока я выбирался из каюты, заря успела разгореться вовсю (смена дня и ночи в южных широтах происходит быстро). Вот и солнце появилось. Лучи его осветили верхушки мачт, скользнули по ним вниз, и вот уже ослепительно белыми стали каюты и борты нашего «Грибоедова».

Даль океана была еще темной. Только за кормой солнце уже искрилось в беловато-зеленой пене кильватера, и спокойные волны расходились от корабля огромным треугольником.

Океан явил нам новое свое лицо. Вокруг нас теперь расстилалась почти зеркально-неподвижная гладь. Царил полный штиль. Таким мы видели океан в первый раз.

 

Русские мореплаватели

Во времена парусного флота, когда еще не было паровых машин, штиль в океане был для мореплавателя гораздо опаснее, чем шторм. Представьте маленькое суденышко с обвисшими парусами, среди безбрежного океана; никакая сила не может продвинуть его. Проходит неделя за неделей, а ветра всё нет. На исходе пресная вода, и вот уже кончаются продукты… А в довершение беды, еще и морские течения относят парусник далеко в сторону от курса. Немало безвестных смельчаков погибло в океане. Но за ними шли другие, открывая новые материки и острова, исследуя океанские глубины, нанося на карты извилистые очертания берегов.

Много отважных русских моряков побывало в Атлантическом океане еще тогда, когда он был мало известен. Русские мореплаватели и ученые изучали не только те моря, что омывают берега нашей Родины. Они внесли большой вклад в исследование морских просторов, отстоящих на многие тысячи километров от границ Отечества.

В первой половине XIX века русские мореплаватели совершили около сорока кругосветных путешествий, — почти в два раза больше, чем Англия и Франция, вместе взятые. Первые русские кругосветные мореплаватели — Иван Федорович Крузенштерн и Юрий Федорович Лисянский — вели в океане большие и разносторонние научные работы. Участники этой экспедиции впервые проводили изучение плотности морской воды. Крузенштерн обнаружил, что в Атлантическом океане вода более соленая, чем в Тихом. В Атлантике, к западу от Азорских островов, русская экспедиция установила район, где морская вода обладает наивысшей соленостью во всем мировом океане. В историю великих географических открытий вписан подвиг русских моряков — Фаддея Фаддеевича Беллинсгаузена и Михаила Петровича Лазарева. Они пересекли на парусниках Атлантический океан с севера на юг и открыли неизвестный дотоле материк — Антарктиду.

Ныне Атлантический океан «исхожен» вдоль и поперек. Атлантика играет очень большую роль в мировой торговле. Океан пересекают десятки регулярных пароходных линий, а по дну его проложено 226 тысяч километров морских кабелей — телефонных и телеграфных.

Атлантический океан имеет важное значение для Советского Союза. Из Ленинграда, Риги и других балтийских портов через Атлантику пролегает путь в Одессу, Севастополь, Новороссийск, Батуми. Советские китобойные флотилии постоянно выходят на промысел в антарктические районы Атлантического океана.

Многие области Советского Союза расположены по берегам Баренцова, Балтийского, Черного и Азовского морей, то есть морей, входящих в систему Атлантического океана. Атлантический океан влияет на климат даже очень далекой от него суши. Ветры доносят влагу с океана до самого Уральского хребта. Теплое течение Гольфстрим, зародившись у берегов центральной Америки, одной своей ветвью омывает наше Заполярье. Благодаря ему Мурманский порт круглый год принимает корабли. Влияние теплых вод этого океанического течения достигает, хотя и в слабой степени, Новой Земли.

Атлантика кормит миллионы, сотни миллионов людей. Океан и его моря дают около третьей части мирового улова рыбы…

Мы всё еще не миновали штилевую полосу. Кажется, что всё живое избегает пустынной тишины, царящей здесь. Лишь изредка вспорхнет стайка летающих рыбок.

«Грибоедов» шел полным ходом по океану. Теплоходу штиль нипочем — дизели равномерно отстукивают, и на глади океана до самого горизонта за кормой прямой, широкой дорогой остается пенистый след корабля…

3 мая в течение суток мы прошли наибольшее с момента выхода из Лепаи расстояние 345 миль. Более шестисот километров в сутки — это почти равно среднему пробегу пассажирского поезда.

Нас душит зной. Измерили температуру воды за бортом — двадцать восемь градусов, на полградуса больше, чем на палубе в тени.

После обеда обычно набегают тучи. Но зной не уменьшается, тяжелая густая дымка висит над горизонтом. Вентилятор в каюте не в состоянии умерить ощущение бани. Белье и постель становятся липкими. Решили спать на палубе, — там хоть слегка обвевает ветерком, но через час нас согнал оттуда дождь.

 

Экватор

Когда же мы пройдем экватор? Даже мы, новички, знаем, что, по морской традиции, переход корабля через воображаемую линию, опоясывающую земной шар в самой широкой его части, всегда отмечается празднеством. Так уже ведется из века в век.

Кто-то из пассажиров обнаружил припрятанную на юте — кормовой части верхней палубы — свежепозолоченную колесницу и трезубец. Тут же матрос трепал концы на паклю. Он просил никому ничего не говорить, но, конечно, скоро все узнали, что мы готовимся к переходу через экватор.

За обедом все осаждали капитана вопросами:

— Владимир Семенович, когда же перейдем экватор?

— И что будет по этому поводу?

Но Владимир Семенович уклончиво отвечал, что до экватора еще далеко, что еще не произведено счисление, а насчет какого-то празднества ему вообще ничего не известно.

За ужином — та же таинственность…

— Ну, когда же экватор, Владимир Семенович?

— Да кто его знает!.. Ночью, должно быть…

После ужина решили вздремнуть, раз до экватора еще далеко.

Вдруг прозвенел телеграф на капитанском мостике. Застопорили машины. Настала необычная тишина (мы так привыкли к постоянному, из часа в час, стуку мощных машин «Грибоедова»). Чуть доносился только легкий гул дизелька корабельной динамомашины.

Воздух прорезали три гудка тревоги. Все бросились наверх. На средней палубе уже собралась вся команда. Две живописно загримированные под неведомых существ фигуры везли с юта седобородого Нептуна. Древнеримский бог морей был в золоченой короне, с серебряным трезубцем и всклокоченной белой бородой. Яркий прожектор осветил всю эту группу. Нептун потребовал капитана. Владимир Семенович в полной форме спустился с мостика.