Техник сидел в микроавтобусе и безразлично наблюдал, как снимается последний на сегодняшний день сюжет. Было солнечно и, как обычно, он глазел на происходящее в окно, а вовсе не на маленький черно-белый монитор, на который, собственно, и обязан был смотреть по долгу службы. Впрочем, один наушник чудом держался у него на ухе, в то время как другой безнадежно съехал куда-то под подбородок, поэтому он все же услышал, как корреспондент ТАСС в Соединенных Штатах Борис Калягин с заученно доверительными интонациями сообщает:

— В наш сегодняшний репортаж мы решили включить еще один, не совсем обычный, как нам показалось, сюжет. Вот здесь, в десяти километрах от столицы США Вашингтона, в уютном городке Урбандейл, мы встретили нашего бывшего соотечественника, ныне гражданина Соединенных Штатов, Ника Маккензи. И причина тому, что молодой советский человек стал американцем — не эмиграция, а боль и беда нашей страны — война в Афганистане. Ник, расскажите, пожалуйста, нашим телезрителям, как вы очутились здесь.

Техник чуть более внимательно присмотрелся к молодому хорошо сложенному мужчине, который обаятельно улыбался, немного смущаясь перед камерой. Рядом с ним, прижавшись и словно прячась за его спину, стояла девушка.

— Знаете, мне не хотелось бы говорить ни о плене, ни о войне, — заговорил Ник. — Я обещал себе забыть все это и, кажется, у меня начинает получаться. Хочу только еще раз поблагодарить замечательных людей, работников Красного Креста, которым удалось то, что не удалось ни одной другой организации в мире. Я. — живое тому доказательство: я действительно жив, здоров, могу говорить сейчас с вами…

«Парень хороший», — подумал техник. — Но сюжет нам проваливает. А то в Останкино делать больше нечего, кроме как Красный Крест благодарить…»

— А почему вы остались жить в Соединенных Штатах? — попытался хоть что-то вытянуть из парня Калягин. — Ведь дома, наверное, ждут родные, близкие…

— У меня нет родных. Я вырос в детдоме, потом, почти сразу, армия, война… Потом плен, освобождение. Можно сказать, что жизнь моя началась здесь — все, что было до этого, оказалось лишь предисловием к ней.

«Еще один прокол, — отметил техник. — Ну, что теперь?»

— Сейчас вы гражданин Соединенных Штатов? — не сдавался Калягин, и техник злорадно прищурился: «Ты ж его представлял только что как гражданина, позабыл?».

— Да. Видите ли, в корыстных целях я женился на стареющей, хромоногой, страдающей эпилепсией американке… — Ник улыбнулся и, приобняв девушку за плечи, вытянул ее у себя из-за спины и поставил рядом. На ярком солнечном свете оказалось, что она весьма привлекательна, в отличие от большинства американок.

Техник от души порадовался за героя репортажа: счастливчик! Сам хорош, на войне не пропал, из плена выкарабкался, а тут еще такую красотку отхватил. Присмотревшись, он заметил, что девушка слегка беременна, и это особенно его тронуло.

Они как-то хорошо смотрелись рядом, как на фотографии, только малыша на переднем плане не хватало. Но и он просматривался где-то там, в перспективе, правда, пока еще не особенно резко.

Девушка тем временем, очевидно и желая сниматься, и сознавая, что надо стесняться, залепетала что-то по-английски, — но слов было не разобрать, — и стала вырываться от мужа, несколько театрально отбиваясь от него кулачками.

Техник глянул в монитор. Милая получалась картинка, тем более, что оператор наконец показывал их одних, без официального корреспондента ТАСС. «Как пить дать, вырежут, — решил техник. — Слишком непосредственные ребята. Да и галстука на нем нет, так, джинсы да рубашка».

Калягин тем временем напомнил о себе, и камера метнулась в его сторону:

— И даже сменили фамилию?

— Понимаете, фамилию мне дали в детском доме, настоящей не знал никто. А моя жена, —он снова попытался вытянуть ее в кадр, и на этот раз девушка милостиво подалась вперед и потупилась по всем правилам, — Деб знает свою родословную до десятого колена. У.нас даже в гостиной висит портрет ее пра-пра-пра, я не помню, сколько раз, — дедушки. Он чуть ли не с Колумбом в Америку приплыл. И библия есть, правда, на ирландском языке, которая с ним из Ирландии приехала. Там все записаны — когда родился, когда женился. И мне очень хочется, чтобы у моего ребенка все было настоящее.

— И что, на родину совсем не тянет?

Ник задумался. На самом деле это был первый вопрос, который заставил его задуматься. То, что журналист имел в виду под «родиной», для Ника было довольно-таки расплывчато и, честно говоря, совсем не притягательно. Бесконечная тошнотворная серость детдомовских дней, которые складывались в годы и о которых совершенно нечего было вспомнить. Обшарпаная общага при отвратительно грязном, полуразвалившемся заводе, где на станках под многими слоями краски еще можно было угадать по очертаниям двуглавых орлов и следы надписей с «ятями»; гнусные пьянки со «старшими товарищами». Серое небо, облупившаяся штукатурка, купленый однажды костюм, который оказался пострашнее обносков из детдома — морщил и обвисал; морось с неба и разбитые мостовые промышленной окраины. У него было ощущение, что по-настоящему солнце он впервые увидел в армии, к которой, впрочем, за это тоже теплых чувств не испытывал: мордобой и муштра как-то сводили все приятные воспоминания на нет. А потом была тоскливая бесконечность Афганистана, который все-таки уже не родина.

Он оглянулся. Чистенькая улочка, обсаженная вязами, ухоженные домики, стриженые газончики, заботливо поливаемые каждое утро, аккуратные машины… Как человек честный, Ник готов был прямо сказать, что родину свою он не только видеть, но и вспоминать не хочет, но все-таки смягчил ответ:

— Не знаю… Пока я очень счастлив здесь.

— Значит, все связи с родиной утеряны? — настаивал журналист, незаметно интонацией давая понять, что на такой вопрос утвердительного ответа быть не может.

Но Ник намека не заметил и ответил искренне, хотя и впопад:

— Нет, не все. У меня в Союзе фронтовой друг, мы переписываемся. Я долгое время не мог освободиться от дел, но сейчас уже взял билет и скоро лечу к нему. В гости. Бумаг надо было собрать кучу, да еще при получении гражданства какое-то время нельзя покидать Америку. Ну, и денег тоже не было. Знаете, это ведь недешево.

— Вполне вероятно, что ваш друг будет смотреть нашу передачу, — улыбается Калягин. «Если ее в эфир выпустят», — замечает про себя техник вполне автоматически.

На Ника это известие произвело впечатление. Он словно другими глазами взглянул и на камеру, и на Калягина. Непонятно отчего, но внутри взбурлила некая радость от скорой встречи и с другом, и со страной, которую, кажется, и любить-то не за что, а что-то в нее тянет:

— Й-е! — с оттяжкой, как настоящий янки, воскликнул Ник. — Серега, я скоро буду! Привет! Вот, посмотри, это моя Деб!

Техник скосил глаза на монитор. Как он и ожидал, на картинке уже не было ни Ника, ни Деб. Был там Борис Калягин, корреспондент ТАСС в Соединенных Штатах. Одет он был в прекрасно сидящий и явно недешевый костюм; скромный, но модный галстук четко выделялся на фоне белоснежной рубашки. И занимался он тем, что на всякий случай «закруглял» явно слабенький репортаж:

— Да, по-разному складываются судьбы воинов-интернационалистов. Но давайте пожелаем всем им счастья, покоя и благополучия. Мы прощаемся с дружной семьей Маккензи и с вами, наши дорогие телезрители. До новых встреч!

— Снято, — говорит оператор, снимая с плеча камеру и неся ее к машине. — Как со звуком?

— Шикарно, — отвечает ему техник. — Наши дорогие телезрители будут в полном восторге. Как ты думаешь, нам на излете тяжелого трудового дня соотечественник выпить предложит?

Словно расслышав его слова, Ник, оставив Калягина, подошел к машине:

— Ребят, давайте бросайте тут все и в дом. Кофе там, может еще чего… Перекусим, водочки выпьем.

— Ну и благосостояние у тебя! — удивляется техник, проворно выскакивая из машины. — Даже водка есть! Она же стоит тут чуть дешевле обогащенного урана.

— Я же знал, что вы подъедете! — улыбается Ник. — Шиканул на этот случай.

— Это правильно, — заметил оператор.

Кстати, техник, страдающий пессимизмом и излишним критиканством, ошибся. Сюжет тот прошел по ЦТ дважды. Конечно, сокращенный, конечно, мельком, но все-таки прошел. Только Серега его так и не увидел.

Ник провел гостей в дом, за который еще должен был платить в течение десятка лет. Домик был стандартный, но американский. А это предполагало пару этажей, холл, который тут принято считать уютным, то есть имеющим в наборе журнальный столик, камин, бар, мягкую мебель и палас. Присутствовала также витиеватая лесенка на второй этаж, где, уж конечно, одна из комнат предназначалась первому ребенку, другая — второму, которого пока позволить себе нельзя, а третья — родителям. За неимением второго ребенка, пустующая спальня считалась «комнатой для гостей», но до сих пор там еще никто не жил. Несмотря на это, почему-то именно комната для гостей вселяла в Ника глубокое удовлетворение, и обычно, рассказывая о своем доме, он начинал именно с нее. Кстати, расстраивался, если не встречал должного восхищения в слушателе.

Пока гости рассаживались, и Ник, радуясь своему положению настоящего хозяина настоящего дома, спрашивал, кому что налить, Деб «суетилась по хозяйству». То есть выкладывала в пять тарелок пять закусок из пяти приобретенных в супермаркете пакетов. Таким образом, стол оказался облагорожен несколькими банками пива, вазочкой со льдом, огромной бутылкой «Смирновской», которую, впрочем, почти не тронули, сыром, ветчинкой, орешками, салатом и маслинами.

Шика со «Смирновской» не получилось. Калягин пить отказался наотрез, за ним, скрепя сердце помотал головой и оператор. Ник к тому времени уже плеснул в два стакана и почти с мольбой взглянул на техника. Тот посомневался мгновение, но потом решил не обижать парня и, рискнув выговором, кивнул. А чтобы больше об этом не думать, тут же чокнулся с Ником да и махнул свои сто грамм залпом, закусив маслинкой. Ник последовал его примеру. Но не оттого, что так привык. Так он как раз отвык и предпочитал пить по-американски, лишь пригубливая свою порцию. Просто не хотелось, чтобы все подумали, что он корчит из себя американца. Хлопнул, в закуске тоже отдал предпочтение маслинкам и слегка «потеплел».

Отпустило напряжение от съемки, Деб уютно сидела рядом, разговор, плавно перетекая с английского на русский, плелся своим чередом. Ник протянул к секретеру руку и достал тоненький альбом для фотографий:

— Это наш общий, — сказал он. — Видите, как мало еще…

И протянул его гостям:

— Вот это я, когда в Америку прилетел.

На фотографии был запечатлен изможденный подросток, больше похожий на индийца, с темной кожей и звериным взглядом исподлобья. Корреспондент недоверчиво посмотрел на Ника: здоровый, веселый, обаятельный — он не был даже отдаленно похож на свою фотографию.

— Мне самому иногда кажется, что это ошибка и сфотографировали кого-то другого, — чуть смущенно улыбнулся Ник. — Я-то самого себя таким не помню — там зеркал не было. Иногда смотрю и жалею себя. Странноватый парнишка, правда?

— Узнать трудно, — сдержанно согласился корреспондент, а подвыпивший техник, решивший, что раз все равно нагоняя не миновать, то можно принять и еще, поглядел на фото, на Ника, и сказал:

— А давайте в сюжет доснимем? Это ж контраст какой!

Но его предложение поддержки не встретило.

Повисла неловкая пауза. Босс Калягин отстраненно думал о том, что эта далекая и неафишируемая война в диком Афганистане

как-то слабо перекликается с его солнечными репортажами из столицы США, и поднимать все это нет никакого смысла. Ну, предположим, война. Мало ли их? Все время кто-то кого-то мутузит. И с точки зрения профессионала— не киллера, а репортера, — все одинаково виноваты, и пользы от анализа нет никакой.

Он задумчиво перелистывал альбом. Больше таких страшных фотографий не было. Ник везде улыбался. Вот мелькнула первая фотография с Деб: групповой снимок на фоне баскетбольной площадки. Потом они фигурировали уже парой. Вплоть до предпоследней фотографии — свадебной. Последней в альбоме была фотография, на которой Ник показывал группе одетых в спортивную форму мужчин какое-то сложное движение. Судя по общему абрису позы, это было занятие по каратэ.

— Вы спортом занимаетесь? — спросил корреспондент, кивая на снимок.

— Это моя работа, — просто пояснил Ник. — Я тренер в спортзале «Саут Атлетик».

— Учите американцев боевым искусствам?

— Не только. Я инструктор, — Ник улыбнулся. — Знаете, весь этот набор: стрельба, селф-дефенс, выживание, прыжки с парашютом, борьба, конечно, тоже. Надеюсь, ни одному моему ученику ни один из привитых мной навыков не пригодится. Но они будут продолжать ходить ко мне — в конце концов все вот это, — Ник кивнул на фотографию, — единственное, что я умею делать профессионально.

— Да, Америка очень благополучная страна. Но я тоже замечал, что американцы с большой охотой тратят деньги именно на то, что им совсем не нужно.

— Ну, так тоже нельзя сказать, — мягко возразил Ник. — Никому не повредят ни крепкие мускулы, ни хорошее здоровье.

— Значит, армия все-таки хоть что-то вам дала? — только уже задав вопрос, оператор понял, что не стоило встревать в разговор, да еще с такой бестактностью.

Ник, впрочем, ничего не ответил, только чуть пожал плечами: не соглашаясь, ни отказываясь. Паузу прервал все тот же техник.

— Давай выпьем, что ли. На посошок, Ник…

Ник отзывчиво наполнил посуду. Возможно даже чуть более торопливо, чем требовала вежливость. Где-то глубоко внутри его начали тяготить эти «свои» люди. Ну, говорят они на одном языке с ним, так что с того? От встречи с ними он ждал больше радости, какого-то понимания и сочувствия — не в смысле жалости, упаси Боже, просто какого-то человеческого участия, и даже не участия, просто приятного удивления — вот он, прошел — сквозь такую мясорубку, но вышел из нее обновленный, как сказочный персонаж. Сам он иногда своей собственной судьбе удивлялся, а другие — почти никогда. Ну, американцы вежливо кивали, улыбались своей стандартной улыбочкой, когда в самом начале он пытался что-то рассказать им, а в заключение несли какую-нибудь самодовольную чушь, типа того, что не каждому удается пережить подобное приключение. Ник думал, что это от сытости, от того, что они понять не могут — как это нет «пепси» без сахара? Что, и воды тоже нет? Ну, в такую жару наверное не следует брезговать пивом.

От встречи с бывшими соотечественниками он ждал понимания, но, глядя сейчас на них, втайне мечтал, чтобы они поскорее ушли. Для себя он решил, что это неправильные соотечественники: живут за границей, обуржуазились. Вот там, по ту сторону океана все будет по-другому.

— На посошок! — Ник поднял бокал.

— Присоединяемся, — вежливо за себя и за оператора сказал Калягин. — Счастливо, Ник.

— Да что все Ник, да Ник, — пожелал раскрепостить обстановку техник. — Давайте хоть в своем кругу человека по-русски звать. За тебя, Николай!

— А Ник, — мягко возразил хозяин, — это не от Коли. Меня там Владимиром звали, но очень давно. Ник — это от фамилии. В детдоме дали фамилию Никифоров, а уже в армии, как это бывает, по фамилии и кличку дали. И раньше иногда Ником звали, но в армии и потом — всегда. Я привык. Можно считать, что это мое настоящее имя.

— Знаете, — уже в дверях заметил корреспондент перед прощанием. — Должен вам сказать, Ник, что вы совершенно не похожи на эмигранта. Особенно на советского эмигранта.

— Наверное это потому, что у меня раньше никогда не было своего дома, — легко согласился Ник. — Вот этот первый.

И он снова начал улыбаться свободно и счастливо, видимо вспомнив о том, что дом у него есть, что наверху его ждет любимая жена, что все страшное в его сказке уже кончилось и он наконец-то просто живет по ту сторону надписи. «конец».

— Кажется, вы счастливы?

— Да. Я очень счастлив.

Ник говорил совершенно искренне и доверчиво улыбался, прощая уходящим гостям все невольные бестактности и натянутости за то, что — пусть и в самом финале, — но они задали ему единственный по-настоящему важный и правильный вопрос. Вопрос, на который ему очень хотелось ответить.

* * *

Каждый должен делать только то, что у него получается хорошо. И так, как ему с руки. Ник не собирался ни извещать Серегу о точном времени своего прилета, чтобы не создавать тому лишних хлопот, ни тем более тащить с собой что-либо более объемистое, нежели спортивная сумка. У него, собственно, другой сумки и не было, если не считать громадного армейского баула, которым его снабдили на одной из американских военных баз, где пришлось ему побывать, пока утрясался вопрос с натурализацией. Тогда он еще не познакомился с Деб.

Но все пошло совершенно не так, как он предполагал. Деб, считая это вполне естественным, даже не поставив его в известность, развила бурную деятельность, и вскоре вся ближайшая округа знала, что ее муж отправляется в катастрофически грязную и неблагополучную, судя по телевизионным репортажам, Россию.

И в дом стали поступать ящики и сумки с тем, что наивные американцы считали своим вкладом в гуманитарную помощь.

В первый момент Ник был поражен, наткнувшись на стопку незнакомых рубашек, которые Деб аккуратно паковала в пластиковый мешок.

— Что это?

— Это ты возьмешь с собой, — просто ответила жена, не прерывая своего занятия.

— Зачем? — все еще недооценивая серьезность происходящего, удивился Ник.

— Как это зачем? — в свою очередь искренно удивилась Деб. — В России сейчас тяжело, весь народ борется за демократические преобразования, но людям трудно. Наши соседи хотят помочь и передают некоторые вещи, чтобы ты раздал там нуждающимся. Что-то еще непонятно?

— Ты с ума сошла? Ты хочешь, чтобы я тащил через океан вот это барахло? — Ник не сердился, напротив, его даже несколько развеселила такая мысль. — Куда я его там дену?

Деб на секунду задумалась, удивленная реакцией мужа. Но, как ей показалось, быстро нашла ей объяснение:

— Это не Сергею, что ты! Я планировала ехать покупать ему подарки в пятницу. — Если бы ты освободился пораньше, мы успели бы в Вашингтон, в какие-нибудь приличные магазины. А это просто надо раздать тем, кто нуждается. Если не хочешь заниматься сам, отдай в районное отделение армии спасения.

— Знаешь, в России нет армии спасения.

— А нуждающиеся есть?

Только тут Ник начал понимать, что все это не шутка, а проблема. И вместе с тем, глядя на свою мило беременную Деб, которая старательно собирает какие-то вещи для неизвестных ей людей просто потому, что кому-то где-то плохо и, нет денег на новую рубашку, а старые сносились, он почувствовал, как его захлестывает такая волна нежности и благодарности, что чуть не прослезился. Он обнял жену, вдохнул запах ее волос и уткнулся ей в шею.

— Как я тебя люблю, — сказал он, ощущая своими руками через тонкий трикотаж майки ее разогретую работой кожу.

«Черт с ней, с проблемой. Возьму все, что она соберет. В аэропорту брошу, кто-нибудь подберет».

Деб откинулась на его руки и нашла своими губами его… Ник с удовольствием отдался поцелую, отчего-то возбуждаемый запахом стираных рубашек, что горой лежали на столе.

* * *

День отъезда приближался и, когда билет уже был заказан, Ник узнал, что Деб отправила Сергею в Москву телеграмму с номером рейса и текстом специально для этого случая переведенным на русский язык, но написанным латинскими буквами.

Впрочем, на этот раз он не расстроился, понимая, что объяснить Деб всю бесцельность ее действий невозможно. Телеграмма непременно потеряется, да и утруждать друга встречей в аэропорту не хотелось. Но, если она считает, что так правильно, значит, пусть так и будет. Не привыкший к вниманию, Ник грелся в заботе жены, как в лучах весеннего солнца и, если бы был человеком более романтического склада, непременно отметил бы, что чувствует, как из него пробиваются наружу зеленые листики.

Он по-прежнему ходил на работу, привычно тренировал американцев, но внутренне уже как бы был в пути. Вся эта поездка постепенно наполнялась дополнительным смыслом: он не нашел бы нужных слов, но ясно чувствовал, что только после нее сможет вернуться в Америку уже совершенно. И хотя он сам себе не признавался в этом, ехал он еще и для того, чтобы убедиться: его больше ничто не держит на первой родине и дом его, окончательно и навсегда, здесь.

* * *

Покупку подарков отложили на день отъезда: рейс приходился на вечер и по пути к аэродрому Кеннеди решено было завернуть в Вашингтон. Поэтому утро началось со страшной суматохи.

Ник проснулся как обычно раньше Деб. Он вообще просыпался очень рано и, пока она еще спала, принимал контрастный душ. Специальная, предельно сложная душевая установка, способная при помощи микрокомпьютера, подчиняясь выбранной программе то сменять ледяную воду почти кипятком, то пульсировать струей воды толщиной в руку, то, разбиваясь на мелкие колющие струйки, массировать кожу, — эта душевая установка была, пожалуй, единственным настоящим предметом роскоши, приобретенным Ником. Привыкнув во всем быть по-американски бережливым, он не мог себя заставить экономить воду, за что периодически получал нагоняй от жены, для пущей важности иллюстрируемый фотографиями из журналов «Грин-пис». Но понимая всю чудовищную аморальность своих действий, мало того, искренно переживая и за судьбу китов, и за амазонские «зеленые легкие планеты», все равно настойчиво и с огромным удовольствием отдавался водным процедурам по сорок-пятьдесят минут каждое утро.

Отбарабанив себя водой разного напора и температуры, Ник сделал несколько упражнений, проверяя каждый мускул своего тела, и остался ими доволен. Он был несколько возбужден предстоящим путешествием, но надеялся, что оно не сможет выбить его из колеи благодушного успокоения. Затем он сел в позу лотоса и около часа медитировал, очищая внутреннюю пульсацию праны от неприятных цветов и ритмов. И только после этого он с радостью принял новый день.

По дороге на кухню он заглянул в спальню. Деб лежала на кровати и притворялась спящей. Хотя Ник ходил очень тихо, ему почти никогда не удавалось застать ее врасплох. Она как будто чувствовала его присутствие. Но, с другой стороны, ей никогда не удавалось обмануть его.

Как и на этот раз. По чуть неровному вздоху и легкой дрожи ресниц Ник сразу понял, что она уже проснулась. Но, принимая ее игру, неслышно двинулся к кровати. Солнце, пробиваясь сквозь жалюзи, весело освещало комнату и растормошенную сном постель, на которой лежала его жена, рассыпав по подушке выбившиеся из заколки волосы и выпрастав из-под одеяла соблазнительную пятку, замысловатым кулинарным изыском розовевшую на белом фоне белья. Приближаясь и не только сдерживая дыхание, но и заставляя сердце стучать пореже и поровней, Ник постепенно сгибался и приседал, так что когда он достиг кровати, пятка была напротив его глаз. Он облизнул тонкие губы, но в этот момент пятка взвилась вверх, и раздался визг Деб:

— Только не за пятку!

— Не мешай моим отношениям с ней! Я же вижу, она меня нарочно подманивала.

— Нет, она спала, мирно спала, но тут подверглась агрессии!

Деб рухнула на кровать навзничь и притянула Ника к себе:

— И она все еще спит! — уже на ухо сообщила она мужу. — И не только она. Спит все.

В подтверждение своих слов Деб стянула одеяло до пояса и предъявила Нику действительно совершенно сонные груди, еще хранящие следы складочек от пижамы. Ник прижался к ним губами по очереди и почувствовал, как они расправляются, разглаживаются и словно прихорашиваются, обретая более определенную форму.

— По-моему, они просыпаются, — заметил Ник, собираясь вновь поцеловать так приятно пахнущую со сна кожу, но Деб опять взвизгнула и моментально завернулась в одеяло:

— Что у тебя на уме? Где кофе? Собраны ли вещи? Куда ты задевал свой паспорт?

Нику всегда удавалось безошибочно определить, кокетничает Деб или его ласки только приятны ей, но не возбуждают. Сейчас был очевидный второй случай. Ник легко победил свое, начинающее давать о себе знать, желание и, оставив Деб нежиться в кровати, отправился на кухню готовить завтрак.

* * *

Завтракали в гостиной, за тщательно сервированным столом, но среди расставленных по всему полу полосатых красно-синих сумок. Сумок было неприятно много. Краем глаза Ник пересчитал их и понял, что в каждой руке придется нести по три, а свою, видимо, взять в зубы. «Ну да не беда, — решил про себя Ник. — Дотянем, бывало и пострашнее». Он подлил себе кофе и начал намазывать тост джемом.

Деб следила за его действиями чуть задумчиво.

— Господи, — наконец сказала она. — Как я тебе завидую! Как это все получилось некстати… — Она развела руками, печально посмотрев на свой живот. — Мне так хочется поехать с тобой!

— Мне тоже, — ласково ответил Ник. — Но пока нельзя. Побудь тут, подожди меня. Я ненадолго.

А потом уже вместе съездим. —

Он подмигнул и тоже кивнул на живот:

— Втроем. О.К.?

— Уговорил, — Деб рассмеялась.

Она допила свой кофе, составила грязную посуду на поднос и отнесла в кухню, где через минуту заурчала посудомоечная машина.

— Ну, — она повела руками в стороны, демонстрируя поклажу, которая сделала бы честь небольшому каравану. — Не пора ли собираться?

Ник послушно вскочил. Но Деб с сомнением посмотрела на него:

— Слушай, красноармеец, а ты хотя бы до машины все это дотащить сможешь?

— Ты не понимаешь. Я еду в Россию, и мне надо привыкать к тамошним порядкам, — серьезно начал Ник. — Но, видишь ли, по традиции, у нас там принято в качестве вьючных животных использовать женщин. Так что иди сюда и нагнись пониже.

— Вот еще! — возмутилась Деб. — Я не женщина.

— А кто же ты?

— А я черный буйвол. А ну посторонись, стул!

Деб сложила на голове пальцы рожками и понеслась на Ника, по пути проворно убрав с дороги стул. Но Ник ловко поднырнул под нее и через секунду жена очутилась у него в руках. Он невысоко подбросил ее, но все-таки вызвал подвизг, в котором был не столько страх, сколько восторг.

— На самом деле в России все наоборот. Вот сейчас возьму все сумки, посажу тебя себе на шею, так и пойдем в аэропорт. А машина — это роскошь.

Деб привычно, поскольку проделывала это не первый раз, взобралась Нику на шею и устроилась там поудобнее, спустив ноги и придерживаясь ими за торс мужа:

— Отличная идея! Так мы сэкономим бензин, не загрязним окружающую среду и сможем избежать противных пробок, в которых меня тошнит. Ну, поехали. Твои рассказы о России заставили меня полюбить эту страну.

— А как же движение феминисток?

— А я не феминистка. Мне нравится идея страны, где женщины ездят верхом на мужчинах. Потому что, что?

— Что?

— Экология! — Деб сама подтрунивала над своим увлечением движением «зеленых».

Они еще скакали некоторое время по дому, как расшалившиеся школьники, и только подустав, начали грузить вещи в старенький «фордик» залихватского ярко-синего цвета.

* * *

К живой изгороди, что отделяла их дом от соседнего участка, подошла женщина и стала наблюдать за погрузкой. Деб стояла у машины, помогая утрамбовывать вещи. Ник таскал сумки из дома. Когда в целом операция была завершена, крышка багажника захлопнута, а «фордик» недовольно осел на задние колеса, соседка махнула рукой:

— Привет!

— Привет! — хором ответили Деб и Ник. «Ну, — подумал Ник. — Сейчас она спросит, как дела, а мы ответим, что замечательно. Потом она спросит, еду ли я в Россию, хотя уже спрашивала об этом и вчера и три дня тому назад. И мы ответим, что да, я еду в Россию. Тут она пожелает счастливого пути и спросит, скоро ли я вернусь…»

Ника несколько утомляли эти нескончаемые и постоянно повторяемые всеми диалоги. Это была какая-то странная, растянутая во времени форма вежливости. Там, где другой нации хватало двух слов типа «здравствуйте — здравствуйте», американцам непременно хотелось завязать некое подобие светской беседы.

— Как у вас дела? — спросила соседка.

— Хорошо! — ответили Ник и Деб и широко разулыбались, как того и требовал ритуал.

— Ник едет в Россию? — тоже улыбаясь спросила соседка.

Ник несколько виновато развел руками, дескать, глупо отпираться, действительно еду:

— Да, в Россию.

— Берегите себя, — вдруг довольно проникновенно попросила соседка. — За то время, что вы тут живете, я очень привязалась к вам. И потом, кто же будет помогать Джону чинить его машину?

Ник неплохо разбирался в технике, и она его зачарованно слушалась. Он действительно один раз помог Джону, мужу соседки, когда тот пытался реанимировать «крайслер» 63-го года, который зачем-то стоял у них в гараже. В тот раз им даже удалось запустить мотор, Джон был счастлив, собирался продолжить на следующей неделе, но так больше и не собрался. Было как-то странно, что соседка вспомнила об этом, и вообще, вся сцена вызвала некоторое чувство неловкости.

— Я всего на неделю, — попытался легко откликнуться на ее слова Ник, но ответ прозвучал капельку фальшиво. — До скорой встречи!

— До свидания, мой мальчик. Храни тебя Господь!

* * *

Они весело забрались в машину, которая нехотя тронулась и вырулила на подъездную дорогу. И Ник, и Деб пытались не подавать вида, что безудержное веселье их покинуло, сменившись чуть истеричной нервозностью.

Впрочем, тучка была небольшой. Езда, до которой оба были большие охотники, разогнала неприятное чувство.

«Собственно, — думала Деб, поглядывая то на автостраду, что споро неслась им под колеса, то на профиль мужа, который чуть улыбался и тоже поглядывал на нее. А когда рука была свободна от переключателя передач, ласково теребил ее плечо. — Собственно, миссис Уинтер просто отнеслась к этой поездке серьезно, в то время, как и для меня, и для Ника это лишь какая-то очередная эскапада его игры. Он так же просто прыгает с парашютом, таскается со своей группой по горам, ловит рыбу, лупится с кем-нибудь на местном чемпионате по каратэ. Все у него получается легко, весело. Вот и в ту страну он так же хочет съездить. Или я ошибаюсь?»

Она посмотрела на Ника. Но тот как раз очень удачно обогнал какой-то бензовоз и, весело улыбаясь, взглянул на Деб.

«Красноармеец! — нежно подумала Деб. — И машину водит как сумасшедший: у нас не принято скакать из ряда в ряд, но мне нравится.»

Тут они въехали в пробку. Машины ехали медленно, время утекало, идея с магазинами дала легкую трещину.

— Когда у тебя самолет?

— Успеваем, — Ник беспечно глянул на часы. — Самое главное, чтобы не оказалось, что я забыл дома паспорт.

Оба почему-то думали, что впереди произошла авария. И что это дурной знак. Но они молчали и никак не комментировали пробку, как будто они нарочно тащатся как черепахи.

Тут замелькали проблесковые сине-красные огни полицейских машин, появился регулировщик, который прогонял машины в тесную дырку рядом с монстрообразным сооружением на колесах, все функции которого сводились к нанесению на полотно дороги новой разметки с впечатанными в разделительные полосы желтыми не то лампочками, не то хитрыми зеркалами.

— Смотри-ка, — воскликнул Ник, указывая на пунктир свежеуложенных точек. — Это ночной дизайн!

— Здорово!

У обоих отлегло от сердца. Никакой аварии. Все в порядке. Просто теперь ночью будет удобнее ездить. Ник даже попытался включить ближний свет, чтобы посмотреть, как будет выглядеть шоссе вечером, но было еще слишком светло.

— Поедешь вечером, посмотришь. Потом мне расскажешь, — велел Ник, и Деб с удовольствием кивнула.

Из-за пробки специального заезда в магазин не получилось. Хотелось походить, посмотреть, прицениться, выбрать что-нибудь действительно ценное и не случайное. В результате, уже опаздывая на самолет, Ник, совершив довольно крутой вираж, влетел на стоянку перед «СА», поволок жену по рядам, лихорадочно вытаскивая с полок какие-то джинсы, рубашки, свитера. Особое внимание уделил отделу, извещающему о дешевой распродаже. По причине теплого времени года там предлагались теплые кожаные куртки на цигейке.

— Ты собираешься приобрести другу такой ужас? — искренне изумилась Деб.

— Ты не понимаешь, — мягко ответил Ник. — Это очень хорошая и практичная вещь. В России плохой климат, и такие куртки в большом почете.

— Не понимаю, как можно человеку, который тебя спас, делать такой уродливый подарок. Купил бы лучше хорошие и дорогие часы.

— Нет, — Ник качнул головой. — Ценность подарка не определяется ценником. Все равно я не могу ему подарить чего-то равноценному своему спасению, согласись? Но если ты хочешь…

Ник метнулся к отделу «Картье», и Деб испугалась, что он действительно купит сейчас часы, которые дороже их дома. Ник, впрочем, оказался великодушен и не стал разорять свою семью. Он подошел к прилавку с кожаными портмоне:

— Выбирай:

Бумажники, кошельки… Изысканные, приятные на ощупь, благополучные. Деб остановила свой выбор на одном. Он был из коричневой лайки с золотым тканым рисунком, изображавшим сражающихся средневековых донов. У каждого в руках было по шпаге и кинжалу, плащи их развевались в схватке, головы украшали шляпы с перьями.

— Отлично, — легко согласился Ник и обратился к продавщице. — Мы берем.

Та с плохо скрытым удивлением взглянула на молодую пару в джинсах, но тщательно упаковала покупку и с улыбкой протянула Деб:

— У вас очень практичный муж, миссис, — заметила она. — Это вам небольшой подарок от нашей фирмы.

И протянула крошечный пакетик, в котором лежали несколько флакончиков пробных духов.

— Да, — гордо согласился Ник. — Я удивительно практичен. А вы бы знали, каков я в постели!

Он подмигнул изумленной продавщице и поволок хохочущую до слез Деб к выходу:

— Если ты будешь падать от смеха, мы не успеем на самолет.

— А ты посади меня на себя верхом, — все еще хохоча ответила Деб.

* * *

Ник инстинктивно боялся вокзалов. Видимо было что-то страшное в детстве, чего он не помнил, но продолжал ассоциировать с вокзалами. Аэропорт Кеннеди оказался не страшным. Им на удивление быстро нашлось место на стоянке, Ник моментально подхватил тележку, которая через секунду потерялась под грудой сумок, и, весело лавируя, направился к своему выходу.

Деб как раз запирала машину, и он уже успел отойти довольно далеко. Она пошла за ним, но что-то путалось. под ногами, она натыкалась на пассажиров, дорогу преграждали ряды невесть откуда взявшихся кресел… И она стала отставать, а Ник все ловко шел вперед, и его спина стала удаляться, удаляться…

И тут Деб охватил даже не страх, а самый настоящий ужас. Она бросилась бегом, не в силах закричать, слезы поплыли по ее лицу, потому что она видела, как Ник исчезает.

Но он как раз остановился на одном из поворотов и обернулся, ища глазами жену. Увидев, как она бежит, он успокаивающе улыбнулся и поднял руку, чтобы его было лучше видно. Но по мере ее приближения он все четче различал ее искаженное плачем и страхом лицо, такое дорогое и близкое, и улыбка сползла с его губ.

Он бросился к ней навстречу и поймал в объятья в тот момент, когда силы, казалось, вовсе оставили ее и она готова была рухнуть на чистый пол.

— Что случилось, маленькая моя? Что?

— Я боюсь! — Деб уткнулась своим лицом в ладони Ника и постаралась прижаться к нему еще сильнее. Ей казалось, что так опасность, неведомая и неотвратимая, отступает. — Не надо туда ехать! Там страшно…

— Что ты? Ну, перестань, — голос Ника звучал тепло и спокойно, но Деб не желала сдаваться:

— У меня какое-то жуткое предчувствие…

— Брось, — ласково заговорил Ник, но паника жены как-то передалась и ему… Все нервы будто обострились и независимо от него стали прощупывать все вокруг по какой-то автоматической схеме: вот та дверь страшная? — нет, спокойная дверь, а вон те туристы? — кажется, арабы… нет, и они тоже не страшные, вот полицейский патруль, но тоже нестрашный. Нет ли где страшных одиноких сумок или нервных пассажиров? — самые страшные сумки мои, а самый нервный пассажир — это я. Вся эта оценка опасности, происходила одно мгновение и как только закончилась, Ник моментально расслабился и успокоился. Страшного вокруг не было, это он знал точно. Но хорошее настроение не вернулось.

— Как маленькая испугалась? И заплакала даже? Ну, ну, перестань, успокойся. За меня не надо волноваться, это раньше волноваться надо было, когда я на войну шел, но тогда некому было, ведь тебя еще не было. А теперь, видишь, как здорово получается: и ты уже есть, и волноваться не надо…

— Я бы тебя на войну не пустила, — Деб, однако, и в самолет его пускать не хотела, обняв еще крепче.

— Эй, да я опоздаю, — зашептал Ник, целуя Деб в ухо. — Нехорошо, я уже и билет зарегистрировал, теперь без меня не улетят. Начнут сначала меня искать, потом бомбу. Но бомбы не найдут, а меня найдут и станут ругать… А то еще штраф может быть.

— Ничего. Давай лучше штраф заплатим, только ты никуда не полетишь.

— Ну, перестань, это некрасиво.

— Ну и пусть, — раскапризничалась Деб. — Давай домой поедем, давай опоздаем, давай ты не поедешь никуда.

— И это моя волевая, отважная, стойкая жена, которой я так горжусь? — Ник попытался шутить. Вышло довольно неуклюже, но

все-таки лучше, чем ничего. Да и Деб, в сущности, отлично понимала, что лететь придется, поэтому обреченно ухватилась за предложений тон, сводя все к шутке.

— И вовсе я не волевая, не стойкая, как выяснилось. Ладно, делать нечего. Раньше думать надо было. Пойдем…

Они подошли к паспортному контролю и остановились как бы в нерешительности. Но объявили, что посадка оканчивается и Ник наклонился поцеловать жену. Та грустно ответила на поцелуй и из глаз у нее опять покатились слезы.

— Нет, не плачь, не надо, — попросил ее Ник. — Все будет хорошо, я тебе обещаю.

— Ну смотри, не обмани, — всхлипнула Деб. — Иди уже.

Он прошел паспортный контроль и, прежде чем скрыться совсем, обернулся и помахал ей рукой.

Деб тоже помахала и попыталась улыбнуться. Но весь вид ее был по-прежнему неуловимо-тревожный.

* * *

Аэропорт в родном городе разительно отличался не только от американского, но даже от провинциального на просвещенный взгляд Шереметьево-2. Самолет долго заруливал на свое место, потом в нем погас свет, и пассажиры копались в сумерках, пытаясь отыскать свои вещи. Долго не открывали люк, потому что не подавали трап. Наконец трап подали, но только к дверям первого салона. И первыми на волю вышли гордые летчики, оставив в арьергарде слабый заслон стюардесс, которые пытались навести хоть какой-то порядок в высадке отчего-то спешащих пассажиров.

Ник не особенно спешил, но поскольку сидел в первом салоне в группе интуристов, а их пригласили выходить, тоже вышел. Мило распрощался с полной финкой, которая всю дорогу от Москвы потчевала его историями о своей любви к России и русской современной литературе. Разговор у них явно не клеился, поскольку в современной русской литературе (впрочем, как и в классической) Ник был не силен и ему ничего не говорили называемые ею фамилии, но финке нужен был не столько собеседник, сколько слушатель, поэтому тараторила она без конца на своем плохом английском, чем Ника несколько раздражала.

К самолету подогнали два автобуса и граждан СНГ стали утрамбовывать в один, чахлую же группку иностранцев усадили в другой, совершенно пустой. Все это Ника коробило, но не особенно. В конце концов, сам-то он ехал с комфортом.

За получением багажа стояла очередь в холодном, из алюминия собранном сарае, освещенном мертвенным светом люминисцентных ламп.

«Так я решу проблему гуманитарной помощи,» — быстро сообразил Ник. Его собственные вещи и подарки Сергею были у него с собой в сумке, которую он взял в ручную кладь.

Не задерживаясь, он миновал здание аэровокзала, которое в эти утренние часы произвело на него гнетущее впечатление. Повсюду спали люди. Даже на нечистом полу, подстелив газеты и обхватив руками свои баулы. Какие-то тетки с детьми, немытые мужики, женщины, задрапированные в платки, в шерстяных носках крупной вязки и домашних тапочках. Буфеты были не столько скудны, сколько обладали ассортиментом, отбивающим всякую мысль о еде.

Чай выдавали в бумажных стаканчиках, которые моментально расклеивались от кипятка и текли. Ник хотел было выпить кофе, но, подойдя к стойке, немедленно отказался от этой крамольной мысли. Одна из соседок, оттуда, из Америки, как-то была в круизе по Средней Азии и давала, как старый путешественник, Нику советы, к которым он не прислушался. Она говорила, что в туристическом бюро им велели обзавестись провиантом на время всего путешествия и пресной водой. Ник тогда скептически отнесся к ее советам и, естественно, ничего с собой брать не стал. Он и сейчас не стал бы тащить на себе из Америки питьевую воду, но понял, что для американцев в этом был свой резон. Привыкшие к чистоте, они не смогли бы уяснить, как можно пить из вот этого тусклого граненого стакана, который только что ополоснули в тазике с темной водой после вон того узбека?

В Нике возобладала не столько брезгливость, сколько неприхотливость натуры. Он спокойно решил потерпеть до гостиницы.

На стоянке такси была очередь, но тут из дверей аэровокзала выпорхнула невыспавшаяся девица с мятым лицом и табличкой «Интурист» на палочке, которой она вяло помахивала.

Ник направился к ней и, сочтя за лучшее не переходить на родной язык, спросил по-английски, как бы ему попасть в гостиницу или, на худой конец, просто в город.

Девица при виде его не выказала ни радости, ни печали, а прошла к «Икарусу», который томился с включенным двигателем на стоянке для служебных машин.

— Поехали, дядь Миш, — скомандовала девица.

Ник с удивлением обнаружил, что в автобусе он один и попытался было сказать, что вместе с ним прилетела группа финнов и какая-то пара, кажется, из Германии. Но эта информация девицу совершенно не заинтересовала. Видимо, она предполагала доспать.

Дядя Миша послушно тронул свой четырехколесный лайнер и забороздил по раздолбанной дороге к городу, видневшемуся на горизонте в лучах восходящего солнца.

* * *

Город, уже проснувшийся, несколько удивил и озадачил Ника. Он помнил, конечно, что в России и дороги плохи, и грязь кругом, и толпа уличная одета в немаркие цвета. Улыбаются реже, и не так напористо, как американцы.

Но такой грязи, облезлости и запустения он не помнил. Муниципальные автобусы шли переполненные, и Ник невольно встречался глазами с зажатыми в толпе пассажирами, которые без всякого выражения глядели на хорошо одетого молодого американца, спокойно ехавшего в полном одиночестве в шикарном (по здешним меркам) «Икарусе».

На тротуарах утренний ветер разгонял какую-то рваную грязь, забивая ее под груды пустых, осевших от дождей картонных ящиков из-под экзотических фруктов. Прохожие шли целеустремленно, старательно обходя лужи и переполненные помойки. И одеты были еще хуже, чем помнил Ник.

На остановках безысходно стояли печальные толпы. Все выше поднимавшееся солнце освещало безрадостные городские пейзажи.

Что Ник сразу отметил, так это обилие заграничных машин. Раньше такого не было. Но Бог ты мой, в каком они были состоянии! С фанерками вместо окон, помятые, ревущие отдолбанными от выбоин глушителями, исходящие черным дымом от горящего масла. И главное — заляпанные многодневной грязью и покрытые толстым слоем пыли. Они как сумасшедшие сновали по дороге среди каких-то чуть только не карьерных самосвалов, которые вообще невесть что делали в городе.

«Господи, — подумал Ник. — Грязь-то какая! И ни одного дворника. Странно как. Неужели я все забыл?»

Автобус наконец вырулил на центральную улицу, скрипя и переваливаясь, миновал надолбы трамвайных путей и плавно подрулил к гостинице «Центральная». Дверь отворилась, и Ник, невыспавшийся и удрученный только что увиденным, легко подхватив сумку, выскочил на еще покрытый утренним туманом асфальт.

— Спасибо — сказал он дяде Мише по-английски.

— Ступай уж, — ответил по-русски дядя Миша. — Болезный. И чего они сюда едут? Будто медом им тут намазано… — философски продолжил он, ни к кому уже не обращаясь.

— Sоггу? — отыгрывая свою роль иностранца, спросил Ник.

Но дядя Миша уже закрывал перед его носом дверь, автобус уже трогался и плавно отчаливал от подъездной дорожки, проплывая своим грязным боком мимо.

Швейцар сразу признал в Нике иностранца и почтительно приоткрыл перед ним богато разукрашенную резьбой дверь:

— Добро пожаловать! Ресепшн во-он там, — и рука его плавно подалась в сторону, одновременно и указывая направление, и двусмысленно разворачиваясь ладошкой вверх. Ник предпочел не заметить второй части жеста и, коротко кивнув, направился к стойке администратора.

Та довольно скучно прокомментировала, заполняя его бумаги, что номер его действителен до конца его пребывания в России, но в случае, если он соберется продлевать визу и задерживаться, об этом надо предуведомить администрацию гостиницы заранее; что в его номере посторонних после 23-х часов быть не должно, что если к нему кто-нибудь собирается зайти в гости, то надо сообщить имя и время ей, что ценных, вещей в номере держать не следует… и вообще никаких вещей.

Особенно Ника заинтересовала эскапада, в которой ему рекомендовали не открывать двери незнакомым, а особенно — техническим службам гостиницы — официантам, водопроводчикам и электрикам, — если они явятся без коридорной.

— У вас военное положение? — попробовал пошутить Ник, но администратор на шутку никак не отреагировала, заметив, что участились случаи воровства личных вещей постояльцев, в связи с чем все лестницы, кроме центральной, вечером перекрываются.

Потом, естественно, возникла заминка с оплатой. Кредитные карточки тут не принимали, но Ник предвидел, что так и будет, и потому еще в Нью-Йорке взял в банкомате довольно крупную сумму наличных, которые и решили вопрос.

— Третий этаж, правое крыло, — и женщина протянула ему ключ, цепью прикованный к груше красного дерева, на котором мутно сияла медная бляшка с номером комнаты. — Если будете уходить, ключ надо сдать мне.

— О.К., — легко согласился Ник, прикинув, что с такой гирей далеко не уйдешь.

Он поднялся на свой этаж, отдал подозрительно оглядевшей его коридорной какие-то квитанции и направился в свой номер..

Номер отчего-то напоминал келью, причем келью канцелярского работника. Письменный стол, стул, кресло у журнального столика, телевизор, поместившийся на тумбочке, где, видимо, раньше стояла какая-то более мелкая модель, и от этого вся конструкция опасно качалась. Кровать, которую принято называть «полутораспальной». Пустой графин, стакан и открывашка на пластиковом подносе.

Впрочем, была еще ванная комната, которая Ника приятно поразила. Ванна была чистой, вода — и горячая и холодная, а напор такой, что включенный душ напоминал скорее дробовик.

Ник выглянул в окно. Оно выходило в тихий переулок с пыльными липами по обе стороны улицы. Виден был старый дом напротив. В палисаднике перед подъездом девочки играли в «классики» на расчерченном мелом асфальте. Тут же, невдалеке, виднелся закрытый ларек с надписью «Пиво», вокруг которого в томленье прохаживался мужчина в растянутых тренировочных штанах и рубахе, расстегнутой как сверху, где она открывала волосатую грудь, так и снизу, где виднелся треугольник оптимистически вываливающегося из штанов не менее волосатого, чем грудь, животика. В руках он держал авоську с пустой трехлитровой банкой. Мимо прошли какие-то ребята в спецовках, о чем-то спросили его, тот развел руками. Прозвенев детям, проехал трамвай.

И неожидано эта картинка как будто все вернула на свои места, Ник узнал и город, и этот переулок, и мирного алкоголика, жаждавшего похмелится и эту страну. Все как-то встало на свои места, словно навели резкость. Мирный переулок, не известный Нику, но такой знакомый дом напротив, где на третьем этаже женщина, растворив настежь окно, заканчивала его мыть. И таким умиротворением веяло от этой идиллической панорамы, что Ника словно окатило теплой волной.

Было еще очень рано. Судя по тому, что в аэропорту его никто не встречал, Сергей либо был занят, либо не получил-таки телеграммы.

Ник решил не очень спешить. Да и устал он за время дороги. Он вышел из номера, справился о наличии буфета, который на удивление работал, выпил там стакан минеральной воды, и съел бутерброд с сыром, который выглядел на фоне холодца, зажаренных до черноты кусков курицы и вареной колбасы наименее агрессивным. Потом вернулся в свою комнату, быстро принял душ и, разобрав постель, лег спать.

Но утомление не оставляло его. В голове крутились какие-то обрывки мыслей и воспоминаний, где машущая рукой Деб соседствовала с любителем пива у ларька, а Сергей, отчего-то в полном снаряжении и с крупнокалиберным пулеметом прыгал с девочками через скакалку.

Наконец, сон снизошел.

* * *

Был теплый вечер, когда Ник с сумкой легко выскочил из гостиницы. Телефона у Сереги не было и предупредить о времени приезда Ник не смог, но решил положиться на удачу. В это буднее время все либо уже пришли с работы, либо вот-вот придут.

На стоянке машин было несколько такси. Ник сел в первое попавшееся и назвал адрес. Водитель понуро повез, счетчик, впрочем, не включил. Автомобиль громыхал, проваливаясь в ямы и перебираясь через трамвайные рельсы. Ник внутренне удивлялся, как он до сих пор не развалился, но мысли эти его не расстраивали. Настроение было прекрасное: вот сейчас он встретится со своим другом. С единственным другом. Никто из их подразделения больше не выжил, — так писал ему Сергей. Сам он, получив осколок в область плечевого пояса, лежал в госпитале, поэтому в тот рейд не попал. А Ник попал.

Он не хотел вспоминать, как они по-детски попали в прекрасно организованную западню, как их стали поливать огнем с главенствующих высот, как заполыхал танк в арьергарде, заперев всю группу в ущелье. И можно было прорываться только вперед. Как потом выяснилось, прорвался только головной БТР, да и то только для того, чтобы тут же подорваться на мине. Больше Ник из той жизни ничего не помнил, дальше шел плен.

Странно распорядилась их жизнями судьба: осколок тот Сергей получил, вытаскивая Ника из подбитого вертолета. Но Ник через два дня был свеж и здоров, а Сергей залег в госпиталь месяца на три. Ник тогда переживал, что из-за него друг так подставился, но потом получилось, что только благодаря тому ранению Серега и спасся.

Машина петляла по сужающимся улочкам, подбираясь к окраинам. Ухабов становилось все больше, зато больше стало и зелени: повсюду росли в беспорядке деревья, лохматые кусты драпировали обшарпанные подъезды.

Ник не знал, где живет Сергей. Он никогда не был у него дома-так получилось, что хотя они и жили «до войны» в одном городе, но знакомы не были. Поэтому Ник с любопытством смотрел вокруг на симпатичные холмы, на которых расположился жилой массив совершенно несимпатичных «хрущевок». Сам он жил в Другом районе, но туда, — на этой мысли он случайно поймал себя, — ему даже заглядывать не хотелось. Не хотелось видеть ни продувную, голую территорию завода, ни общаги, ни тогдашних своих знакомых.

Наконец машина визгливо притормозила, чихнула пару раз и встала, неровно урча простуженным мотором. Ник хотел было сказать водителю, что мотор «троит», но передумал. Молча, не торгуясь, расплатился и вылез, прихлопнув дверь.

«Ну, вперед, красноармеец!» — скомандовал он себе с интонациями Деб. Откуда она взяла этого «красноармейца» Ник не знал, но ему нравилось.

Радостно возбужденный, Ник быстро поднялся на четвертый этаж «хрущевки», подивившись выбитым стеклам и отечественным граффити, украсившим стены мешаниной из «Ленка дура» и «Depech Mode».

Сверился напоследок с бумажкой, на которой был записан адрес, и позвонил в обитую черным дерматином дверь. Подождал. Позвонил еще раз. За дверью раздались тихие шаги и мелькнул отсвет в «глазке». Ник понял, что его разглядывают и улыбнулся.

— Кто там? — спросил приглушеный дверью голос. Чудно, но вопрос поставил Ника на мгновение в тупик.

«Действительно, кто я? Как объяснить? Может, я вообще не туда попал?»

— Простите, а Сергей здесь живет? — наконец спросил он.

— Вы один? — вместо ответа спросил голос.

— Да.

Щелкнул замок, и дверь приоткрылась на длину накинутой цепочки.

В полумраке подъезда Ник увидел бледное лицо девушки с безразличными глазами.

— Здравствуйте, — он не смог сдержать улыбки. — Вы Сережина жена?

— Да, — неожиданно сухо ответила девушка, — Была. А вы-то кто?

— Я Володя Никифоров, Ник. Он вам наверное рассказывал. А почему «была»? Он что, не здесь живет?

Девушка смотрела на Ника без всякого выражения. Повисла пауза. Наконец, с видимым усилием, она спросила:

— Вы из Америки?

— Да, — согласился Ник. Наконец что-то-стало проясняться и-его идентифицировали. — Можно мне. войти?

— А зачем? — ровным голосом спросила девушка, но все-таки откинула цепочку и пропустила Ника в прихожую. Только тут он заметил, что она беременна.

— А где Сергей? — спросил Ник оглядываясь. Маленькая прихожая, полки с вещами, половичок, подслеповатое зеркало на стене, фотография с какой-то картины в рамке…

— Вы еще ничего не знаете? — тихо спросила девушка.

— Чего не знаю? Я прилетел утром, выспался и сразу сюда. Что случилось?

— Сережи больше нет, — тусклым голосом сообщила девушка. — Поэтому я и не жена больше. Я теперь вдова.

Ник не смог сразу понять ее слов, но что-то внутри него сразу же напряглось, отреагировав на настоящую опасность. И вновь началось подсознательное сканирование ситуации: что-то страшное. Что? Девушка? — девушка не страшная, одна ли она? — тихо, совсем тихо в квартире, она одна.

Это чувство включалось у Ника само собой. Он не знал, ни как оно действует, ни на чем основано. Но, если бы он увлекался самоанализом, то мог бы с точностью сказать, что некая часть его существа пронеслась в этот момент по квартире, заглянув во все комнаты, в кухню, в санузел, заодно в общем окинув беглым взглядом ближайшие квартиры. И искала эта часть страх.

Страх тут был повсюду, но это был не чужой агрессивный страх, а страх вот этой беременной, девушки, что стояла напротив, безучастно глядя в стену. Что за страх?

И только тут до Ника дошел смысл ее слов: «Сережи больше нет».

— Как это нет?

— Его убили.

«Вот оно, — сразу понял Ник. — Вот оно…» Он стал удивительно спокоен.

— Кто?

— Я ничего не знаю, уходите…

— Когда?

— Десять дней назад. Вчера девять было.

— Где? — Ник отметил, что спрашивает как-то однообразно. Не хватало в наборе «почему», «как» и «за что».

— На работе, в кафе, в «Зодиаке». Он там охранником был… — неживым голосом отвечала девушка. — Да уходите же, пожалуйста, я себя очень плохо чувствую…

— Да, как же так? — Ник совершенно ничего не понимал, но девушка стала теснить его к выходу и уже отпирала дверь: — Я ничего не знаю, — взмолилась она. — Сходите к Пашке, он его другом был. Может, он вам что-нибудь расскажет. А я ничего знать не хочу! Ни как, ни почему….

«Она на все вопросы ответила, — мысленно отметил Ник. — И на все отказом.» Но он не имел права осуждать ее.

Девушка тем временем открыла дверь и ждала, когда Ник уйдет.

Ник поставил сумку и медленно вышел. — Что это? — спросила девушка.

— А, это? Это подарки. Вам, Сереже… Теперь это не важно.

— Мне ничего не нужно, — жестко заявила девушка. — Забирайте это все и уходите.

— Продайте. Или выкиньте, — тоже довольно жестко ответил Ник.

Дверь за ним захлопнулась, и он остался один на полутемной лестничной площадке. Надо было куда-то идти, но куда Ник не знал.

Он вновь позвонил в дверь.

— Что еще? — видимо, захлопнув ее девушка никуда не отходила, а так и стояла. Ник даже чувствовал, как она стояла — привалившись к ней спиной.

— Адрес! Пашкин адрес!

— Челюскинцев 5, квартира 11. Это на соседней улице, — внезапно ее голос упал, — Только…

— Что «только»?

— Только вам лучше, ничего не выяснять. Правда. Мне Сережа про вас рассказывал, так что лучше оставьте это все как есть. Ничего не надо узнавать. Правда. Уезжайте лучше отсюда скорее… Пожалуйста.

— До свидания, — сказал Ник и стал быстро спускаться по лестнице.

Она ему не ответила.

* * *

Ник довольно быстро нашел и улицу Челюскинцев, и нужный дом. Только не спешил входить в такой же ободранный, как другие, подъезд.

Он сел на лавочку в сквере. Вокруг неторопливо текла вечерняя жизнь. Какие-то ребята возились с «Москвичем», то залезая под капот, то дергая стартер. Машина не заводилась. Женщина в переднике развешивала белье на веревки, натянутые между двумя осинами. Каждую новую вещь она довыжимала почему-то в таз и капли звонко били в его дно. У соседнего подъезда дядьки резались в домино. Молодая мамаша читала книжку, поглядывая на стоящую рядом коляску. Женщина закончила вешать белье и, выплеснув воду из таза, направилась домой, но по пути встретила соседку, которая, видимо, шла из магазина. Они надолго остановились, что-то обсуждая визгливыми, неприятными голосами. Соседка демонстрировала что-то в сумке и показывала рукой то в одну, то в другую сторону.

«Зачем я сюда приехал? — думал Ник. — Ну, встретиться с Серегой. Но его убили. Больше у меня тут дел нет. Вернусь в гостиницу, переоформлю билет. Доплатить придется, у меня же билет с фиксированными датами. Ну и ладно, доплачу. Вещи соберу и домой. Меня тут ничто не держит, а там Деб ждет.»

Ник и сам понимал, что лукавит. Его еще как тут держало. И не только смерть друга. Его тут держало чувство опасности и страха. Тот механизм у него внутри уже включился и теперь работал постоянно, как на войне.

Это его пугало. И ему действительно хотелось домой. К Деб, в свой спортзал, к благополучным соседям и клиентам, которые с его помощью хотели бы научиться «выживать». Глупенькие, для того, чтобы по-настоящему «выживать», им просто не надо выезжать из своей страны. И лучше не заходить в бедные кварталы. Все так просто. И если Ник это понимает, то вся его наука сводится к тому, чтобы сейчас же убраться восвояси, а вовсе не прыгать с парашютом.

Ник закурил сигарету, вторую за день. Первую он выкурил пятнадцать минут назад, когда вышел из дома, где жил Серега.

«Ладно, — решил он про себя. — Время у меня есть. Зайду к Пашке. Мой самолет без меня не улетит.»

* * *

Дверь оказалась без звонка. Мало того — приоткрыта. Ник напрягся. Изнутри доносились странные, равномерно повторяющиеся звякающие звуки, как будто кто-то чеканил внутри монеты.

Совершенно автоматически Ник отметил этаж (этаж третий, из окна прыгать нельзя), припомнил расположение деревьев (одна липа у окна кухни, хорошо), наличие козырька над входом в подъезд (тоже может пригодиться). Квартира эта, судя по расположению, однокомнатная. Внутри там один человек. В этом Ник отчего-то совершенно точно был уверен.

И страха тут не было.

Он постучал и вошел внутрь.

В единственной комнате, вид на которую открывался сразу от двери, стоял непонятного вида станок с множеством отходящих в сторону рычагов. На нем работал мощного вида человек, сидя спиной к Нику. При каждом движении его руки из станка со звоном выскакивал какой-то металлический кружочек и падал, звякнув, в подставленную рядом корзину.

— Здравствуйте, — сказал Ник.

Звяканье прекратилось. Человек медленно, вместе с креслом, повернулся к Нику лицом. У него были сильные здоровые руки, бычья шея, слегка оплывшее лицо, но не было ног. Сидел он в инвалидной коляске и рассматривал Ника без страха, без удивления и без интереса:

— Тебе чего?

— Вы Паша?

Человек на уловку не поддался и продолжал ждать ответа на свой вопрос, проигнорировав встречный вопрос Ника. Ник это понял, но ему было слишком долго объяснять, «чего ему». И он снова задал вопрос:

— Вы друг Сергея Губанова?

— Я-то друг. Жаль, Сереге моя дружба больше не поможет, а хотя как знать, — и он медленно катнулся в сторону Ника. — Ну, ты-то кто?

— Я Ник. Володя Никифоров.

— А… — кресло остановило свое движение и плавно вернулось к столу, подчиняясь силе рук хозяина. — А я уж черт-те что подумал… Понадеялся, что ты из этих, так хоть одного-то, а придавил бы.

Он нащупал сзади себя пачку «Беломора», вытряхнул папиросу, со знанием дела продул мундштук, ловко надмял его с двух сторон и сунул в рот. Другой рукой из нагрудного кармана форменной рубашки, остатков парадной формы, извлек спички и прикурил. С удовольствием затянулся.

Всю эту пантомиму он проделывал, чтобы отвлечь внимание посетителя от того, что изучает его своими небольшими, внимательными и не слишком добрыми глазками.

— Серега обо мне рассказывал? — спросил Ник.

— Как же, рассказывал. В гости тебя ждал, продукты подкупал потихоньку. Как раз ему на поминки сгодились. Не дождался он тебя, парень. Ходи голодный.

Паша опять глубоко затянулся, на мгновение скрывшись в облаке синевато-серого дыма, и продолжил с чуть вопросительной интонацией:

— Ты, выходит, американец теперь?

— Теперь да, — просто ответил Ник, не чувствуя за это никакой своей вины. В конце концов он в плену не один месяц пробыл и ни одна сволочь с его родины палец о палец не ударила, чтобы его оттуда вытащить. В его представлении они с родиной были более чем квиты.

Но Паша, видимо, думал по-другому, хотя и предложил без всякого восторга:

— Ну, садись, американец. Водки у меня нет, да и пить пока рано, норму надо делать.

— А что это? — спросил Ник, присаживаясь на шаткий стул и кивая на загадочный станок.

— Это, американец, работа у меня теперь такая. Пресс это, и на нем я кнопки делаю. На манер тех, что у тебя на штанах. Кооператоры теперь тоже такие шьют, но кнопок, видишь ли, не хватает. А тут я — не наделать ли кнопок, дескать. Они конечно на колени — сделай, мил-человек. Ну я, добрая душа, не могу отказать — вот и сижу целыми днями. Очень увлекательное это дело, кнопки.

Ник печально посмотрел вокруг, не зная, с чего начать разговор. Все как-то слишком резко поменялось, и праздник обернулся тризной. Внутри у него уже стало происходить осознание того, что Сергея больше нет. Постепенно набегали волны воспоминаний о его жестах, словечках… И самое главное, о том, что этого уже больше никогда не будет. Совсем никогда. Потому что этого человека больше нет.

— Ты уже знаешь? — хмуро спросил Паша, отвернувшись в сторону окна.

Ник кивнул. — От Таньки?

— Да. Но она мне толком ничего не рассказала.

— А что тут рассказывать? Это мне хорошо — бегать не могу. А у Сереги на беду руки-ноги целы были, да форму не потерял, хилостью не отличался. Вот и предложили ему вместо того, чтобы баранку крутить или там болванки хитрые на заводе вытачивать, работу хорошую — частное кафе охранять. И пошел он в сторожевые псы. Платили, правда, хорошо. Только недолго. Как сторожевой пес за господское добро и жизнь положил.

Ника коробило это ерничание Паши по поводу смерти друга, но в перепалку он решил не вступать. Тоже закурил, выдерживая паузу, и спросил:

— А кто его убил? Поймали?

— Сейчас! Все бросили и ловить помчались. Ни хрена их не поймали. Да и ловить никто не собирался. У нас в городке блатные что хотят, то и делают.

— А милиция? — Ник не мог поверить, что все настолько страшно и нормально одновременно. Он слышал через открытое окно, как мужики во дворе «забивают козла» и ему казалось, что это гарантия некоей нормы, однако при этом же кто-то забивал человека, а все остальные безразлично отводили от процесса глаза, потому что он их не касался.

— Ну! Милиция, понятное дело, ищет. Ищут также пожарные и дружинники. Только никто ничего не найдет. Неужели непонятно?

— Так это грабители были? Гастролеры какие-нибудь?

— Нет. Это из местных-талантов. Никто и не грабил ничего. Просто рэкет. Переводить не надо? — Ник мотнул головой. — Конечно, это же из вашего словаря словечко.

— У вас есть рэкетиры? — Ник не мог этого осмыслить. Было такое ощущение, что он попал совсем в другую страну. Ну, пьяницы здесь всегда были и до сих пор не перевелись, хулиганы там, грабители, воры… Но рэкетиры?

— У нас теперь, дорогой турист из далекой Америки, все есть. Даже больше, чем у вас. Обогнали-таки державу заокеанскую, сами не рады. Жратвы, правда, все еще не хватает. За водкой, конечно, очереди. С этим решили повременить. Но пока мы там с другими воевали, нечисть эта все к рукам прибрала. Вот вы с Серегой в специальном подразделении служили — белая косточка, профессионалы. Он говорил, вас к обычным подразделениям в качестве чуть ли не экспертов приставляли — все знаете, все умеете… А только ни хрена вам эта выучка не пригодилась. Серегу обломали, а тебе просто блеснуть негде. Если только гамбургер через бедро бросить…

Нику нечего было сказать. После всего услышанного любые слова выглядели как-то плоско, ненужно. Повисла пауза. Ник заметил, что за окном взяли свое сумерки.

Наконец Паша встрепенулся:

— Ну ладно. Двигай, американец, у меня еще работы много. Свет там включи.

Ник обнаружил выключатель не на обычном месте — на уровне глаз, а на западный манер — у пояса. И только включив свет сообразил, что Паше иначе до него не дотянуться.

При электрическом свете комната выглядела еще более убйгои. Снова зазвякали падающие в корзину кнопки. — Ступай, — не оборачиваясь зло бросил Паша.

— Ты чего, злишься на меня за что-нибудь? — спросил Ник, хотя и ясно видел — злится. Но Ник искренно не понимал — за что?

— Наплевать мне на тебя. Больно серьезное это дело на таких как ты злиться. Зло меня берет из-за того, что ног у меня нету. Хотя, с другой стороны, может, будь у меня ноги, так и было бы что терять. И подскочил бы я резво, — он как-то особенно выделил это слово «резво», — и как ты бросился бы собирать монатки и двигать отсюда по-быстрому. А ты именно это сейчаси сделаешь— рванешь в свою Америку.

— Почему ты так думаешь? — Ник не знал, почему он должен оправдываться, даже если он сейчас и вправду махнет домой.

— Потому что сытый ты больно стал. Это сразу видно. Русский язык еще не совсем забыл?

— Помню.

— Ну так отваливай, а то есть у меня на припасе пара слов, может они тебе яснее объяснят?

Ник не прощаясь вышел в темную прихожую и только уже открыв дверь в подъезд, обернулся:

— А где это кафе?

— «Зодиак»? Брось это дело, парень. Кормят там плохо, зато убивают хорошо.

— Где это? — повторил вопрос Ник.

— Ты где остановился?

— В «Центральной».

— Так почти напротив — переулок Чернышевского. — Паша, крутанув колеса, развернулся к Нику: —Слушай, не твое это дело. И на меня внимания не обращай. Не суйся туда, Серега говорил, у тебя жена молодая, ребенка ждешь…

— Он тоже ребенка ждал, — бросил Ник, выходя и прикрывая за собой дверь.,

Получилось слишком картинно. И Ник понял, что фальшивил весь конец разговора.

* * *

Такси нигде не было, и Ник, приблизительно сориентировавшись в районе, выбрался к автобусной остановке. Потом пересел на трамвай. Когда стал узнавать места, вновь пришлось пересаживаться на, автобус. Возможно, если бы он спросил у кого-нибудь дорогу, то сумел бы; добраться быстрее, но разговаривать ни с кем не хотелось.

Он сам не мог бы ответить, зачем идет в «Зодиак». Он действительно решил улетать первым рейсом, но тянуло его все-таки зайти в то кафе, хотя и понимал, что решения своего не изменит и перед Пашей он просто «крутого» из себя ломал. Только зачем?

Добравшись наконец до кафе «Зодиак», Ник оценил его отделку. Красивое, новое, видимо, не из дешевых. Чистенькое. А когда-то тут была пельменная, ее Ник почему-то помнил. Грязь и вонь. Вроде к лучшему перемены, но они не радовали.

Он толкнул дверь в обеденный зал, и его сразу заметили два официанта.

* * *

Официанты скучали. «Зодиак» попался так же, как и остальные частные или получастные заведения, на нецивилизованности местной мафии. В самом начале еще, когда преступность была неорганизована, предприниматели стенали от ее разгула. Дня не проходило, чтобы не произошло чего-нибудь эдакого. То машину обчистят, а то и уведут, вламывались в заведения, выносили все подчистую, телефоны срезали, какую-никакую оргтехнику, вплоть до калькуляторов, не говоря уж о компьютерах. Загадкой оставалось, куда девалось все это барахло? Часто старое и нерабочее. Процветали квартирные кражи, а уж если в подъезде появлялась железная дверь, то квартира эта была обречена.

Поначалу бизнесмены, несколько ошалев от того, что стали дуриком богатеть, изо всех сил вкладывали деньги в комфорт, ставили на балконах спутниковые антенны, приобретали шикарные иномарки, но потом поодумались. Антенны притягивали воров, как сучки в течку притягивают кобелей, иномарки уводились из-под носа… И деньги стали больше вкладывать в безопасность.

Но и тут криминалы перестроились. Стали организовываться. Действительно, зачем утомлять себя настоящим воровством или бандитизмом, если проще приходить раз в неделю и брать честно наворованное в конвертике. Мало покажется — можно больше попросить, да так попросить, что никому и в голову не придет отказать.

И опять-таки, поначалу казалось, что по сравнению с неорганизованой преступностью — организованная не в пример лучше. Как-то спокойнее на улицах стало, появилось какое-то подобие пусть извращенной, но логики.

Меньше стало «просто так» убийств, разбоев или разгромов. Они теперь были не «просто так», а по конкретному поводу.

Милиция, кстати, почти совсем в этой насыщенной событиями жизни не участвовала. Из десяти происшествий только три становились ей известны. Из тех трех одно расследовалось и, как правило, оказывалось, что виноваты школьники, которым не хватает на «сникерсы». Конечно, в семье не без урода, милиция что-то порывалась делать, но, как правило, не встречала понимания у пострадавшей стороны.

Криминалы же, сделав первый шаг к «оцивилизовыванию», второго делать не желали. То есть не могли понять, что бизнесменов следует любить и жалеть. Они их не любили. И на фоне патологической собственной жадности, с удивительным постоянством губили выгодные статьи дохода.

Им все казалось, что платят им мало, они хотели еще больше. Наступал момент, когда тот или иной бизнес в конце концов делался невыгоден.

«Зодиак» прошел все стадии взаимоотношений с преступным миром. Его несколько раз грабили, дважды в кафе были перестрелки. Потом с криминалами договорились. К этому моменту на смену убитому владельцу пришел новый, свеженький, запуганный до смерти. Но аппетиты криминалов росли постоянно, и приходилось уже и самому владельцу потихонечку воровать, но по-своему. То разбавляя водку, то наливая в бутылки из-под «Абсолюта» разбавленый спирт, то недовешивая, то неоправданно поднимая цены на блюда.

Бесконечно это продолжаться не могло. В кафе, некоторое время назад популярное, ходить стали реже, отчего на случайного посетителя непомерным бременем ложился груз цены за непришедших. Цены стали астрономическими, кафе постепенно издыхало. Официанты скучали.

В зале из восемнадцати столиков занято было только три. Поэтому, когда появился Ник, он вызвал в метрдотеле прилив энтузиазма. Иностранец! Фирма! Нагреем!

Спроси его, и не смог бы он объяснить, почему с первого взгляда определил в Нике иностранца. Уже многие одевались хорошо, некоторые — гораздо лучше Ника. И двигались вполне уверенно. Но что-то в выражении лица всегда выдавало соотечественника. А тут от молодого человека просто за версту распространялся запах твердой валюты и уверенности в завтрашнем дне.

Welcome, please! What can I do for you? — довольно сносно залопотал мэтр.

— Можно по-русски, — без улыбки ответил Ник, вскользь оглядев обстановку.

Это был неожиданный оборот. Чисто профессиональным чутьем мэтр почувствовал, что этот посетитель не голоден. Что он тут не случайно. Что он чем-то неуловимо опасен.

— Я хотел бы увидеть вашего хозяина, — спокойно продолжил Ник.

— Одну минуточку, — что-то подсказывало, что справляться о цели визита в подобном раскладе совершенно бессмысленно. Мэтр двинулся в глубь помещений, а Ник тем временем присел в кресло у входа и более внимательно осмотрел зал.

При входе скучают два охранника — бывшие коллеги Сереги. Они очевидно не вооружены, хотя с дубинками и со спреями. Ребята накаченные, но не бойцы, это Ник понял сразу. Слишком тупые для настоящих. Три официантки и два официанта. Но это в этой смене, в другой, возможно, мужчин больше… Бармен за стойкой. Окна зарешечены, наверняка есть вторая дверь и внизу что-то типа склада или холодильника. Скорее всего, та дверь всегда открыта и там тоже должна быть охрана.

«Зачем мне это все?» — про себя подумал Ник. И решил, что подобное изучение пространства происходит чисто рефлекторно, на всякий случай.

— Ребят, — он вышел к охранникам. — Тут у меня знакомый работал, Серега…

Охранники посмотрели на него с одинаковым выражением недружелюбия на лицах.

— Мы только неделю тут работаем, — наконец мрачно сказал один из них. — Какая-то разборка тут была, всю охрану сменили. А ты кто будешь?

— Посетитель, — просто ответил Ник и вернулся в зал.

Как раз вовремя, чтобы лицезреть явление хозяина. Тот безошибочно выделил из посетителей Ника и спешил к нему, стараясь улыбаться. Давалось это ему с трудом и, видимо, следующий за ним телохранитель не прибавлял уверенности.

«Значит, там внутри еще один», — машинально отметил Ник. Отметил он и то, что этот был без дубинки, но руку держал на поясе, как бы лениво зацепившись большим пальцем за ремень брюк. Расстегнутый пиджак все равно чуточку топорщился под мышкой. «Это тоже не боец, — оценил его Ник. — Это стрелок. И только».

Хозяин больше напоминал не владельца кафе, а бухгалтера-растратчика, кем на самом деле и являлся в недавнем прошлом. Оплывшая книзу фигура, потливость от волнения и страха, мятая рубашка, кривой галстук, редкие волосы.

— Здравствуйте! — он семинил и отводил глаза. — Присаживайтесь за столик. Что будем есть, пить? Осетринку свеженькую завезли…

— Я не голоден, спасибо. Вы хозяин этого заведения? — Ник уже понимал, что ничего тут не узнает. Но надо было довести дело до конца, раз уж он пришел.

— В чем-то проблема? Извините, к себе не приглашаю, там у меня неубрано… — Хозяин словно не хотел ответа на свой вопрос и потому пытался спрятать его за какими-то другими словами. — Я договоренность соблюдаю… Видите, как плохо дела идут? Совсем посетителей нет.

— Я хотел бы узнать, как погиб Сергей Губанов, — Ник в упор смотрел на хозяина и видел, как сереет его лицо. Телохранитель с некоторым интересом глянул на Ника.

— А вы что, из милиции? — наконец промямлил хозяин даже с некоторой надеждой в голосе. Видимо, он знал, что говорить милиции, а вот что говорить этому прикинутому молодому человеку — не знал. Потому что не знал, кто он.

— Нет, — коротко ответил Ник, чем хозяина очевидно расстроил.

— Тогда ничего не могу вам сказать, извините.

Ему очень хотелось, чтобы этот непонятный посетитель, который явно не вписывался в систему, поскорее ушел. Но и особенную резкость проявлять хозяин боялся, слишком уверенно посетитель стоял и слишком спокойно спрашивал. Как будто у него было право получить ответ.

— Он работал у вас, и его убили. Я хотел бы знать, кто?

— Послушайте, да кто вам сказал, что его убили из-за того, что он работал у меня? Он вообще нервный был, неуравновешенный…

— Мне об этом сказала его жена.

— Вот пускай она вам и все остальное расскажет! — Хозяин, наконец, выбрал линию поведения и теперь его было не столкнуть. Он понял, что парень, скорее всего, никого не представляет. А значит — почти безопасен. — Конечно, до тех пор, пока сам ничего не знает. Может, журналист, не дай Бог? Тем более — рот на замок. — Я ничего не знаю, — продолжил хозяин. — У меня вообще много дел, свой бизнес, вы понимаете? Я не могу долго разговаривать на темы, от меня далекие…

«Зачем я ему сказал, что соглашения выполняю? — корил себя хозяин. — С языка сорвалось, вот дурак старый!»

И он уже двинулся к себе, но Ник остановил его:

— Мы можем поговорить, как бизнесмены. Я готов хорошо заплатить за информацию.

Этой фразой он хозяина так напугал, что тот с трудом собрался с силами, чтобы ответить!

— Слушай, ты… — наконец просипел он. — Я тебе ясно сказал, не знаю ничего. Не знаю. И знать не хочу. Ты хочешь, я вижу, ты и узнавай. Но запомни на всякий случай, деньги — вещь хорошая, но в радость она только живым. А мертвым они ни к чему. Петя, Коля! — громко позвал он охранников и те не заставили себя ждать. Посетители начали оглядываться. — Проводите гражданина.

Ник посмотрел на охранников, на удаляющегося хозяина. Он не чувствовал в этот момент никакой опасности. Ее и не было. Было раздражение на себя и на собственную беспомощность. Ну, можно было прямо сейчас уложить этих, но зачем?

Он повернулся, не обращая на них внимания, прошел мимо качков и вышел на улицу с ощущением, что ничего не добился, ничего не сделал…

Это было ошибочное ощущение.

* * *

Хозяин, потея, ввалился в свой кабинет. Он не врал, там действительно было неубрано. При всем богатстве отделки, кабинет производил странное впечатление. Как будто владельцу было в нем неуютно и он старается внутри пространства оборудовать себе норку. На столе гордо высился неработающий компьютер, сияли факс и телефон, соседствуя со счетами, которым место было в бакалейном отделе сельпо. Сипло работала радиоточка. Повсюду неаккуратными стопками лежали какие-то счета и накладные. Венчал натюрморт недопитый чай в граненом стакане с алюминиевой ложечкой.

Хозяин утер лицо и бросился к телефону. Боязливо нажал на нужные пикающие кнопки и прижал трубку к уху:

— Слушай, Лепчик, это я… Узнал, да? Да, я уже и так не богатый. Слушай, передай Близнецам, что от Таньки Губановой… Ну, эта, жена. Во-во, вдова… От нее какой-то кадр приходил. Ничего себе такой, прикинутый… Да нет, вроде не блатной. Не знаю я, как его зовут, не знакомились. Спрашивал про то, кто Губанова… Сейчас! Конечно, я все бросил и начал ему рассказывать. Ничего я не сказал, но как бы неприятности какие не получились. Ладно, разбирайтесь там, привет…

Хозяин с облегчением положил трубку и хлебнул остывшего чая. На душе сразу полегчало. В любом случае, его дело — сторона. И самое главное, вовремя обозначить для всех это положение. Хозяину очень нравилось быть в стороне.

Он тоже ошибался.

* * *

Железяка был лейтенантом. Около тридцати лет, ни капли жира. Хотя ни в спортзал ни ходил, ни в бассейн. Баню, правда, уважал, но уважал в ней прежде всего пропахшую дымком загульность, поэтому сауну за баню не считал. Ему как в лотерею выпало здоровое, выносливое, крепкое тело, за которым он не следил, но оно его, видимо, любило безответно и не подводило практически никогда.

Став ментом, Железяка все пытался из милиции уволиться, но с течением времени прикипел и уже не мог представить себя в каком-нибудь другом амплуа. Хотя, сказать по правде, он любую работу выполнял бы точно так же.

То есть с той чуть заметной долей фанатизма, которая и отличает мастера от мастерового. Фамилия его была Мухин, но кто-то окрестил его Железякой, и кличка влипла в него плотно, как клеймо, не оставив никакого зазора. Для всех он был Железякой — и для блатных, и для коллег. Только не для близких. Потому что близких у него не было.

Трясясь в «газике» по ночному городу, Железяка не думал ни о работе, ни о грядущем задержании, на которое он и вез опергруппу.

Он мысленно проводил инспекцию холодильника. День ему выдался суматошный, в магазин он забежать не успел и теперь приходил к выводу, что жрать дома совершенно нечего. Все так же мысленно он заглядывал в кухонные шкафы, но и там зрелище было безрадостное. Макароны, кажется, еще оставались, но энтузиазма они у Железяки не вызывали.

«Газик», скрипнув тормозами, остановился. — Приехали, — сказал водитель.

Остановились за квартал до нужного дома. Оперативники, поругиваясь, выковыривались из автомобиля, вылез и Железяка:

— Участковый где? — спросил он, но никто не ответил. Участковый должен был ждать здесь. Железяка глянул на часы: оказалось, что они приехали на пять минут раньше. Он заглянул к водителю:

— Слушай, у тебя бутерброда никакого нет? Замотался, понимаешь, в столовую не успел…

— Ладно, не оправдывайся, — водитель залез в бардачок, достал пакет и, развернув, один из бутербродов протянул Железяке.

— С сыром, — куснув, одобрительно заметил тот. — Спасибо. где ты сыр берешь? Я уж полгода его в магазинах не видел.

— В холодильнике, — ответил водитель.

— Железяка опять бутерброд выцыганил, — заметил один из оперативников. — Ты бы участковому намекнул, он бы тебе из дома картошечки с разварочки…

Эх, сразу не сообразил. Да теперь уж поздно, вот и он.

* * *

Железяка поднимался по лестнице первым. За ним молча двигались оперы, последним шел участковый, чувствовавший себя немного не в своей тарелке. У нужной двери, подчиняясь молчаливым указаниям Железяки, все выстроились в некое подобие каре, но тут участковый вылез вперед и протянул руку к звонку.

Железяка успел схватить его за рукав:

— Ты что, — зло зашептал он. — Ты еще «именем закона» крикни! Вот он тебе благодарен-то будет…

— Так положено ж, товарищ лейтенант…

— Слушай меня, участковый. У тебя пистолет есть?

— Есть, — участковый полез в кобуру.

— Вот ты его даже не трогай. Встань на пролет ниже и стой. Я тебя позову, понял?

— Понял, — обиженно буркнул участковый и пошел вниз.

Железяка повернулся к операм, стоявшим у двери:

— Я налево, вы двое в комнату, ты на кухню, ты тут. Зря не стреляйте. Все понятно?

Молчание он счел знаком согласия:

— Тогда дружно, — дверь подалась с первого раза и вместе с коробкой провалилась в прихожую, осыпая штукатуркой вломившихся милиционеров.

В то же мгновение из комнаты на них метнулся тенью чудовищных размеров мраморный дог. Но нападавших было много, и собака мгновенно помедлила, выбирая себе жертву, что и стоило ей жизни: Железяка выстрелил. Пуля попала догу в голову и сбила его на пол. Собака покатилась, неуклюже взмахивая в воздухе толстыми, как слеги, ногами.

— Сзади! — какой-то человек выскочил в прихожую, но немедленно получил по лицу рукоятью пистолета и завыл, упав на пол.

Железяка ворвался в комнату первым. Мозг действовал точно и быстро: там был еще один. И этот один бежал к дивану, на котором лежала куртка. Если бы он бежал к окну или двери, Железяка бы стрельнул бы в потолок и велел стоять. Но тут было ясно, что человек не просто замерз и решил накинуть куртку, что-то ему в этой куртке было надо.

— Стоять, — не надеясь, что его послушают, крикнул Железяка. И, не успевая задержать блатного, он вцепился в край ковра. Дернул что есть мочи и бегущий с матом завалился на бок, свалив по пути этажерку.

Оперы бросились вязать брыкающегося и матерящегося блатного, а Железяка с интересом рассматривал пистолет Стечкина, который достал из бокового кармана лежавшей на диване куртки.

— Серьезная штука, — одобрительно заметил он. — Только, Пуля, он у тебя на предохранителе стоял. Не успел бы ты. Получил бы от меня тезку в лоб и расслабился бы навеки, как и пес твой.

— Ах, морда ментовская, Цезаря убил…

— Был грех, собаку действительно жалко. Только она нервная какая-то у тебя. Была.

— Эх, пообещал бы я тебе, что выйду — замочу, — блатной в наручниках уселся на стул и смачно сплюнул на сбитый ковер, с тоской оглядывая комнату. — Да и замочил бы, но ты и так не доживешь…

— Тут ты прав, — легко согласился Железяка. — Если все твои дела раскопать, точно не доживу. Столько не живут… Эй, участкового позовите.

Квартирка была странная, с одной стороны обставленная с вызывающей роскошью, с другой — превращенная в склад дефицита, а оттого грязная и запущенная. Пепельницы были полны окурков, по углам теснились пустые бутылки.

В дверь комнаты заглянул участковый, пришибленно оглядываясь по сторонам.

— Давай прокуратуру и понятых, — велел ему Железяка. — Да заткните там ему глотку! — в прихожей в голос стонал человек с разбитым лицом, сокрушенно рассматривая руки в наручниках.

— Как? — спросил один из оперов.

— Скажи, что если пе замолчит, я его лично пристрелю. Слушай, у тебя там в холодильнике ничего пожевать нету? — обратился он к Пуле.

— Да ты к такой жратве не привык, пронесет, — отвернулся блатной. — А говно, которое ты на свою зарплату купить можешь, у меня сроду не пояцлялось. Вон, корочку пожуй, —он пихнул носком ботинка валявшуюся на полу корку от лимона.

— Ладно, касатик, — махнул рукой Железяка. — Твоя правда, не пристало мне с вашего стола перекусывать, вытошнить может. Пошли в тюрьму.

Выходя из подъезда, Железяка споткнулся:

— Вроде все удачно сегодня, а день гадкий какой-то, — заметил он, ни к кому не обращаясь.

* * *

Бар в гостинице оказался довольно сносным. Ник заказал мартини и сел в сторонке. Пожалуй, это была первая пауза, после его приезда. Из уютной обстановки бара все произошедшее воспринималось с некоторой дистанции, словно он уже вернулся и просто вспоминал о сегодняшнем дне. От перспективы все казалось чуть меньше, игрушечнее. Вместе с тем вкус мартини и миндальных орешков делал яснее и очевиднее присутствие Деб.

К столику направилась одна из проституток, довольно хорошенькая девушка, и Ник, вяло помахавший ей рукой, отказываясь от услуг, отметил про себя, что проститутки тут красивее, чем в Америке. Видел он их там немало: ни один городок около военных баз не обходился без специальной улочки. Проститутки здесь лучше. А мартини он везде мартини.

Музыка хорошая, тихая. Успокаивает. А надо было этого толстяка из кафе хоть в нокдаун послать, уж больно рожа поганая… Но этот трус в деле с Серегой явно ни при чем. Тут серьезнее все. Зачем ему было в их мир лезть? Работал бы себе, благо сил не занимать, но нет. Из-за ребенка наверное — деньги были нужны. А где деньги, там и разборки. А Серега слишком честный был, не хитрый. Вот и попал со своим уставом, да в такой монастырь, что уж мало не покажется.

Надо как-то его жене помогать. Может, группу еще одну взять. Тут доллары в цене — неделю можно на десятку жить.

Бокал опустел. Нику не хотелось выпивать, тем более он и отвык делать это по-русски. Подошел к стойке, спросил еще мартини.

Бармен быстро смешал коктейль, подавая осведомился, весьма, впрочем, вежливо:

— Девочку не желаете?

— Нет, спасибо, — так же вежливо ответил Ник, хотя его и покоробил этот диалог, словно говорили о бутерброде.

Ему расхотелось сидеть в баре.

Он залпом выпил коктейль, расплатился и пошел к себе в номер.

* * *

Надо было позвонить Деб. Она ждет звонка. Ник печально смотрел на телефон и думал, что скажет жене. Что друга его убили, что его первая родина превратилась в притон и живет по законам притона, что сам он вылетит ближайшим рейсом…

Ник очень ясно понял, что звонить Деб сейчас не в состоянии. Как ни хотелось ему услышать ее голос, но лучше пусть она нервничает, что он не звонит, чем будет нервничать после его звонка.

Ник включил телевизор и сел в кресло. Шла программа «МТБ». Жеманничающая негритянка рассказывала по-английски о новостях современной музыки. И Ник опять подумал, что странно отвык от этой страны, она словно притворялась той, которую он хоть смутно, но помнил. Причем притворялась плохо, все тут уже представлялось ненастоящим, фальшивым, и, если не опасным, то неинтересным.

Изображение на экране сменилось, и зазвучали знакомая мелодия. Какая-то голландская группа исполняла американскую песню «Добро пожаловать домой, усталый мальчик».

Когда Ник и Деб познакомились, эта песня какое-то время была очень популярна в дансинг-холлах, куда будущая жена любила затащить будущего мужа. Ник, который танцевать не умел совершенно и всего дичился, хотел гулять с ней по тихим освещенным улицам, но она настойчиво волокла «красноармейца» в толпу прыгающих, танцующих и вбухивающих в себя литры «пепси» молодых американцев.

— Это очень просто, — говорила она, когда учила его танцевать. — Ты должен слушать музыку, двигаться, слушаться меня и сильно любить. И все получится. Если мы не танцуем, можно не слушать музыку и не двигаться.

И у Ника действительно стало получаться.

Песенка, которая звучала сейчас по телевизору, была их любимой. Деб постоянно напевала ее, и даже когда они целовались на заднем сиденье ее машины, она ласкала его этими словами: «Добро пожаловать домой…»

Ник протянул руку к телефону, чтобы позвонить ей, но тут в дверь постучали.

Ник никого не ждал. В любое другое время и в любом другом месте, и даже сегодня утром — он просто открыл бы дверь. Но теперь его тело подобралось, он выключил звук и свет в номере. После нехитрых приготовлений, способных создать ему некоторое преимущество, он бесшумно подошел у двери и прислушался.

За дверью дышали двое или трое.

Кто это может быть? Из кафе? Или те, кого он ищет, сами его нашли? Если знать фамилию, вычислить его не составит труда — в городе всего три гостиницы «Интурист». Паша его фамилии не знал. А Таня? Эта девушка с изможденным сереньким личиком?

В дверь постучали еще раз, и Ник резко распахнул ее, очень удивив этим трех парней школьного возраста. «Фарцовщики, — догадался Ник. — Господи, совсем голову потерял».

— Hello, mister, — довольно бойко залопотал один из них, оправившись от изумления. — We have something very interesting for you.

— For me?

— Yes. Can we come in?

Ник, несколько заинтригованный предложениями малолеток, вернулся в номер и зажег свет. Один из парней остался у двери, двое проскользнули в комнату и на журнальном столике развернули тряпицу красного не то бархата, не то плюша, к которой ровными рядами были прикреплены советские ордена и медали.

— Do you like it? — спросил один из подростков. Ник разглядывал товар. Надо сказать, что он плохо

разбирался в орденах, но некоторые все-таки мог отличить. В основном в коллекции были представлены награды Великой Отечественной. Впрочем, был даже один Орден Боевого Красного Знамени. Были и медали. Среди них Ник обнаружил и свою, полученную за провод колонны машин через территорию, которую контролировали душманы. Колонна тогда дошла, но из прикрытия уцелел один БТР. Медаль та пропала в плену. Вот теперь он мог купить такую же. Только чужую. От этой мысли что-то замутилось у Ника в голове и он указал мальчишкам на дверь:

— Get out.

— Mister, look, it's real! — настаивал один из мальчишек, но Ник так глянул на него, что тот мгновенно запнулся и задом начал отступать к двери:

— Sorry, sorry… — И переходя на русский, замечая своим коллегам:

— Пошли отсюда. Американ вольтонутый какой-то попался. Может, воевал где.

— Да ладно, спустимся на этаж, там итальянцы сегодня понаехали… Купят.

Ребята, оглядываясь на Ника, который смотрел им вслед, подошли к запертой пожарной лестнице, покопались с замком и двинулись вниз, аккуратно заперев за собой дверь.

Ник вернулся в кресло, но усидеть уже не мог.

* * *

Было уже поздновато для магазинов, пришлось вернуться в бар. Бармен, скучавший за стойкой — посетителей было мало, — отзывчиво приблизился к Нику.

— Будьте любезны, — сказал Ник отчего-то по-английски и сам удивился, но уже не стал перестраиваться на русский. — Меня неожиданно пригласили в гости, но с пустыми руками неудобно. Положите закуску, бутылку джина и швепс. Вот сто долларов, — Ник протянул бумажку. — Достаточно?

— Да, сэр, — легко согласился бармен. — У нас все фасованное. Вам в пакетик?

— Да.

— Не хотите ли пока чего-нибудь выпить?

— Пожалуй, что-нибудь легкое.

— Мартини?

— Нет, — отчего-то передумал Ник. — Водки русской. Сто грамм.

— Водички налить? — бармен ловко налил водки и придвинул стаканчик Нику.

— Не надо водички.

Бармен скрылся, и Ник, повернувшись спиной к стойке, пригубил по-американски водку. Была она на вкус неприятна и запах имела отвратный. «Так вот почему у нас залпом пьют», — вяло отменил Ник, опрокидывая всю дозу в рот и спеша затянуться сигаретой, чтобы перебить противный вкус.

— Сигареты положить? — спросил, появляясь бармен.

— Нет, не надо, у меня есть.

— Тогда все, — он протянул Нику пакет. — Удачно повеселиться.

Бармен заговорщицки ухмыльнулся, чем в первый момент Ника удивил — чего это он? Но тут же до него дошло: конечно, куда же ему в гости идти, как не к бабе. Поэтому ответил сухо, без улыбки:

— Спасибо.

Таксист запросил вдвое больше, чем тот, который вез утром, но торговаться Ник не стал. Все равно цена была смехотворно мала по американским меркам.

Не прошло и получаса, как он толкнул дверь Паши:

— Можно?

Раздался скрип тележки и в дверях комнаты появился Паша:

— А! Американец! Второй раз за день у меня в гостях. Он разглядывал Ника, который выглядел несколько

растрепанно и был смущен.

— Прощаться пришел, американец, — резюмировал Паша. — Погостил и домой.

— Прощаться, — согласился Ник. — Пустишь?

— Да проходи, — безразлично ответил Паша и отъехал в сторону, давая Нику пройти в кухню.

Ник по-хозяйски перенес с кухонного стола грязную посуду в мойку, стряхнул тряпкой крошки, вывалил из пакета содержимое. Бармен, хоть и сам явно в накладе не остался, жадности не проявил. Была тут и рыбка, и колбаса, и ветчина разных сортов, порезанный и заплавлен-ный в целлофан сыр, баночка оливок, орешки и даже баночка красной икры. И даже кусочек масла. И.даже хлеб. Бутылка джина и бутылка швепса, как просили.

— Расковыривай пока, — попросил Пашу Ник. — А я посуду у тебя помою.

— Ого! — въехал на кухню Паша. — По поводу чего гуляем, тимуровец? Поминки по Сереге?

— Пусть так. Поминки.

Ник мыл посуду, которой было не мало, и чувствовал спиной тяжелый Пашин взгляд.

— Ну, что смотришь? — наконец не оглядываясь спросил Ник, но Паша не ответил.

Закончив с посудой, Ник вытер руки и присел с другого конца стола, на котором так и высилась гора нераспечатанной еды.

— Лень было? — тоже не ласково, кивнув на пакеты, спросил Ник.

— Устал я, американец. И с тобой, чувствую, не отдохну. А это давай сам.

Ник, пожав плечами, стал выкладывать еду на тарелки, поставил рюмки, стаканы, откупорил бутылки. Ему уже казалось, что это второе путешествие к Паше затеял он зря, но тот обладал чем-то, важным для Ника. Серега, к которому он летел через океан от любимой жены, умер. И нужен был кто-то, кому необходимо было объяснить, почему он теперь возвращается. А Паша был Сереге другом. Значит и объяснить все надо ему.

Схема логики тут хромала, Ник это чувствовал, да и Паша не был расположен к всепрощению, скорее, наоборот.

Ник разлил джин и потянулся к Паше чокнуться, но тот быстро отодвинул руку:

— Совсем одичал ты там, тимуровец. На поминках не чокаются. И тосты не произносят.

Выпили молча.

* * *

Бутылка джина была литровой, но пили хоть и быстро, однако как-то вяло. Разговор очевидно не клеился. В тишине и молчании курили одну за другой, пока в кухне не стало сине. Ник полез открывать окно и, когда распахнул, так и остался стоять спиной к облезлым стенам и тусклому свету, вдыхая ночную свежесть. В сквере молоденькие мальчик с девочкой выгуливали собак и пахло как-то особенно. То ли дерево какое-то цвело, то ли еще что, но Ника опять зацепило это утреннее чувство.

— Джим, фу, — негромко покрикивала девушка. Юноша что-то невнятно отвечал и оба смеялись.

Ник повернулся к столу и обнаружил, что Паша здорово и тяжело, как это бывает с большими людьми в мрачном расположении духа, пьян.

Самого Ника тоже слегка вело и в голове тоненько постукивало от выкуренных сигарет.

— Херня, — вдруг громко сказал Паша. Ник подумал, что вот сейчас произойдет тот разговор, за которым он приехал, очень уж веско Паша сказал «херня». Но Паша помолчал и продолжил, глядя на свой стакан:

— Вода горькая, а водка елкой воняет. Вот, значит, что вы там в Америке пьете. Да, это залпом стакан не шибанешь, по чуть-чуть выцеживать надо.

Ник молниеносно подивился параллели со своим сегодняшним ощущением от водки.

— В Америке, Паша, разное пьют. Только меньше, конечно.

— Да оно понятно… Пьют меньше, живут дольше, жрут лучше, сказка! Так я говорю?

— Что ты имеешь в виду?

— Да ты и сам знаешь, — Паша тяжело навалился на стол, задев рукой вилку, которая со звоном отправилась на пол. — Сам знаешь, корешок, — Паша проводил вилку непонимающим взглядом, но с мысли не соскочил. — Сам знаешь… Потому и притащился сегодня ко мне с этой выпивкой и жрачкой. Только я тебе не священник, грехов не отпускаю. Но вот что я тебе скажу, американец, — Паша хотел еще придвинуться, но ближе было некуда. Ник, почувствовав его усилие, сам наклонился к большому, плохо выбритому, пьяному лицу. — Я Серегу на войне не встречал, он меня от пули не спасал… Но если б я только мог… Если б я в сортир на коляске не ездил, то не жил бы, пока те гады, что Серегу убили, по земле ходят… Но не могу я! Ничего не могу, американец! Я даже совесть себе жрачкой такой закормить не могу…

Паша Ника разозлил. В чем-то он был прав, но все равно было обидно за несправедливость.

— Заткнулся бы ты, — сказал Ник. — Я ведь, знаешь, на войне тоже не обделывался. И в плену тоже. Что ты хочешь, чтобы я как Серега сдох? Здесь-то не война! Вон, люди с собаками гуляют, пиво пьют. Милиция есть тут у вас? Налоги вы зачем платите?

— Милиция, скорая помощь, служба газа… Звоните в любое время… Сука ты, американец. Теперь я ясно вижу, сука ты. И я сука, что за один стол с тобой сел. Все-то вы деньгами мерить умеете. Налоги! Ты хоть сам-то понимаешь, что говоришь? У тебя друга убили, а ты про налоги! Сука и есть.

— Ох, Паша, если бы не ноги твои, получил бы ты у меня и за суку, и за налоги заодно…

— Эх, корешок, если б не мои ноги…

Повисла пауза. Ник плеснул в стаканчики еще джина и намазал Паше бутерброд с толстым слоем масла и красной икрой, ему казалось, что такое трезвит.

— Давай-ка, — они выпили, и Паша стал безразлично уплетать бутерброд, явно не понимая, что у него в руках.

— Пойми ты, — попробовал еще раз объяснить Ник. — Я ведь тоже не могу — у меня жена беременная там, в Америке, дом…

— А Серегина тут. И тоже беременная.

— Это я заметил. Но ты скажи мне, будет лучше, если я тут двух-трех подонков порешу? Больше-то не успею. Положит и меня кто-нибудь, их же много. Или если я жив останусь, жену с ребенком любить буду, о Серегиной вдове всю жизнь заботиться буду? Разве Сереге не так лучше отплатить? Ведь его не вернешь… Да даже если я жив останусь, ведь в тюрьму упекут. А уж чего я в жизни поимел, так это тюрем всяких…

Паша размял «беломорину», нетвердыми пальцами чиркнул спичкой, прикурил.

— Черт с тобой, американец. Вот я тебе говорю: прав ты. Во всем прав. Езжай спокойно к жене.

У Ника несколько отлегло от сердца. Но Паша помолчал и продолжил:

— Только не моя это правда. И не приму я ее никогда. А вообще-то все правильно. И если ты за этим приезжал, то я тебя отпускаю, вали в свою Америку…

— Спасибо, — зачем-то сказал Ник.

— Слушай, — вдруг встрепенулся Паша. — А ты сегодня до кафе-то дошел?

— Дошел.

— И чего тебе там сказали?

— Ничего.

— Ну ты хоть пару окон им выбил, хозяину там профиль начистил или еще что?

— Да нет, к чему это все? Не они же…

Паша покивал головой, но потом как бы про себя заметил:

— Я бы непременно все там разнес. Ну совершенно все. Ну до основания. Эх, ладно, ночь на дворе, ступай. Мне спать пора.

* * *

Когда Ник, слегка пошатываясь, выходил из подъезда, навстречу поднимался тот паренек, что гулял с девушкой и собаками. Они удивленно уставились друг на друга: это был один из тех ребят, что фарцевали в гостинице наградами.

И чувство освобождения, которое Ник мимолетно ощутил, словно сбросив с души непомерный груз, это чувство дало слабину.

Сразу стала видна и грязь на дороге, и такси не ловилось, и за каждым освещенным окном Нику мерещилась всякая гадость.

Он добрался до гостиницы и сразу перезвонил портье:

— Как переоформить авиабилет?

— Я вам сейчас телефон продиктую, но агентство работает только с десяти утра…

Ник записал телефон и. лег спать.

Некоторое время его неприятно покачивало от непривычной дозы алкоголя, но потом поплыли перед глазами образы — то Паша, давящий на рычаги своего загадочного станка, то Таня, безразлично глядящая как бы сквозь него…

«Господи, — подумал Ник. — Ну почему это не сон?»

А это был уже сон.

* * *

Это только так кажется, что больше всего преступлений происходит по ночам. На самом деле каждому преступлению— свое время, а ночь — романтикам.

К дому, где жила Таня, весело подрулила «девятка» цвета «мокрый асфальт», отчего-то считавшегося особенно престижным. Из нее неспеша выгрузились два человека в кожаных куртках и с толстыми золотыми цепочками на бычьих шеях и вошли в подъезд.

Таня никого не ждала. Но последние несколько дней, несмотря на ее просьбы не беспокоиться, к ней часто заходили. То соседки, то подружки, один раз пришли ребята из автопарка, где Сергей работал до того, как устроился на свою последнюю работу. Принесли немного денег. Она отказывалась, но они деньги все равно оставили. Потом еще приходил этот американский друг Сергея.

Но и его она видеть не могла. Все, что напоминало ей Сергея, причиняло нестерпимую боль. Ей как-то хотелось остаться с ним наедине, чтобы никто больше о нем не помнил, чтобы никто не мог ей ничего о нем рассказать, чтобы он полностью

принадлежал ей.

Почти все время, сидя одна в квартире, она методично вспоминала его, каждую черточку, каждый жест, стараясь довести этот образ до полного совершенства. Любое вторжение болезненно отражалось на этой работе.

Телефона у нее не было, поэтому являлись просто так, без предупреждекия. Она покорно открывала дверь и старалась вежливо поговорить, но в квартиру пускала неохотно.

Она как раз готовила чай, когда в дверь очередной раз позвонили. Мельком глянув в окно на сырое туманное утро, Таня подошла к двери, спросила:

— Кто?

И, не дожидаясь ответа, отперла замок, приоткрыв щель на длину цепочки. На площадке стояли два человека с наглыми лицами. Таня обмерла от страха, сразу осознав, кто это и что будет дальше. Она попыталась навалиться на дверь, чтобы вновь захлопнуть ее, но было уже безвозвратно поздно.

Дверь отбросила ее вглубь прихожей, хлипкая цепочка разлетелась на куски, и блатные вошли в квартиру.

Пока один из них снова запирал дверь, второй наклонился к женщине и, гаденько улыбаясь, потрепал ее по щеке:

— Вот и мы, лялечка. Повеселимся?

Таня попыталась вырваться и это ей почти удалось, только бежать все равно было некуда.

* * *

Примерно в это же время Ник проснулся в своем номере. Голова слегка гудела от выпитого вчера, в одном ухе предательски щелкало. Он проснулся позже обычного, да и вообще из-за мучительного перелета, смены часовых поясов и ужасного вчерашнего дня чувствовал он себя разбитым и измочаленным.

За окном была морось дождя, серость утра и приглушенные звуки словно тоже с похмелья проснувшегося через силу города.

Ник, еще лежа, попытался как-то спланировать день. Для начала — как следует привести себя в порядок. Затем— поменять билет на завтра, а лучше на сегодня же. Надо еще зайти к Тане.

Ник понимал, что разговор с ней, если вообще получится, будет тяжелый. Но, распланировав день до встречи с ней, он уже как бы обладал билетом, хорошо себя чувствовал и трудностей не боялся. Сам не отдавая себе в этом отчета, он не боялся трудностей совершенно по-американски. То есть игнорировал их, почитая за очевидное отклонение от нормы. В русской же традиции

трудности как раз и являлись нормой и отсутствие их скорее можно было счесть аномалией.

Знакомый с начальными философскими положениями восточных единоборств, Ник не вполне отчетливо ощущал, что все его пребывание на родине как-то расчленяет его «я» на две, очень мало похожие друг на друга личности. Подсознательно он чувствовал, что здешняя часть его «я» опасна для заокеанской, она разрушительна и чревата потерей равновесия, а потому внутренне

сопротивлялся ей по мере сил.

Сейчас, после вчерашнего разговора с Пашей, она отступила в тень. Мысль о билете и Деб тоже помогала американскому «я» расправиться, почувствовать свою правоту и единственность. Неприятные воспоминания отступали, притворяясь миражами.

Ник, понимая, что с похмельем надо бороться, но ни в коем случае не попадать в ловушку российской традиции, а значит методом американского образа здоровой жизни, резко встал с постели и, превозмогая щелчки в ухе, которые на первых порах захватили всю голову, начал отжиматься и проводить ряд силовых упражнений.

Когда тело покрылось холодным потом, а в глазах стали прыгать веселые малиновые зайчики, веселья которых Ник разделить не мог, он отправился в ванную и, поборовшись какое-то время с допотопным смесителем, начал принимать душ.

Тут действительность неожиданно проявила свою благосклонность: из-за неровного напора горячей воды душ оказался контрастным. Ледяные порывы капель сменялись дымящимся кипятком, что любого другого человека в это хмурое утро вывело бы из себя не раз. Ник же не только постанывал от горячей, но и повизгивал от холодной. И все это из несколько мазохистского удовольствия издевательства над собственным телом. Радость пытки завершилась тем, что все трубы стали вдруг чихать, плеваться и, в конце концов, вода кончилась вся с утробным воем унесясь куда-то в неведомую нутрь водопроводной системы.

К счастью, Ник к этому моменту не только смыл с себя мыло, но и почистил зубы.

Он насухо вытерся приятно жестким местным полотенцем и голый уселся в возу лотоса. Выровнял дыхание, полуприкрыл глаза и попытался «очистить» чакры, как его учил тренер много лет назад. Это у него никогда не получалось, но сам процесс как-то освежал. Ник даже думал иногда, что чакры на самом деле открываются, просто он не знает, что должен при этом чувствовать. Наконец он достиг полного очищения и некоторое время сидел, сосредоточено расслабляясь.

Сделав еще несколько упражнений из йоги, Ник решил, что с утренними процедурами окончено. Он натянул майку, джинсы, сделал два-три выпада в бое с тенью и решил приготовить себе чай.

Ну, кое-что о России он все-таки помнил и специальное приспособление (чашку с крышкой и проводом) с собой на всякий случай взял. Правда, только сегодня у него появилось время относительного досуга, чтобы порадовать себя собственной предусмотрительностью.

* * *

Пока Зяма, деловито насвистывая себе под нос и разбираясь в проводах, пытался подключить неведомой марки магнитофон в периоде полураспада, Петро, увидев, что полуживая от ужаса Таня косо глянула в сторону окна, прытко подскочил к ней и, стоило ей только дернуться, схватил ее за волосы, натренированно выкинув другой рукой лезвие опасной бритвы, холодно блеснувшей в полумраке дождливого утра.

— Спокойно, спокойно, лялечка! Дядя не обидит. Ты нам сейчас скоренько все расскажешь и разбежимся по делам, — чуть шепелявя засипел он Тане в ухо.

Тут в магнитофоне что-то заскрипело и раздались растянутые звуки, идентифицировать которые как какую-то определенную музыку не удавалось. Но Зяма не столько стремился удовлетворить свои скромные меломанские потребности, сколько просто создать шум, за которым не будет слышно возни. А он предполагал по опыту, что возни будет предостаточно.

Когда фокус с магнитофоном удался, Зяма повернулся к Тане и своему дружку с видом Тарзана. И, для убедительности образа, глумясь, постучал себя кулаками в выпяченную грудь:

— Ох-ох-ох! Тяжелы труды праведные!

Словно на колесах, изогнув ноги, он подвалил к поджавшей ноги Тане и без всякого интереса запустил ей лапу под распахнувшийся халатик. Таня почувствовала, как его противная рука грубо хватает ее за низ живота и, проникнув в трусы подергивает за короткие волосы..

— Как там? — спросил Петро.

— Холодно пока, — подмигнув Тане, ответил Зяма. — Но ничего, глядишь, разогреем.

Оба добродушно рассмеялись.

— Ну, пока мы вопросы не задаем, ротик давай завяжем, — Петро потянулся к шарахнувшейся Тане и туго стянул ей рот подвернувшимися колготками. Те растянули губы и втиснулись между зубов, заткнув сплюще-ным языком горло. Узел больно давил на шею. Таня спазматически втянула носом воздух и лихорадочно прыгающие в ее голове мысли выстроились в дурацкую цепочку: хорошо, что колготки старые, в двух местах поехали уже, не жалко; может удастся уговорить этих ублюдков, они кажется не злые; если будут насиловать, сопротивляться не стану, мне тужиться нельзя; зачем они здесь? Эх, Сережа, на руках меня носил, а вот теперь, когда так нужен, взял да и дал себя убить…

Самое страшное для самой Тани был не только этот явно ненормальный ход мыслей, но эти двое. Они действительно не производили впечатления злых. Что-то даже балагурили друг с другом. Связав ей руки и ноги проводами, которые оторвали от телевизора и торшера, вышли на кухню, стали копаться в холодильнике, видимо что-то ели.

Таня вспомнила, что с поминок осталась полупустая бутылка водки, понадеялась было, что напьются, но сразу отогнала эту мысль. Куда им бутылка!

Надо было позвать на помощь, как-то привлечь внимание… Пока они пьют, надо бы доползти до окна и выбить его чем-нибудь.

Руки ей спутали за спиной, захлестнули петлю на всякий случай и за связанные ноги. Таким образом стреноженная, Таня могла двигаться только ползком, по сантиметру приближаясь к балконной двери. Она ее закрыла за минуту до того, как позвонили в дверь и как же себя ругала теперь за это!

Жесткий половик царапал щеку. Таня, превозмогая боль в запястьях и ногах, извиваясь всем телом и, стараясь быть спокойной, ползла, отвоевывая у своей крошечной квартирки сантиметр за сантиметром.

«Зачем они здесь? — вдруг промелькнуло в голове. — Что им надо? Какие вопросы собираются задавать? Господи, я же ничего не знаю! Я не смогу ответить!»

Эта совершенно детская, школьная мысль, абсолютно сковала ее волю. Она почти почувствовала себя у доски, и невыученный урок метался в ее голове, как рой злых вопросительных знаков.

«Не думай ни о чем! — приказала себе Таня. — Просто ползи и все.»

Она, стараясь не стонать и вообще не издавать никаких звуков, вытянулась и, перенеся центр тяжести на плечо, отчего больно расплющилась об пол грудь в неудобном бюстгальтере, подтянула к животу колени.

Она прислушивалась к голосам с кухни. Те о чем-то спорили, но смысла уловить она не могла, понимала только, что речь идет совершенно не о ней. Кто-то кому-то был должен, кто-то долг выбивал, но, получив деньги, хозяину решил не отдавать и тогда из выбивших предложили выбить кому-то из знакомых этих двух, но те, подонки… И так далее.

Наконец перед ее лицом замаячила занавеска. Она с трудом различала ее сквозь пот, слепивший ресницы. И тут стало ясно, что встать, а тем более чем-нибудь выбить окно, она просто не сможет: тело уже не слушалось.

Несколько секунд она лежала неподвижно, со свистом дыша и апатично рассматривая пыль, что скопилась под батареей. Из ее положения вся квартира выглядела нереально, она никогда не видела ее с такого ракурса… Нереальны были и голоса на кухне. Вообще — все. Появилась предательская мысль, что все происходящее чепуха, сон, бред, через секунду он кончится и можно будет продолжить отполаскивать белье.

Как это ни странно, но именно мысль о белье, которое, кстати, замочено было еще при жизни Сергея, и теперь, вероятнее всего, безнадежно протухло, вернула Тане ощущение реальности. Реальности бреда.

«Они меня убьют, — вдруг очень ясно поняла она. — Они просто решили меня убить, но сначала станут мучить и унижать. Скорее бы убили и вся эта гадость закончилась. Ребенок? Я не хочу, чтобы он жил вот в этом бреду, когда на собственную комнату смотришь снизу».

Магнитофон все еще продолжал что-то нечленораздельно шепелявить и тянуть пленку, но тут неведомое сочетание поломок неожиданно продемонстрировало вполне сносный отрывок музыкальной фразы. Таня, не смогла бы определить песню, но узнала «Beatels».

Она без сентиментальной приязни относилась к музыке вообще и к этим ребятам тоже; но ее вдруг потрясла сама возможность гармонии в этой жизни. И тогда она все-таки попыталась встать.

* * *

Ник, покрутив в руках вилку от походной чаеварки и сравнив ее с розеткой, понял, что рано радовался. Вилка к розетке не подходила никак.

Он решил махнуть рукой на чай, но передумал и вооружась ножом, принялся отрезать вначале вилку от приборчика, а затем разбирать вилку от телевизора. Не прошло и пятнадцати минут, как все было готово, но тут выяснилось, что вода в кранах пропала безвозвратно.

За время жизни в Америке Ник пристрастился к ароматизированным «пиквикским» чаям. И сейчас он уже ощущал, с каким удовольствием глотнул бы горячего «мангового».

Вот лежал пакетик «мангового» чая. Рядом стояла чаеварка. Воды предательски не было.

Можно было бы обратиться с просьбой к коридорной, но это как-то внутренне оскорбляло его. Ник огляделся по сторонам в поисках возможно спрятавшейся воды. Но той либо действительно нигде не было, либо удалось спрятаться хорошо.

Ник заглянул в ванную еще раз. Кран поражал своей безжизненностью, но на этот раз воде скрыться не удалось. Ник услышал, как гулко капнула где-то капля.

«В бачке!» — осенило его. Он забыл про эти старые типы сантехники. Не будучи брезгливым без повода, Ник черпанул оттуда и, довольный, вернулся в комнату.

Через минуту воздух наполнился ароматами и Ник, положив в чашку три кусочка сахара (он любил настоящий сахар), с наслаждением глотнул.

«Сбываются мечты!» — подумал он по-русски.

* *  *

Петро и Зяма не торопились. Они довольно часто занимались подобными делами. Смысл сводился к тому, чтобы запугать, запугать жертву до смерти. Но именно запугать. Жертва могла остаться без глаза, с переломанными конечностями, но непременно живой. В нестрогой иерархии все-таки была своя специализация: Зяма и Петро не были киллерами. Во всяком случае, сейчас.

По опыту они знали, что жертву беспомощное, ожидание боли выматывает едва ли не больше, чем сама боль. Это потом, когда они начнут избивать и мучить, перерывы будут жертвой восприниматься как передышка. А сейчас нет.

Поэтому спешить было некуда. Они тщательно Обследовали холодильник и, найдя водку, решили перекусить «чем Бог послал».

Они были похожи, как близнецы: одинаковые мысли, одинаковые реакции, одинаковая одежда. Кто станет их следующей жертвой, им было глубоко безразлично, тем более, что ни тот, ни другой не испытывали никакой тяги к противоположному полу. Совместная лагерная отсидка превратила их в гомосексуальную пару и сексуальная сторона любого насилия могла заинтересовать их только с точки зрения как раз насилия, то есть причинения возможно более сильной боли.

— Я ему говорю, — рассказывал захмелевший Зяма. — Ты что, совсем рехнулся? Прогнил насквозь? А он мне — фильтруй базар! Да если бы за ним никого не было, я бы ему зенки выдавил…

— Не, его трогать нельзя…

Тут в комнате что-то упало, и бандиты, разом насторожившись, рванулись туда.

Тане почти все удалось. Она уже стояла на коленях около окна и видела двор, воробьев, весело прыгавших на перилах балкона, каких-то людей, свободно шагавших по своим делам где-то внизу.

Все это было за стеклом, и от осознания того, насколько далеко она находится от этой жизни, Таня чуть не заплакала. Она попыталась привстать повыше и пихнула плечом некстати лежавший на подоконнике журнал.

С предательским шорохом он пополз к краю, и Таня беспомощно смотрела, как он ползет. И ясно было, что это был не единственный шанс, но воспользоваться им не удалось. Журнал рухнул с неожиданным шумом и моментально разговоры на кухне смолкли. Таня не хотела поворачиваться. Она смотрела на воробьев и чувствовала, слышала, как бандиты вбежали в комнату и бросились к ней.

* * *

Ник расположился у телефона и стал набирать номер, который он вчера получил. Прежде, чем выходить, он хотел закончить все дела, то есть перезаказать билет.

Телефон был занят, причем сам характер гудочков не вселял никаких иллюзий: гудочки были усталые. Ник набирал и набирал номер, и только знание азов восточной философии не позволяло ему швырнуть аппарат об стену.

Проведя у телефона сорок неинтересных минут, Ник отчаялся. Бросив трубку, он просмотрел рекламки, что были разложены на столе, и к своему удивлению обнаружил адрес агентства «Аэрофлота», которое, как выяснилось, было расположено в соседнем здании.

«Зайду по пути», — решил Ник и стал одеваться к выходу.

Ему хотелось одеться получше: Таня должна была понимать, что он человек если не богатый, то все-таки состоятельный и ему не так сложно помогать вдове своего друга в цивилизованной, то есть в финансовой форме. Ник осмотрел содержимое своей сумки и остановил выбор на костюме. Он не хотел его брать, но Дсб настояла, считая, что на всякий случай в путешествии надо иметь хотя бы один приличный наряд — вдруг придется «иметь официальную встречу». Ник опять думал по-русски и очевидный галлицизм переведенной фразы его повеселил.

Пока он прикидывал, какой галстук будет лучше сочетаться с кремовой рубашкой и бежевым костюмом, в ванной комнате раздалось что-то вроде маленького взрыва и послышался звук низвергающейся из крана воды.

«Кран забыл закрыть! Хорошо, что воду при мне дали, а то залил бы тут все…»

Ник пошел закрывать кран, из которого сначала шла густая ржавчина, а потом ничего, просветлело. Посмотрев попутно на себя в зеркало, он решил, что неплохо было бы побриться.

Идея его увлекла. Он достал принадлежности и приступил к священнодействию. Смочил лицо водой, из специального спрея выпустил горку пены на ладонь и любовно разместил ее на лице. Взял блистающий никелем станок, выставил «угол атаки» и провел первую полосу по щеке. Процесс ему явно нравился. В зеркале были хорошо видны выбритые места, такие нежные, гладкие, с приличным небольшим загаром.

Когда он смывал станок под струей воды, в пене мелькали черные катышки обритой щетины, как бы демонстрирующие, от какой колючей грязи он избавился.

Набело пройдясь станком по сложным местам, Ник сполоснул лицо водой и, вылив на ладонь немного одеколона, с удовольствием смочил им горящую кожу. Чтобы придать коже бодрости, он довольно сильно похлопал себя по щекам, оценивающе глянул в зеркало и остался доволен.

* * *

—Ползи, ползи, сука! На место! — блатные били Таню ногами, норовя угадать побольнее. Все ее тело содрогалось от боли, рот наполнялся соленой от крови слюной. Все, что она видела сквозь набухшие веки, был каждый раз то кусок паркета, то сбитый половичок. Удары сыпались со всех сторон и уже через несколько минут она перестала контролировать ситуацию и оставила обреченную идею увернуться как-то так, чтобы было менее больно, или, по крайней мере, чтобы не изувечили до состояния вечной калеки.

Ее гнали на то место, где оставили, когда ушли пить водку. Пьяные, они ни тишины, ни осторожности соблюдать не собирались.

— В окошко решила поглядеть! — вдруг весело расхохотался Петро. — Ты врубись — в окошко поглядеть!

Эта информация развеселила и Зяму:

— Не, точно, погоду проверяла, да? Не, ну дает! Они оставили Таню в покое только на мгновение и та

обессилено распласталась на полу. Заметив это, Зяма наклонился к ней и приподняв ее голову за спутанные и растянувшие губы колготки, чуть только не ласково сказал:

— Девочкам, — он чуть встряхнул ее голову, чтобы добиться осмысленного выражения глаз. — Девочкам может быть и очень хорошо и очень плохо… Ты же хорошая девочка? Ты же не хочешь, чтобы было больно? Правда? Так кому ты про «Зодиак» настучала?..

И он с силой толкнул ее на пол. Таня застонала, чем вызвала смешок Петро:

— Смотри-ка, ей не нравится! Ну дает, а? Такие два парня в гости пришли, а она не рада, понимаешь? В окно смотрит, да?..

Зяма тоже хихикнул, но быстро посерьезнел и достал из кармана опасную бритву:

— Отвечай, сука, — он поводил бритвой у нее перед глазами, чтобы она оценила этот холодный безразличный блеск. — Или я тебя, мартышка, сейчас побрею… А знаешь как? Все к этакой матери посбриваю, и ушки, и носик, и глазки…

Таня забилась, пытаясь отодвинуться от блеска, с ужасом глядя на приближающуюся к лицу бритву.

— Отвечай, сучонка!..

Таня замычала, чем вызвала очередной приступ веселья Петро:

— Она тебе ничего не скажет! — давясь от хохота проговорил он.

— Все скажет, как миленькая… — деловито сопел Зяма, наматав себе на палец прядь Таниных волос и дернув так, что у виска лопнула кожа и потекла кровь.

— Не-а, не скажет, — снова прыснул Петро. — У нее рот завязан!

И он расхохотался уже в полный голос.

— А, черт! — Зяма, порезав Тане щеку, подсунул лезвие бритвы под перекрученные жгутом колготки и рванул вверх. Ткань разрезалась со звонким хрустом и Таня закашлялась, жадно хватая ртом воздух.

— Не надо, — прохрипела она пересохшим ртом и едва ворочая непослушным языком. — Не трогайте меня, я ничего не знаю…

— Знаешь, — с угрозой сказал Зяма. — Отвечай, кто был в кабаке, кто про мужа твоего спрашивал? Кому ты настучала, кому?

И он начал хлестко бить ее по лицу расслабленной ладонью, при каждом ударе рассекая кожу массивным перстнем.

— Ну не бейте, ну я не знаю ничего, — задыхаясь лепетала Таня, но ее все били и били.

* * *

Ник, выходя из гостиницы, остановился у ларечка с цветами. Милая девушка, заметив его, сразу бросила журнал и, улыбаясь, подошла к окошку:

— Какие предпочитаете?

— Вот, выбираю. А что бы вы посоветовали?

— Смотря какой повод, — девушка чуть пококетничала глазами. — Для каждого случая свой стиль.

— Просто в гости. Цветы для хозяйки.

— Я бы порекомендовала гвоздики. Они в меру официальны, а потом это традиционные русские цветы.

— Пожалуй, я все-таки остановлюсь на розах. Вот эти, белые, — Ник коснулся пальцами роз, нежно взял одну за бутон и вытянул немного, отделив от подружек. Чтобы определить свежесть, он, как учила его Деб, прикоснулся у верхним лепесткам губами и ощутил упругую податливость живого цветка.

— Прекрасный выбор. У вас безупречный вкус, — польстив, девушка проворно стала оформлять букет, украшая его обилием ярких завитушек на завязках.

Уже с букетом Ник заглянул в авиакассы. Там клубилась безумная очередь, но в зале для интуристов его встретили три скучающие кассирши.

— Я хотел бы поменять билет на более ранний срок, — обратился к ним Ник.

— Тут только для иностранцев, — холодно заявила ему ближняя кассирша.

— Я и есть иностранец, — Ник улыбнулся и протянул свой билет.

Тетеньки подобрели и начали что-то неимоверно долго извлекать из компьютера. Ник осмотрел помещение, увешанное утверждениями, что нет в мире ничего надежнее «Аэрофлота» и тусклое от неровного света ламп. Одна из них у него за спиной все время загоралась и тухла снова. В этом ритме Нику показалось что-то важным. Барахлящая лампа отчего-то встревожила его.

— Все в порядке, — сказала ему одна из тетенек, возвращая билет. — Вы вылетаете через пять дней в десять часов утра. Рейс номер…

— Отлично, — прервал ее Ник. — Только я хотел бы поменять его на сегодня или на завтра.

Мельком глянув на билет, женщина печально покачала головой.

— Это невозможно, — наконец сказала она. — У вас льготный тариф с фиксированными датами. Вы даже сдать этот билет не можете.

— А доплатить? — Ник расстроился. Он помнил, как сотрудница туристического бюро еще в Америке спрашивала его, какой тариф предпочтительнее и не изменятся ли его планы. Тогда он был уверен, что нет. Но теперь они изменились, а сделать было ничего нельзя, что ему и подтвердили:

— Нет. Если это так важно и вы не можете задержаться здесь, то придется покупать еще один билет за полную стоимость.

— Сколько? — на всякий случай спросил Ник.

— Около двух тысяч долларов, — никуда не заглядывая ответила кассирша.

— Спасибо, до свидания.

Ник взял свой билет и пошел к выходу. Непредвиденная заминка сильно расстроила его, мигающая лампа вызвала раздражение. Он вернулся к гостинице, чтобы взять такси.

* * *

— Давай ее в ванную, — предложил Зяма. Он курил, утомясь непосильным трудом. Петро лениво бил Таню ногой по спине. Та, кажется, уже ничего не чувствовала и никак не реагировала на побои. Она была страшно растерзана, лицо залито кровью.

— Давай, — легко согласился Петро.

Они взвалили безжизненное тело на плечи и отволокли в ванную, где бросили на кафельный пол. Пока ванна наполнялась водой, они снова вышли в прихожую и продолжили курить.

— Вот курва! — в сердцах заметил Зяма, усаживаясь на какую-то сумку. — Может, она и правда нцчего не знает?

— Нам-то что? — философски ответил 1Летро. — Знает, не знает… Наше дело спрашивать. Чего там?

Зяма расстегнул сумку и копался в вещах:

— Шмотки какие-то. — Ну-ка…

Они извлекли ту куртку, которую Ник покупал для Сергея, какие-то рубашки, свитера.

— Слушай, крутые шмотки. Прихватим потом.

Они запихнули вещи обратно, но куртка теперь не помещалась и Петро бросил ее сверху.

От холода кафеля Таня немного пришла в себя. В голове чуточку прояснилось и она поняла хотя бы, о чем ее спрашивали. «Это из-за Ника, — догадалась она. — Что он там натворил? Боже, его теперь тоже убьют, как и меня…»

На нее обрушилась страшная апатия. Ей уже было все равно. Она чувствовал кровь, что струилась по ногам, понимала, что ребенка не уберегла и хотела теперь только одного — чтобы все скорее кончилось.

Через край ванны стала хлестать вода и тут же появились бандиты. Все началось снова, но уже по другой технологии. Они перегибали ее через край и погружали в воду, матерясь выплевывали намокшие окурки. Долго держали постепенно перестающее дергаться тело, но в какой-то одним им, как специалистам, ведомый момент, выдергивали ее, давая глотнуть воздуха.

Заглядывая в полные смертельного ужаса глаза, Зяма, уже выведенный упорством девушки из себя, орал:

— Как его зовут? Кому ты сказала!?

И вдруг, сорвавшись, он со всей силой ударил ее в живот и, подхватив на удар в голову другой рукой, бросил не сопротивляющееся тело на пол.

«Ничего я им не сказала, — пронеслось в голое у Тани. — А теперь уже все», — и она со всего маха ударилась грудью об острый край ванной.

— Ты чего наделал, пидор? — ошарашенно спросил Петро, глядя, как изо рта девушки толчками вытекает густая кровь.

Зяма тоже смотрел на кровь, с трудом переводя дыхание,

— Что ты вылупился, гандон? — уже срываясь на истерику заблажил Петро в голос. — Ты же ее замочил, мудак! Нам Близнецы теперь самим яйца повыкручивают!

— Свал! — решил Зяма. — Живо метемся отсюда…

Они бросились к двери, но Петро, выбегавший последним, все-таки соблазнился и прихватил приглянувшуюся курточку.

* * *

Ник подходил к Таниному дому, когда из двора на нездоровой скорости выскочила «девятка» цвета «мокрый асфальт». Он успел отпрыгнуть с дороги, но грязь из-под колес машины мелкими капельками покрыла его брюки.

— Вот сволочи, — оглянувшись на машину, в сердцах выпалил Ник, и тут же у него в голове оглушительно зазвенело и наступила полная тишина бесконечной сосредоточенности, потому что все вокруг вдруг стало страшным и опасным. Что вызвало эту предельную напряженность, он до поры до времени не знал, но уже действовал, как автомат.

Машина опасна, это было очевидно по тому, как она брала поворот: с визгом шин, не притормозив, вылетев на встречную полосу. Ее надо было бы догнать. Зачем, еще не было понятно, но если бы случайно в руках у Ника вместо букета пышных роз в висюльках оборок был автомат, он не раздумывая начал бы стрелять. Автомата, однако, не было. Бежать? Улица пустынна, других машин мало. А просто так догнать не удастся, «девятка» быстро уходила по колдобистым переулкам. Татьяна! Ник уже знал, что чудовищно опоздал, задержавшись с глупым бритьем и выбором костюма… Он бросил ненужные розы и побежал.

Он бежал по лестнице вверх, когда понял причину, заставившую его напрячься: один из тех парней в машине был в купленной им для Сергея куртке.

Дверь квартиры была заперта на хлипкую защелку. Ник, ни секунды не колеблясь и даже не позвонив «для приличия», отойдя на шаг точно ударил ногой рядом с косяком и дверь с небольшим грохотом распахнулась, ударившись о стену прихожей. Все звуки отдавались в пустом, полутемном и тесном подъезде гулким эхом. Периферийным сознанием он опасался, что шум вызовет беспокойство за его спиной: станут открываться двери, лестницу заполонят старушки… Но ничего подобного не произошло. Подъезд был глух и нем.

Ник шагнул в квартиру.

Она была разбита, мебель перевернута, в прихожей стояла лужа воды, на кухне был виден стол с неубранной посудой. Тут же валялась растерзанная сумка Ника, которую он занес в прошлый раз.

Вид разрухи нисколько Ника не заинтересовал. Ему был совершенно безразличен и упавший телевизор, и разбитое стекло в двери на кухне. Он искал Таню.

При этом он не ходил по квартире. Он стоял неподвижно в позе «кошки» и, чуть прикрыв глаза, настраивал себя на то, что бы почувствовать квартиру целиком, понять, что тут произошло.

Наконец, повинуясь не основанному ни на чем чувству, он плавно подошел к ванной и открыл дверь.

Тело Тани лежало на полу. Но и на этот раз в Нике не прорвалось ничего лишнего. В ванной комнате больше никого не было, поэтому он аккуратно вошел. в нее спиной и, глядя вглубь квартиры — настоящая опасность могла таиться только там или в подъезде, — отведя левую руку назад, нащупал ее шею.

Под его чуткими пальцами ощущалось слабое биение пульса. Ник не был врачом, но слишком много видел в жизни вот таких изувеченых тел, чтобы проявлять преступную сейчас эмоциональность: пока была опасность, эмоции представлялись лишними.

«Она жива», — отметил беспристрастно мозг. Прежде, чем что-то делать, следовало убедиться, что в квартире больше никого нет. Ник встал и так же медленно обошел все помещение.

Никого не обнаружив, он почувствовал, что перестал быть автоматом. Тревога смолкла, нормальные человеческие ощущение вернулись к нему, и тогда все его существо залила волна бессильной ненависти к подонкам, страха за жизнь Тани и паники: он совершенно не знал, что делать.

Надо врача. Ник выскочил, уже не таясь, в подъезд, и начал барабанить в соседнюю дверь, но там долго никто не открывал, Ник спустился на этаж и стал стучать в следующую…

Его подробно расспрашивали, кто он, прежде чем отпереть замок. Ник с трудом сдержался, чтобы не выбить и эту дверь.

— Позвонить, говорите? — спрашивал старушечий голос.

— Откройте, надо «Скорую», немедленно. Вашей соседке плохо…

— Конечно, — не открывая, пел голосок. — Они так шумели с утра, в ванной протекли…

— Вы откроете? — наконец спросил Ник, уже собираясь уходить и искать телефон на улице.

Дверь приоткрылась и старушка с любопытством уставилась на Ника, изучая тщательно. Тут уже терпеть было невмоготу. Он легко отодвинул хозяйку, — та протестующе пискнула, — и прошел в квартиру.

Телефон стоял в прихожей. Ник спеша и не попадая в дырки на диске набрал «911». Зазвучали короткие гудки и только тогда он сообразил, что набирает американский номер. Как ни странно, это напоминание, что он не дома, — или что он дома? Ник не вдавался в рефлексии по этому поводу, — несколько его успокоило. Ошарашенный происходящим, которое не вмещало сознание, американец отступил в тень. Теперь Ник как-то лучше начал ориентироваться.

Более спокойно он набрал «03» и, когда трубку сняли, тоже довольно спокойно начал вызывать врача.

Его удивила длительность процедуры и обилие не нужных на его взгляд вопросов. Впрочем он не вспылил и отвечал сносно. Когда не знал, что ответить, выдумывал ответ из головы — как с возрастом и с фамилией Тани. Он не знал, взяла ли она фамилию Сергея, но назвал ее.

В паузе он повернулся к старушке, что стояла у двери и пытливо вслушивалась в каждое сказанное Ником слово:

— У вас бинты есть? И аммиак. Ну, нашатырь?

Та кивнула и безропотно выдала Нику требуемое. Наконец, услышав, что заказ принят, Ник бросился наверх.

Таня лежала все в той же позе. И опять, пока не пришла «Скорая», паниковать было нельзя. Очень осторожно и медленно Ник перерезал провода, которыми она была спутана. К счастью, ему попались под руку щипчики из маникюрного набора. Ник старался не двигать тело. По опыту он знал, что это может быть опасно — переломы, дополнительные кровотечения…

Каждую секунду он проверял пульс, и когда тот по его мнению слабел, он подносил Тане к носу ватку с нашатырем. Средство почти бессмысленное, но выбирать не приходилось.

Освободив тело, он слегка повернул Тане голову, чтобы та не захлебнулась кровью, и осмотрел раны.

Глубоких не было, поэтому бинт почти не пригодился. Ее не стремились убить, это Ник сразу понял. Ее били и пытали. С ужасом он заметил на груди и животе следы от ожогов сигаретами.

Когда-то он бы не удивился. Видел и не такое. Наблюдал кастрацию, знал, что такое «тянуть жилы», как выглядит живое тело, лишенное кожи. Но теперь, в этой городской квартире, он не в состоянии был поверить в то, что видел.

Те несколько минут, что прошли до приезда «Скорой» он провел у тела Тани не зря. И, хотя мысли его путались, постепенно родилось осознание, что его опыт не бесполезен. Что там, в Америке, он несколько изменит курс выживания для своей группы. Потому что не застрахован никто. И значит Афганистан (а Афганистан давно перестал быть для него понятием географическим, существуя в сознании как чисто хронологическая область, в чем было что-то метафизическое, чего Ник старался не замечать, — Афганистан это и не территория, и не время) есть повсюду. Где-то больше, где-то меньше. И если ты вдруг оказался в ненужное время в ненужном месте, не исключено, что оказался ты именно в Афганистане. Значит, надо и вести себя соответственно.

Он слышал, как по лестнице не спеша поднимаются санитары, потом помогал им уложить тело Тани на носилки, помогал спустить, прихлопнув за собой дверь квартиры и машинально отметив, что забыл внутри ключи. И как Таня попадет домой, когда выйдет из больницы?

Он страшно устал, мысли были вялые. Как только за дело взялись доктора, на него навалилась мутная серая апатия.

Ник доехал с Таней до больницы и потом долго ждал в неуютном гулком приемном покое рядом с операционной. Часто выходил курить, но мыслей никаких не было. Только когда кончились сигареты и во рту появился противный металлический привкус, Ник понял, что вечереет.

* * *

Он стоял во дворике больницы. Неработающий фонтанчик был окружен скамейками, от него разбегались коротенькие аллейки. Пыльная зелень, больные, прогуливающиеся в чудовищных казенных халатах, — все это навевало такую беспросветную тоску, что Ник чуть было не начал думать о смысле жизни и бренности всего сущего. Обстановку чуточку разрежали молоденькие медсестры, что по временам пунктиром прошивали серость, блестя накрахмаленными халатиками. Одна из них, проходя мимо Ника, обратила на него внимание и состроила глазки, но Ник должным образом не отреагировал. Даже сейчас, какой-то съежившийся и потухший, в помятом и местами попачканном кровью костюме, Ник выглядел довольно сносно.

Похлопав себя по карманам и вспомнив, что сигареты кончились, Ник вернулся в приемный покой. Как выяснилось, вовремя. Из операционной навстречу ему вышел хирург, устало стянув на грудь маску с лица. Не обращая внимания на полный вопросов взгляд Ника, он достал пачку «Примы».

Закурил сам, предложил Нику. Тот с благодарностью вытянул овальную сигаретку без фильтра, забытым, казалось бы, движением зажал губами кончик, чтобы табак не лез в рот, наклонился к огню спички и затянулся. Легкие перехватило крепеньким вонючим дымком. Ник чуть не закашлялся.

— Доктор, — наконец сдавленным голосом спросил Ник. — Ну что, как она?

— Вы муж? — вместо ответа задал вопрос врач.

— Нет, я его друг… Мужа сейчас нет, он… — Ник замялся, не зная что сказать, но доктору это было не интересно. Он затянулся, щуря усталые глаза на заходящее солнце, кивнул кому-то из персонала. Нику начало казаться, что он нарочно тянет время и в голову пришло самое страшное, — что Тани тоже больше нет.

— Она?.. — начал спрашивать он и повесил в конце вопроса отчетливую паузу.

— Нет, — мотнул головой врач. — Она жива. Пока, во всяком случае.

— И каковы шансы?

— Молитесь, если в бога верите. А не верите, просто так надейтесь. Вот и все шансы.

— Она ребенка ждала, — сказал Ник.

— О ребенке придется забыть, — просто сказал доктор. — Боюсь, что если она и выкарабкается, то о детях вообще придется забыть. Впрочем, загадывать нельзя, хоть бы сама выжила..

— Все так плохо? — зачем-то спросил Ник, чем врача вывел из себя.

—. Нет, не так, — ядовито ответил он. — Все еще хуже. Тех, кто это сделал, нужно казнить на площади. И не просто голову отрубить или повесить. Я бы предложил пилить их на части. На много частей. И пила должна быть непременно тупой, потому что острой получится слишком быстро и они не сумеют полностью осознать, что происходит. Да-с… — это финальное «с» как-то задело Ника. — Очень долго и очень медленно, — после паузы добавил хирург. Ник смотрел в его лицо и ему казалось, что тот сейчас представляет эту гипотетическую публичную казнь. Однако в глазах доктора не было злобы. Ник разглядел только внутреннее страдание и понял, что представляет он сейчас вовсе не подонков, которых пилят на части, а изувеченное ими тело молодой женщины.

— И это я вам говорю, как врач, — заметил хирург. — Как представитель самой гуманной профессии на земле…

.— Ее можно увидеть?

— Вы что, с ума сошли? Это совершенно исключено. Но Ник кое-что знал о жизни и смерти. Может быть,

не больше, чем его собеседник, но с другой стороны. Ему необходимо было Таню увидеть. И он знал, что даже если та без сознания, ей необходимо, хоть на секунду, его присутствие.

— Только на секунду, доктор, — засуетился Ник и потерял лицо, начав доставать из кармана деньги.

— Уберите это, — брезгливо поморщился хирург. Но что-то в стремлении Ника показалось ему правильным. — Наденьте халат, там, в ординаторской. Вторая палата справа. На секунду! И не пытайтесь с ней говорить, она иногда приходит в сознание. Если, конечно, не хотите ее добить…

— Спасибо, доктор, —Ник пошел к двери;

— Да, молодой человек, — окликнул его врач. Ник обернулся, вдруг опять ясно ощутив далекую пока опасность. — Скоро милиция прибудет, так что никуда не уходите…

— Конечно, — кивнул Ник и вошел в больничный коридор.

* * *

В сумеречном свете начинающегося летнего вечера Ник сначала не смог даже увидеть Таню за нагромождением капельниц, каких-то приборов, тянущих к ее телу свои провода, в мешанине бинтов…

Наконец он рассмотрел маленькое восковое лицо, почти не выделявшееся на фоне белой подушки.

Ник сдержался и не сразу подошел к ней. В начале он должен был привести в порядок собственные нервы. Он замер у двери и сосредоточился на себе. Все было разлажено: всполохи эмоций, какие-то апатичные провалы в пустоту…

Полузакрыв глаза и соединив перед собой пальцы рук, Ник сконцентрировался на солнечном сплетении и мало-помалу оттуда стало разливаться приятное тепло. Уже через несколько минут Ник чувствовал себя отдохнувшим, сильным и спокойным. Только тогда он подошел к кровати и посмотрел Тане в лицо.

Он подавил в себе ненависть и острое чувство жалости к ней. От него должны были исходить только токи любви и спокойствия, умиротворяющие ее.

Словно почувствовав его присутствие, Таня вдруг приоткрыла не скрытый повязкой глаз. Ник чуть подвинулся к окну и по выражению ее лица понял, что она его узнала.

Запекшиеся губы ее зашевелились, но Нику пришлось наклониться почти вплотную, чтобы услышать прерывистый шепот:

— Хо… Хорошо, что ты… Пришел…

Это было больше похоже даже не на шепот, а на дыхание, в котором с трудом можно было уловить смысл.

— Нужно, чтобы ты… Знал… Я им… Ничего про тебя… Не сказа… Ла…

Ник понимал, что ее просветление мимолетно. Пройдет еще несколько секунд, и она снова погрузится в забытье. Он знал также, что если ему хочется узнать, кто это-сделал, то спрашивать следует именно сейчас. Но еще он знал, что ничего вразумительного Таня сейчас сказать не сможет, а вопрос может вызвать у нее шок — от воспоминания о том, что произошло.

Но самое главное, — и Ник поймал себя на этой мысли, — он до сих пор не был уверен, что действительно хочет знать, кто это сделал. Он еще не осознавал, но отчетливо чувствовал, что это знание нарушит его счастливую жизнь, поставит под угрозу его настоящее и будущее, потому что, узнав, он должен будет решить, лететь ему ближайшим рейсом в Америку, или остаться и что-то предпринимать.

Раньше он бы не раздумывал и спрашивал бы у Тани, даже рискуя навредить ей. Но раньше, до того, как, пройдя все круги ада, он случайно вынырнул в спокойной тихой и солнечной лагуне американской жизни, ему нечего было терять, кроме своей жизни. А дорожить ею было глупо — все та же общага, завод, тоска… Не то теперь. Теперь потери были ощутимее. Снова на последнем месте стояла жизнь, конечно, теперь гораздо более ценная, но кроме нее была Деб, был их ребенок…

Таня собралась с силами и, словно подслушав его мысли, зашептала снова:

— Они… Про тебя… Не знают… — Передохнула мгновение и продолжила:

— Уезжай отсюда скорее… Я прошу тебя… — И с неожиданной силой закончила: — Беги!..

Глаза ее помутнели, и она медленно, все еще глядя на Ника, потеряла сознание.

Дело решило все вместе. То, что Ник и сам хотел бы убежать, и то, что она это чувствовала и сказала об этом. И то чувство, что он попал в «афганистан», который теперь вместо потерянной одновременно с географической привязкой заглавной буквой, обрел кавычки.

Ник понял, что убежать просто не сможет. Да, он подвергнет риску свою жизнь и жизнь близких людей, но если он убежит сейчас, то он разрушит эту жизнь и себя гораздо скорее и без всякой надежды на победу.

Он коснулся пальцами щеки Тани и почувствовал, как его спокойная, уверенная энергия и сила передались ей Такое случилось с ним впервые, и он с удивлением отметил, как слабеет, а на коже выступает холодный пот. Таня же стала дышать ровнее, без всхлипов и, кажется, обморок у нее перешел в сон.

Ник отошел от кровати и прислонился к косяку, переводя дыхание. Утер с лица пот и вдруг услышал обостренным слухом топот в. далеком отсюда приемном покое. Этот топот ни с чем не спутаешь: входили люди в сапогах.

«Не до вас сейчас, ребята, — мельком подумал Ник. — Все равно помощи от вас ждать глупо, а неприятности я и сам найду…»

Он, не снимая халата, вышел в коридор и пошел деловой походкой, словно имел какую-то цель, в другую сторону от приемного покоя. Свернул раз, другой, спустился по какой-то лестнице и очутился перед запертой дверью.

Но останавливаться теперь было глупо. Он осмотрел висячий замок, державшийся на кривеньких дужках, сжал его в кулаке и резко повернул. Ржавые гвозди легко вылезли из рыхлого дерева, и дверь открылась.

Ник вышел в маленький тенистый палисадник, окруженный, однако, довольно внушительной стеной старой кирпичной кладки.

Паниковать не стоило, и бежать так, что бы всем стало заметно, не хотелось, тем более, что у соседнего подъезда грузчики вытаскивали из грузовичка кастрюли с едой для больных.

Ник спокойно повернул за угол, прошел мимо милицейского «газика». Они с водителем безразлично взглянули друг на друга, и беглец оказался на улице.

* * *

У Паши было какое-то замершее лицо, когда Ник закончил свой рассказ. Он ни разу не перебил Ника, не задал ни одного вопроса. Просто сидел и слушал. А лицо его в это время как-то заостривалось и каменело. Пару раз Нику казалось, что он зря все это рассказывает. Глядя на волны бледности, которые одна за другой проступали сквозь апоплексически румяное, мясистое лицо калеки,

Ник надеялся только на то, что того выручит привычка к трагическим известиям. Скорее всего ему немало их пришлось выслушать. Поэтому Ник продолжал рассказ ровным голосом и в конце концов как-то очень прозаически закончил:

— Ну, я и не стал их ждать. Вышел через другую дверь и пришел к тебе.

Некоторое время молчали. Ник закурил и повернулся к окну. В Пашином безмолвии виделось ему и обвинение, и злость на спокойствие, с которым Ник все рассказывал.

— Ну, что ты молчишь? — наконец спросил Ник, все так же отрешенно глядя в окно.

Вместо ответа Паша вдруг как-то страшно завыл и с такой силой ахнул своим немаленьким кулаком по столу, что во все стороны со свистом и звяканьем разлетелись заготовки для кнопок.

На этом он не остановился и повторил свой удар, отчего-то напомнивший Нику виденную когда: то в детстве картину: кран громадным металлическим шаром крушил стену предназначенного под снос дома. Стена тогда рухнула, окутав стройплощадку клубами штукатурной пыли, а сейчас не выдержал стол. Одна из его ножек хрустнула и подломилась.

Ник опасался, что последует третий, завершающий удар. Он понимал, что Пашу надо как-то остановить, но понимал также и то, что Паша в таком состоянии запросто может его покалечить, не по злобе, а как это бывает в России-в сердцах. Под такой удар Нику попадать не хотелось.

К счастью, Паша бить перестал и, увлеченный какой-то идеей, резко покатил к выходу из квартиры.

— Эй, ты куда? — забеспокоился Ник.

— Я сейчас, сиди, — Паша открыл дверь и, неловко толкаясь между нею и косяком, пытался вырулить в подъезд.

— Может, тебе помочь?

— Сиди, сказал, — зарычал Паша и, с трудом преодолев лестницу, выкатился на крыльцо, а с него — в захламленый дворик.

Ник вернулся к окну и с беспокойством наблюдал за Пашинымй передвижениями. «На надо было ему ничего рассказывать, — вдруг

с тоскливой ясностью понял Ник. — Он же не может ничего. Его таким рассказом запросто убить можно. Мир рушится, а он, как в кошмарном сне должен только наблюдать, а вмешаться — никак… Если б он цел был, его бы дадыо тоже убили, не стерпел бы, ввязался, проломил пару черепов, а потом под машину бы угодил… Хотя нет, машина — это слишком по-американски, здесь тачки в цене. Да и не надо никаких несчастных случаев придумывать. Приходи домой, располагайся и убивай кого хочешь…»

Тем временем Паша во дворике подрулил к сарайчику, одному из тех, что сохранились еще в провинции даже около, многоквартирных домов. Зачастую сельские жители, переехав в такие районы с облегчением прощались и с палисадом, и с колодцем, радуясь горячей, хоть и нерегулярно, воде и центральному отоплению, не могли, однако, смириться с отсутствием подсобных помещений и, поскольку в квартире погреб вырыть было никак невозможно, рыли их напротив своих окон. Потом погреб обрастал сарайчиком, по временам деформируясь у кого в голубятню или курятник, а у кого в гараж… У Паши на гараж явно пылу не хватило, да и погребок, по причине увечности, он не пользовался.

Зато погремев связкой ключей, которые по армейской привычке были пристегнуты к поясу длинной цепочкой, он отомкнул внушительный замок, который несколько комично смотрелся на хлипкой дверце, зажег бледный свет и подрулил к стеллажам, где хранились его нехитрые пожитки и припасы. С каким-то остервенением, словно это была не бутыль с мутноватым самогоном, а гранатомет, он взвалил себе на колени внушительную склянку и, матерясь и застревая, задом выехал обратно во двор. Сопя, запер замок и отправился в обратный путь.

Ник ждал его в дверях квартиры и даже попробовал было спуститься, чтобы помочь Паше вкатиться по специальному дощатому настилу, но был сметен калекой в сторону, так что под спиной жалобно взвизгнули жестяные почтовые ящики.

— С дороги, себе помоги…

В этот момент Нику не хотелось возвращаться в эту квартиру. Он помешкал в подъезде. Он чувствовал, как в нем туго, в плотную страшную спираль, закручивается какая-то пружина. Такое же ощущение бывало у него в Афганистане. Не перед атакой, нет — тогда были сосредоточенность и обманчивое спокойствие, — а во время длительных рейдов, когда душманам удавалось сильно потрепать их, когда гибли друзья, он ощущал в себе этот ни с чем не сравнимый завод, словно он уже и не он вовсе, а машинка в руках бездумного малыша, который все крутит и крутит ключик, в надежде, что она будет ехать долго-долго. А на самом деле стальная лента пружины вот сейчас вырвется из пазов, блестящей бесчувственной змеей выстрелит в разные стороны, не жалея ни лица, ни рук…

Ник понимал, что с того момента, как он появился тут, все без исключения заводили его. Чтобы он долго-долго ехал. Точнее — летел. Но перестарались. Пружинка была уже перетянута. Он уже не мог с ней никуда двинуться. Он уже даже дышать ровно не мог.

Он знал, как это опасно — не контролировать себя. Боец должен быть спокоен, потому что бой — это не мускулы, это игра в то, кто первый начнет паниковать. Если хочешь ослабить противника — разозли его. Сильные эмоции близки — от злости до паники один шаг. Ник понимал это и нервничал оттого, что не чувствовал опасности. Нигде. Ему совершенно не было страшно, а именно это говорило о слепоте, внутренней слепоте. Опасность должна была присутствовать. И если ее вовремя не заметить, то к Дэб ему уже больше не вернуться. Подстерегут, выследят и хорошо, если просто убьют, чтоб не отсвечивал.

А как раз вот так, просто, подставляться не хотелось. Просто подставляются дураки, а он все-таки профессионал, элита. Правда, в условиях города своя специфика. Особенно в условиях своего собственного, почти родного города. Тут не засветиться сложнее. Всегда есть опасность наткнуться на кого-нибудь из знакомых, подставиться совершенно случайно.

«Ладно, — решил про себя Ник. — Пока не стоит об этом. Начинать надо с алфавита: буквы узнать. А потом и до грамматики дело дойдет… Всему свое время. И свое место…»

И он вернулся в квартиру к Паше.

Тот громыхал на кухне в поисках подходящей посуды. Хватал рюмку, с сомнением глядел на нее и жахал с размаху об мойку, чтобы уже наверняка разбилась. Так же он разделался с невинным стаканом. Мелкая стеклянная крошка брызнула в стороны, и один из осколков рассек Паше бровь, но он не обратил на это внимания.

Наконец под руку ему попалась алюминиевая кружка. Видимо, понимая, что так просто расправиться с нею не удастся, он с размаху влепил ее в середину стола, подняв трехлитровую бутыль за горлышко мощной лапой, плеснул от души, разлив на полстола дурно пахнущую лужу. Не опуская бутыли, другой рукой взял кружку и бесстрашно вылил ее содержимое в рот. Ник не заметил, чтобы он глотал: самогон исчез в глотке, как в раковине, с легким журчанием.

Уже не ставя кружку на стол, Паша снова наполнил ее до краев и повторил процедуру. После этого глубоко вздохнул, опустил бутыль рядом с колесом инвалидного кресла, чтобы была под рукой, и, не выпуская кружки из рук, косо глянул на Ника:

— Посуду себе подбери.

Ник бесшумно вошел на кухню, подвернувшейся тряпкой вытер с табуретки брызги самогона и сел.

— Мать вашу, — хрипло заскулил Паша. — Как-то косо все… Сначала Серегу стерли, теперь вот Танька… Скользко тут. И рецепты твои тут на хер никому не нужны, американец. Тут таких лекарств в аптеках нету. И баксы свои можешь себе самому в зад засунуть — ни Сереге, ни Таньке они теперь на фиг не сдались. До фени они тут…

— Не скажи, — как-то безразлично ответил Ник, явно думая о чем-то своем. Он и возражать-то не хотел, но совершенно автоматически обиделся на неуважение к деньгам. Он совершенно точно, по-американски, знал им цену и уважал за тот труд, который они обозначали.

Паша же несколько опешил даже от такого слабого возражения. Для него деньги были грязь и рвань. Они настолько ничего не значили в целом, настолько воняли для него беззаконием и подлостью, что даже к своим, заработанным собственным горбом, он относился с презрением и оттенком ненависти.

— Нет, я скажу! — загремел он и хлопнул еще кружку. — Деньги говно! И место им в заднице!

— Ну, — всё также спокойно, по-прежнему думая о своем, заметил Ник, — сходи в сортир, надави мне там тысяч пятнадцать. Тужься, кстати, покруче, мне, скорее всего, зеленые понадобятся. А то, боюсь, кое-какие траты предвидятся…

Ник действительно пока неторопливо размышлял, и по всему выходило, что денег у него в обрез.

Паша и хотел бы возразить по существу, но глаза его заметно поволоклись дымкой и он совершенно не понял, что Ник имел в виду. Поэтому начал возражать просто так, привычно:

— Чего ты дергаешься, американец? Чего не пьешь? Запах забыл… Воняет, правда, погано. Ну да на чистенькую не зарабатываем, да и в очереди со всякой швалью западло стоять. Так что мы-то запах потерпим… Или хочешь чистеньким остаться? — Паша еще плеснул себе самогона и выпил. — Вот чистеньким и уедешь… Из нашей отхожей ямы. А нам тут по-свойски со всякой падалью… На мгновение забывшись, Паша свободной от кружки рукой, сжатой во внушительных размеров кулак, саданул по тому месту, где должна была бы находиться его коленка. Но коленки там не было.

— Господи, — взревел он, ударяясь в истерику, особенно страшную у этого мощного и совершенно пьяного человека. — Господи, если ты есть, ну дай мне ноги! Ну хоть одну дай…

— Тише, успокойся, совсем зарапортовался. Ты еще половину ноги попроси… — потянулся к нему Ник, но Паша его просто не услышал, занятый разговором с Богом:

— Господи! Ну не навсегда, так хоть на день… На час даже! Я за час столько этой плесени своими руками передушу, что в городе дышать легче станет! Как бы я их давил!.. — Паша мечтательно покачал головой из стороны в сторону. — А потом — делай со мной, что хочешь, хоть голову оторви… Только дай ноги…

Паша поник и рука его снова потянулась к бутылке. Но Ник оказался проворнее и вытащил ее из-под стола. Посмотрев на наполовину опустошенную емкость, он встал и убрал ее в шкафчик. Паша с удивлением, которое с трудом пробивалось сквозь мутноту глаз, посмотрел на самоуправство гостя и несогласно замотал головой, делая рукой приглашающие жесты бутылке, а Нику грозя попутно пальцем: дескать, у нас с ней свои отношения и ты держись в стороне.

Но тот сделал вид, что не понимает:

— Слушай, у тебя есть во что переодеться?

Голос его, необыкновенно будничный, даже немного Пашу протрезвил:

— Ну, — ответил он. — Там, в шкафу. Только великовато тебе все будет. Если только на верхней полке, там мое довоенное лежит… А ты чего задумал-то?

— Да не суетись, — все так же буднично ответил Ник. — Потом расскажу.

Он прошел в комнату и открыл шкаф. На верхней полке, до которой Паша сам дотянуться не мог, действительно лежали кулем не слишком чистые вещи. Ник вытряхнул их на продавленный диван и подивился: он их помнил! Вот эти приуженные от руки псевдо-джинсы из магазина «Рабочая одежда», вельветовые штаны болотного цвета с отворотами, приталенные рубашки в полоску… Все это он и сам носил «до войны». Нашелся и синтетический свитерок из «лапши», и курточка из тонкого брезента с нашивкой на рукаве «КСП-77».

Он быстро стянул с себя костюм, рубашку, напялил пашины обноски и с сомнением посмотрел на аккуратные, серой замши ботинки.

— Извини, — заметил его взгляд Паша, который наблюдал за переодеванием из приоткрытой двери. — С обувью напряженка. Я всю старую выкинул в сердцах, как домой пришел. А новая не понадобилась.

— Ладно, сойдет, — бросил Ник и подпрыгнул несколько раз на месте. В своих ботинках было даже надежнее. Он подпрыгнул еще раз, потуже затянул на брюках ремень, попробовал, свободно ли двигаются руки. Все было в порядке. Он накинул сверху куртку и погляделся в мутноватое зеркало.

И не узнал себя. Он отвык видеть себя таким. Из зеркала глядел подросток из бедной семьи, щуплый, тоненький, с недоверчивым и настороженным взглядом.

— Надо же! — удивился преображению Паша. — А ты, американец, так к себе в гостиницу хрен пройдешь. Менты повяжут за то, что у иностранца паспорт стырил. '

— А я не в гостиницу, — ответил Ник. — Я так, пройдусь немного и вернусь. Мне, Паша, знаешь, действительно позарез надо вернуться.

И он направился к двери.

— А ты куда собрался-то? — подозрительно спросил Паша.

— Скоро буду, — коротко бросил Ник от двери.

— Но ты хоть знаешь, что делаешь? — крикнул ему вдогонку Паша.

— Знаю, мужик, знаю.

И за ним хлопнула дверь подъезда.

— Что ж, —философски заметил калека, воюя со стенами в узком коридоре — те все норовили пихнуть его в бок, — вольному воля… Спасенному — рай. А у нас за недостатком конечностей избыток энтузиазма…

Он достал из шкафчика бутылку и опять плеснул себе в кружке:

— Эх, Танька, Танька…

Теранул себя по носу кулачищем и выпил, уставившись пустыми глазами в темное, не завешенное шторой окно.

А потом плеснул еще и с некоторой залихватской гордостью выпил со смаком, но не с обреченностью, как раньше, а словно светлея лицом:

— Ну, наши пошли. Хоть и американцы.

Он мечтательно осмотрелся, но так и не увидел своей кухни. Виделось ему ночное южное небо с неправдоподобно большими звездами, сопение соратников да топанье сапог по грунтовой дороге.

Сам он служил в пехоте. Там предпочтение отдавали силе, в чести были украинцы из сел — здоровые, как вертолеты, и доверчивые, как дети. Их любили, но гибли они вперед всех.

— Эх, жаль, тонковат… Скулу, конечно, с замаха не своротит, но их там другому учили… Давай, родной. Не подведи…

* * *

Ник добрался до освещенных улиц на автобусе. Талончиков у него не было, да и сколько вообще стоит сейчас проезд он не знал. Но теперь он не был лояльным американцем, и езда без билета совершенно не волновала его. Скорее, наоборот. Он чувствовал, что ему необходимо сейчас что-то еще, чтобы дожать, дозакрутить стальную ленту внутри.

Скандал с контролером пришелся бы как раз кстати, но контролера не попалось. Просто так скандалить было глупо и некрасиво. Поэтому он ехал мирно. Только редкие пассажиры его отчего-то сторонились.

Ник глянул на часы. Было около одиннадцати вечера и к кафе направляться было рановато. Сосало под ложечкой и, на счастье, Ник вспомнил пельменную, что работала до полуночи, поскольку располагалась в промзоне.

Там он когда-то работал и соваться в опасный и чреватый случайными встречами район было не очень правильно, но возобладала какая-то неясная лихость. Решил сходить, грим через желудок до нужного блеска довести — и пошел.

Стоило ему свернуть с центральной улицы, как пропал свет, Под ноги стали бросаться неожиданные лужи, у какого-то загадочного продмага клубилась очередь за водкой, которую пытались сдержать три мордатых милиционера. Около двери с крылечком в три ступеньки давка была совершенно невозможная, но народ сзади поджимал и впереди сдавленно пищали. Счастливцы продирались через заслон жаждущих с выражением последнего остервенения на лице, их затирали так же, как остальных, но они ползли вдоль очереди, словно мухи, попавшие в мед — целеустремленно и обреченно.

Ник несколько опешил от зрелища, но потом очень быстро пришло воспоминание о магазине «три ступеньки», славящемся тем, что работает до одиннадцати. Это был алкогольный филиал центрального универмага, и все, кто оказался без сигарет или без алкоголя, стремились сюда еще, в позапрото время. Когда-то и самого Ника гоняли сюда старшие товарищи по цеху, в котором он вытачивал что-то, не совсем ему сейчас понятное, но, видимо, очень для чего-то нужное. О заводе воспоминания были смутны, отрывочны. Какие-то авралы, пена на губах бригадира по поводу плана, бесконечные пьянки в общежитии. Меньше двух лет он отдал той заводской проходной и сейчас мог только поблагодарить армию за то, что выдернула его из коллектива, как морковку выдергивают из грядки… В противном случае, неизвестно, может и он сейчас бы давился в этой вот толпе, не обращая внимания на…

На кого? Ник сам не знал, кто он в эту секунду. То ли американец, то ли просто так по делам вышел из грязноватой пашкиной квартиры…

Чувство гадливости, на мгновение завладевшее Ником, внезапно уступило состраданию: люди мучались! Нечесаные, грязные, дурно пахнущие люди старались что-то купить в последний момент, но им было в этом отказано. Магазин трагически закрывался…

В Америке все подобные гастрономы и магазины закрываются гораздо раньше, и после шести или семи вечера купить выпивку совершенно невозможно, но ни разу Нику не приходилось наблюдать такого накала страстей. Почему? Или потому, что работали бары, где ты мог заказать все, что хочешь, и сидеть хоть до утра, либо потому, что не было этой страстной жажды?

Он, стараясь не глядеть на беснующуюся очередь, прошел вдоль по переулку и вышел на перекресток, где, как он помнил, и располагалась пельменная.

Воспоминания о ней, сохранившиеся с довоенных времен, вызвали в нем, незнакомце и иностранце, случайно коснувшемся давно забытой жизни, приступ фальшивой тошноты. Особенно тут роль сыграл запах.

Стоило выйти на маленькую темную площадь, как в нос ударял чудовищный микс из вони дрянных блинов, блевотины и мочи, причем все три запаха вовсе не были аберрацией и обозначали именно то, чем казались.

Смиряя желудок, Ник спустился в полуподвальное помещение с несколькими рядами мраморных столиков на высоких металлических ногах, которые составляли интерьер заведения.

В глубине шла стойка, и Ник мимоходом подивился параллельности мышления: если ты берешь у стойки — то дешевле, а если у столика, то есть через официанта — дороже. А если все экономят, то образуется бесконечная стойка — те же столики, круглые и грязные. А официантов не надо. И бармен один, как всегда, только к нему очередь. Странно, право… Да и не бармен это был, а

что-то среднего пола.

Ник законопослушно встал в очередь и стал ждать благ общественного питания. Какая-то деваха, что проклюнулась при ближайшем рассмотрении сквозь средний пол, в давно немытом халате формировала порции пельменей, поливая их, в зависимости от предпочтений заказчиков то маслом, то сметаной.

Ник посмотрел, пока двигался в очереди, и на то, и на другое. Но в конце концов остановился на сметане: та была откровенно бела, в то время как масло обладало подозрительно желтым цветом со светлым налетом накипи.

В порции было около пяти пельменей. Некоторым доставалось четыре, но никому — шесть. Обделенные не устраивали сцен. Мирно брали свои тарелки и двигались к кассе.

Ник понял, что четыре жидких пельменя положения не спасут и, подойдя к девахе, выдавил:

— Две порции со сметаной.

Та, ничего не ответив, метнула на тарелку пару шумовок и Ник, привыкший к точности, быстро посчитал — семь штук.

Потом эта пища была обильно полита сметаной, отчего истинное количество пельменей потеряло смысл.

Ник хоть и ощущал готовность скандалить, но с завидной ясностью понял, что тут для этого не место. Сзади подпирала очередь из ночной смены и в любом случае она окажется на стороне девахи: скандал только ее замедлит.

Внутренне попинав себя за прожорство, Ник без слов поставил на поднос тарелку, положил туда же хлеба и продвинулся к кассе.

Там сидела неопределенных лет старушка, вполне способная оказаться ровесницей Ника. Она бойко набивала что-то на счетах, потом нажимала кнопки на кассовом аппарате и, оторвав чек своими промасленными пальцами, тут же комкала его, чтобы не давать заказчику, да и бросала куда-то под себя.

— Компот? — строго спросила она у Ника, когда подошла его очередь.

— Нет, спасибо, — и Ник стал рыться в карманах, с ужасом понимая, что русских денег у него совсем немного. — Сколько?

— А то ты не знаешь! — рассердилась старушка. — Порция да два хлеба! Пятнадцать семьдесят!

Ник, проникшись всегдашним ужасом детдомовца перед раздающей начал лихорадочно искать деньги, про себя отметив, что старушенция посчитала ему не две, а одну порцию.

Ник выгреб из карманов несколько рублевых бумажек, одну пятеру. На этом праздник кончился. До полной расплаты не хватало двух рублей. И их не только не хватало абстрактно, их не было конкретно.

— Мамаш, — обратился к кассирше Ник. — Долларами возьмешь?

— Чем? — искренно возмутилась кассирша. — А ну ступай отсюда, нехалявый! Чтоб духу твоего не было! Потом отдашь…

И, обратившись к очереди с визгливой веселостью объявила:

— Долларами, говорит! Совсем народ опился!..

Очередь одобрительно захихикала.

Ник поспешил взять свою тарелку и без чека, — что на его взгляд было довольно странно, — метнулся к свободному столику. Странно было и то, что ему простили недоданные два рубля. Например поверили взаймы. На своей улице он мог запросто взять что угодно в кредит — все владельцы магазинов давно знали его в лицо. Но человека незнакомого погнали бы без обсуждений. А тут — вот, на тебе…

Ник расположил на столике тарелку, алюминиевую вилку, хлеб…

…Но есть начать не мог.

* * *

Пельмени. Вот такие, ужасные, страшные, противные. С какого-то момента воспитанный на американской пище, Ник понимал, что такая еда — сущий вред. Однако ни от одного «мак-дональдса» у него не выделялась такая слюна. Он понимал, что пельмени неправильные. Готовить их надо всей семьей да из разных сортов мяса, да чтобы бульон был, но вот эти ошметки на его тарелке неожиданно вызвали чудовищный приток желудочного сока. Причем, как он догадывался, совершенно необоснованный.

Помнил Ник эти пельмени после смены. Их гадостную сытность и фальшивый вкус. И он хотел их страстно, как пропуска в минувшее. И вместе с тем понимал: не пельмени это, отрава.

Тут как на грех выскочила практически из-под стола судомойка:

— Водочки, милок? — задушевно спросила она… «Конечно, водочки, — вяло отметил мозг Ника. — Без

водочки этого не съесть», — и он начал копаться опять в карманах, и вот неожиданность! — нашел целую пятерку. Одной бумажкой.

— Давай, — довольно нелюбезно протянул он банкноту посудомойке.

Та, подивившись щедрости, — такое только в день зарплаты бывало, — немедленно сделалась суетлива и благожелательна:

— Неужели поллитра один выпьешь?

— Что не выпью, оставлю, — философски заметил Ник, чем старуху насторожил. Она ничего не сказала, но Ник эту настороженость сразу отметил: нельзя было так говорить. Тут не принято оставлять спиртное, это подозрительно. И он запоздало улыбнулся посудомойке, как бы превращая сказанное в шутку.

Та неуверенно улыбнулась в ответ:

— Компотика? — участливо спросила она.

— Давай, — заупокойно ответил Ник.

Пить-то не следовало, это он понимал отчетливо. И так все наперекосяк. Но злые пельмени сразили его наповал. Конечно, надо выпить водки. Все от этого проясняется…

Старушенция тем временем выставила ему на стол бутылку из-под кефира или молока с прозрачной и неприятной даже на взгляд жидкостью. А потом, словно в сказке, — стакан компота из сухофруктов.

— Угощайтесь! — и была такова, не убрав со столика Ника грязную посуду предыдущих пассажиров.

Ник так и подумал «пассажиров», хотя не смог бы сказать, почему в этой пельменной все казались ему именно пассажирами и куда они ехали. Видя, как это делают остальные, Ник отпил половину стакана компота, заложил в рот дурно пахнущие пельмени

(две штуки) и, плеснув в стакан водки грамм на семьдесят, запил.

На удивление получилось хорошо. Ник подумал мгновенье и повторил.

Тут как раз и пельмени кончились. Мало того, открылся ему смысл посещения этого заведения: был он американец, а теперь совершенно здешний. Тутошний. И значит все ему не просто «до фени», а до самых печенок.

Маленькое дельце есть.

И дельце это надо сегодня закончить.

Пельмени в желудке бунтовали слегка, но Ник им цыкнул, и они угомонились. Нику казалось, что он уже много лет не ел ничего такого же вкусного, как вот эти гадкие пельмени с водкой.

«Приеду домой, — невнятно в голове проплыла мысль. — Домой приеду, Дебору научу пельмени делать. И помогать ей стану. Сидим, понимаешь, вечером, и пельмени лепим… Сказка!»

* * *

Ник шел к кафе, где работал Серега, и понимал, что его немного водит из стороны в сторону. Но пружина его к этому моменту свернулась в такую тугую петлю, что хоть Ник и не ручался за исход дела, но точно знал, что человек пять или семь на его пути — это как воздух. Пройдет и не оглянется.

Так и получилось.

Впрочем, чистый профессионализм не подвел. Прежде чем подойти к дверям, Ник обошел здание вокруг, обнаружил заднюю дверь заведения, проверил, хороши ли там замки. Заодно осмотрел двор, выбрав маршрут на случай бегства. Вправо было смываться короче, но влево шел приятный дворик с невысокими, но в темноте подходящими заборчиками. В случае чего, уходить надо было туда. Ник на всякий случай прошелся под окнами, щелкнул по стеклу, чтобы проверить, не пуленепробиваемые ли. Все было в порядке.

У дверей как раз курил один из охранников, с которыми Ник познакомился накануне. Тот на удивление Ника признал и вразвалочку двинулся вперед по тротуару:

— Э! Але! Малыш! Тебе же говорили… — Это была просто поза: в Нике ничто не предсказывало в этот момент, что он идет именно в кафе. Он просто шел по улице.

Но охранник сам вышел навстречу, отойдя от стеклянных дверей. Ему так и так пришлось бы пострадать, но то, что он отошел от дверей сыграло Нику на руку: изнутри никто ничего не видел.

Ник словно взмахнул воображаемой шляпой в сторону лица охранника, тот инстинктивно поднял руки, не ожидая ничего серьезного от этого щуплого мальчика и получил сокрушительный удар локтем в солнечное сплетение.

На освещенной центральной улице было довольно много народу в этот поздний час, но никто не закричал, Нику не стали ломать руки.

Охранник завалился в бок, Ник точным ударом отключил его, попав ребром ладони по тоненькой жилке на шее.

«Этот вышел из игры!» — отметил пьяненький голосок в голове Ника. — «Теперь вперед. И с песней!»

Ник вошел в кафе. Другой охранник помогал официанту убирать столы. В зале их было только двое.

— Закрыто, закрыто, — истерично залепетал официант и двинулся в сторону Ника, раскрыв руки, как будто тот был курицей.

Наверное, можно было договориться, но Ник плохо владел языком после пельменей и водки. Он просто саданул официанту между глаз и тот уехал куда-то под крахмальные складки скатертей и больше не появлялся.

— Мне-то нужей хозяин, — словно оправдываясь за неловкость с официантом произнес Ник. — Где он?

— Ну ты, козел, — невзирая на вежливость, двинулся на него охранник. — А ну проваливай отсюда, а то я тебе…

Ник видел, как на него идет охранник, словно в замедленной съемке замахиваясь гиреподобным кулачищем. Ему могло бы быть смешно, но было только странно: всего-то навсего нужен хозяин, а тут идет этот, замахивается, как дурак, оставляя свой бок совершенно без прикрытия.

Тут-то и стала с остервенением разматываться та пружина.

* * *

Второго охранника Ник уложил сразу, в падении нанеся ему страшный удар по печени. Тот завалился, круша столики, и больше не встал, но на шум выскочили еще двое — из личной охраны хозяина кафе.

Эти в разговоры не вступали, сразу бросились вперед. Но и бросились-то по-идиотски. Им-то казалось, что кто-то из алкашей забрел, буянит. Ничто не могло предсказать в Нике пружинстую опасность, разве только взгляд, но тем, бугаям, которых нанимают на вес, недосуг было следить за глазами.

Сопя, они ринулись к Нику. И одновременно получили свое — один по шее ребром ладони, другой — ногой в пах.

Все это как-то растормошило Ника. Он словно проснулся. Пружина уже совершенно не подчинялась ему.

Чертиком влетел он к хозяину, вышибив для пущей важности ногой дверь:

— Привет, сволочь!

Тот шарахнулся от стола и. на пол посыпались какие-то накладные и бланки:

— Володя! Толя! — заблажил он, забираясь в дальний угол и смешно переставляя ноги через упавшее кресло.

— Хана твоим, — легко вскочив на стол, с некоторым даже сожалением сообщил Ник. — Нету их больше.

Ник подошел на край. стола и присел на корточки, оказавшись почти вровень с хозяином, который стоял в углу гордо выпятив вперед подбородок.

— Ну? — почти дружелюбно начал Ник, но в это время пружина внутри раскручивалась со скоростью неимоверной. Все он видел: и кипящий чайник, и настольную лампу, даже забытые слесарем плоскогубцы рядом с раковиной. Он видел все то, что может заставить человека говорить. Даже маленький ножичек, которым обычно разделывают фрукты, а хозяин пользовался им для разрезания бумаги, не ускользнул от взгляда Ника. — Ну? — и он взял ножичек в руки. — Поговорим? Или тебя просто зарезать?

— Парень, парень, — щупая почву, начал хозяин. — У тебя ордер-то есть?

— А то? — деланно удивился Ник. — Вот он! — И он показал ножичек. — Или этого недостаточно?

— Ой, парень, с огнем играешь, — столь же деланно сочувственно заговорил хозяин, однако предпочитая смотреть не на Ника, а куда-то вдаль. — Ты хоть чуточку знаешь, на кого катишь?

— Очень интересно.

— Парень, у меня крыша. Они тебя в порошок сотрут…

Хозяин, вдруг осознав, что за Ником никто не стоит, осмелел и даже расправил плечи. И это было ошибкой. Ник с удовольствием всадил ему нож в живот. Правда, пока ручкой, а не лезвием.

Хозяин, однако, за сложным движением ножа не уследил и, в полной уверенности, что его зарезали, с шекспировским криком завалился на пол.

Ник кошкой соскочил со стола и оседлал толстяка:

— Короче, падла. Серега за твой вонючий кабак помер, ты хоть это помнишь?

— Да кто его просил, — обнаружив, что не мертв, заегозил под Ником хозяин. — Кто его просил?

— Ты и просил. Ты ж его нанял? Ты ж его и продал. Ты, сука.

И Ник с каким-то даже внутренним торжеством врезал ладонью по мокрому, жирному лицу. Оплеуха получилась на славу: зычная, внятная, хорошо артикулированная. Хлопок эхом прокатился по пустынным помещениям.

И к этому звуку примешался другой. Один из телефонов на столе в кабинете ожил и затрещал, но неровно, с паузами. Кто-то по параллельному аппарату набирал номер.

Нику это не понравилось. Номера в городе были шестизначные, три цифры уже успели набрать, значит, в его распоряжении меньше десяти секунд. Он с неожиданной силой поднял хозяина за шкирку с пола и вытолкал в обеденный зал. И точно: за стойкой, пригнувшись, упитанный официант терзал телефонный аппарат. Заметив Ника, он немедленно опустил трубку и, оставаясь сидеть на корточках, зачем-то поднял руки.

Тянуть время было больше нельзя, скоро начнут приходить в себя остальные.

Ник, не выпуская жертву из цепких пальцев, вывернулся и ногой достал туповатое лицо официанта. Тот, не охнув, отлетел под стойку и глухо ударился об нее головой. Там и затих.

— Ну, рассиживаться не время, — деловито объявил он хозяину. — Ты, мразь, свое еще получишь. И за Серегу, и за жену его, и за ребенка.

— За какого ребенка? — попытался подать голос хозяин, но Нику было недосуг, и чтобы его не перебивали, коротким тычком опустил толстяка на колени перед стойкой.

— Это не я, — пузыря кровь на разбитых тубах, снова попытался встрять хозяин, за что снова был коротко и целеустремленно бит.

— А кто? — спрашивал Ник, нанося не сильные с виду, но достигающие цели удары. — Кто?! Кому ты платишь, кто Серегу убил? Кем, падаль, меня пугаешь? Ну!..

Хозяин крупно дрожал, но молчал. Те, другие, испугали его так давно и так сильно, что больше, чем их, он Ника бояться просто не мог. Он хотел только одного: перетерпеть Ника, как перетерпливают визит к зубному врачу.

И Ник это понял. И понял, что надо исхитриться и испугать хозяина всерьез. Или сделать ему всерьез больно. Тут и помогла водка, выпитая накануне. Она как бы сняла какие-то тормоза, погрузила сознание в обманчивую зыбкость.

В открытой борьбе или даже просто в движении, он ни в грош не поставил бы жизнь этого слизняка с навечно испуганными глазами. В зависимости от ситуации он мог пристрелить его, перерезать в случае надобности горло. Просто убить руками: их учили с пренебрежением относиться к «цивилизованным» способам убийства, то есть к убийствам на расстоянии, когда жертва обезличивается и ты не входишь с ней ни в какой контакт. Все эти оптические прицелы и приборы ночного видения были Нику послушны, но только ими не ограничивался его арсенал. Руки могли действовать без приборов, и полагаться в конечном счете надо было только на них.

Другое дело — сознательно мучить человека, чтобы добиться какой-то информации. Этому их тоже учили, но к такой деятельности Ник относился без энтузиазма и не помнил случая, чтобы пришлось пользоваться всякими маленькими хитростями, которыми делились с ними инструктора — люди с невыразительными, смазанными лицами.

Но вот теперь, видимо, час настал. Ни одним знанием пренебрегать нельзя. И это пригодилось в совершенно неожиданном месте.

Ник заметил, что рядом с ним шипит неотключенная кофеварка, и сорвал с нее металлическую насадку.

Из никелированной трубки ударила струя горячего пара. Ник подтолкнул хозяина поближе и отвернул вентиль посильнее. Шипение стало громче и струя от форсунки — длиннее. Ее конец коснулся лба хозяина и тот тоненько завизжал.

— Посмотри на мир, толстый, — стараясь не сбиться с дыхания проговорил Ник. — Завтра у тебя вместо глаз будут пуговицы от пальто. Такие серые, с дырочками. А вместо рожи — пельмень. И все твои печали отойдут на второй план. Начнем?

И он стал медленно подводить резко побелевшее лицо хозяина к шипящей струе. Тот пытался дергаться, совершенно по-лошадиному вытягивал шею и уводил голову в сторону, но Ник был сильнее и накоцец пар лизнул хозяину щеку.

Тот как-то булькающе взвыл и залепетал:

— Не надо, не надо… Все, все… Я скажу, скажу… Ник немного ослабил хватку и приготовился слушать.

Он знал, что боль не так уж и страшна. Надо было испугать и, кажется, ему это наконец удалось.

— Воды, — взмолился хозяин и начал икать. — Воды дай…

Ник чуть приподнялся с пола и, выбрав на стойке стакан, стал набирать в него воду из под крана.

— Может тебе еще сока предложить? — начал спрашивать он, чтобы хозяин не расслаблялся особенно, но в этот момент получил подлый и довольно сильный удар в пах, от которого в глазах на мгновение потемнело и колени подкосились.

А хозяин попытался стукнуть его еще раз, но промахнулся, просто попал по ноге, и бросился удирать на четвереньках.

— Вот гад, — сам себе сказал Ник. Постоял еще секунду у раковины, глядя на осколки стакана, в которых переливалась, журча, вода, и, легко перемахнув стойку, оказался на пути у хозяина.

Тот, не сбавляя скорости и с той же прытью, попытался изменить маршрут и бежать теперь тем же аллюром, но не к дверям, а во внутренние помещения. Совершая маневр разворота он подставил под удар жирный бок.

Удар не заставил себя ждать. Ник, как футболист на одиннадцатиметровом, сильно врезал ему по ребрам, стараясь, однако, не повредить почки: без сознания, а тем более в реанимации хозяин ему нужен не был.

Тушка бизнесмена весело покатилась по залу, сшибая столики и стулья.

Ник подошел к нему, перевернул на спину и поставил каблук красивого ботинка на горло:

— Все, толстый. Я пойду к кому-нибудь другому. А ты мне больше не нужен. И вообще ты больше не нужен. Насчет завтрашних пуговиц от пальто я пошутил. Завтра вообще не будет.

И он стал нажимать ногой на горло. И тут он заметил, как чуть посветлело лицо толстяка. Он действительно поверил в собственную смерть, и в чертах его на мгновение проявилось какое-то неуловимое благородство. Впрочем, его немедленно смыла волна паники:

— Погоди, — прохрипел он. — Это Близнецы…

— Да брось, не утруждай себя, — Ник продолжал давить, и лицо хозяина сделалось неприятно яркого малинового цвета.

— Я все скажу, — засипел он.

— Ну?

— Им все платят, все.

— Кто это — «все»?

— Все частники, цыгане, вся «труба»…

— Что за труба?

— Это подземный переход в центре…

— Как часто?

— Я раз в неделю, «труба» ежедневно.

— В какое время?

— Ровно в четыре, там с этим строго.

— Они что же, сами приезжают?

— Да ты, парень, действительно чокнутый, — толстяк немного ожил иэ поняв, что сейчас его не убьют, расхорохорился. — Куда ты лезешь? Это же целая организация, если б они вдвоем были, я бы сам с ними справился.

— Не твоя забота. Кто из них Серегу убил? Кто именно? Имя мне дай.

— Да не знаю я, честно. Кто-то из их людей, — хозяин тягуче сглотнул слюну. — У них там зэки страшные…

Ник убрал ногу с горла хозяина и пошел к выходу:

— Знаешь, почему я тебя не прикончу? — вдруг спросил он, останавливаясь на полпути.

Хозяин даже не пытался встать, а все так же лежал на полу, раскинув руки и тяжело, с просвистом, дышал, глядя в потолок пустыми глазами.

— Когда оклемаешься, подумай, кому будет хуже, если Близнецы узнают, что ты их сдал.

Хозяин не реагировал.

Ник собрался было еще что-то сказать, но передумал и, переступая через тела охранников, лежащих в вестибюле, направился к двери. Один из охранников уже пришел в себя и смотрел на Ника. Они встретились глазами, но охранник даже не попытался пошевелиться, безучастно наблюдая, как Ник выходит из кафе и исчезает на ночной улице.

Убегать дворами не пришлось. Но предусмотрительность не бывает лишней. И Ник свернул в подворотню, вышел на соседнюю улицу, сразу свернул в переулок и там остановился у подъезда. Закуривать не стал. Просто стоял и ждал около десяти минут. Все было тихо, никто за ним не шел, машины не сновали.

Такси ему сейчас было заказано, транспорт уже не ходил.

Ник вышел на пустую тусклую ночную улицу и, настроившись на длинную пешую прогулку, двинулся в сторону Пашиного дома, легко шагая по темному асфальту.

* * *

За время, пока Ник отсутствовал, Паша несколько протрезвел и даже навел относительный порядок. Поправил стол, собрал заготовки для кнопок, подмел на кухне.

И начал беспокоиться.

Он как-то не мог остановиться нигде: то подъезжал к окну и пытался что-то рассмотреть в кромешной полуночной тьме, то катился к двери и выглядывал в подъезд, то брался аккуратно складывать вещи Ника, а то зачем-то прятал их в шкаф.

И снова направлялся к окну.

«Убьют парня, — лихорадочно думал он. — Как пить дать. Он же небось и драться-то разучился. А тут такие бойцы… Эх, мне бы винтовку какую-никакую, да знать, где они шарахаются… Американская М-16 хорошая штука. Сильно бьет, зараза. Никакой жилет не спасет. А если оптический прицел к ней, да прицел ночного видения… И вот я, на своей коляске, с винтовкой, выезжаю на улицу, присматриваюсь… Господи, жить не хочется! За что мне судьба такая?»

Но тут по лестнице прошелестели легкие шаги и в квартиру вошел Ник. Был он как всегда спокоен и даже не взъерошен ничуть. Особых повреждений Паша тоже не заметил — так, бровь слегка припухла.

Паше хотелось совершенно иначе теперь разговаривать с этим парнем, сказать, как он волновался, какие мысли дурацкие ему в голову лезли, но он, как только Ника увидел, сам того не желая, опять перешел на свой заносчиво-ерничающий тон:

— Ну чего, Американец, как погулял? Что видел? Чего-то у тебя с бровью? В темноте на косяк налетел?

— Ну, — Ник на мгновение задумался, припоминая свои приключения. — Можно сказать, что и на косяк. А ты, я смотрю, уборочку сделал? Хорошо-то как! У тебя всегда после литра самогона такая тяга к чистоте?

— Ага. Я его специально держу, чтобы убираться сподручнее было.

— А стирать ты с какой дозы начинаешь?

— Со стиркой накладка. Тут простыми рецептами не обойтись. Это мне травки покурить надо.

— Да, не повезло. А куда ты мои вещички-то определил?

— Уж не пропил! В шкафу возьми. А то разбросал тут, понимаешь, шмотки свои по всей комнате, а калеке за ним прибирать. Хавку мне заграничную таскает! Тоже, благодетель! Посуду бы лучше помыл.

— Помою я тебе посуду, не ной… Ник начал переодеваться.

— Это я-то ною? Как дал бы, чтоб мало не показалось…

Разговор принимал какие-то ненужные чудные формы и все труднее было вырулить с этого тона на то, что Пашу действительно интересовало.

Ник переоделся и вновь превратился в заграничного франта, чем вновь Пашу рассердил. Он уже собирался опять завестись с привычными обвинениями, но тут Ник сел на табуретку, закурил и сказал, глядя куда-то в бок:

— Паш, а тебе есть куда из города скрыться? Ну, хоть до конца недели?

— Давай-ка, рассказывай все, — Паша развернул кресло и, вытряся из пачки папиросу, тоже присмолил ее. — А потом и обо мне побеседуем.

* * *

Пока Ник рассказывал, впрочем, довольно коротко, опуская как незначительные события, так и лирические переживания героя, Паша сидел молча и не переставая курил. Так что к концу недолгого рассказа в комнате сделалось сизо от едкого беломорного дыма.

— Вот так-то, — закончил Ник, встал и открыл окно. Из темноты пахнуло свежестью и каким-то неуловимым запахом, что-то настойчиво напоминавшем Нику, но что, тот вспомнить так и не смог.

— И что, — с сомнением спросил Паша. — Ты думаешь, он тебя не заложит?

— Не, — легко отмел подобное предположение Ник. — Куда ему? Ты знаешь, ведь такие толстозадые, они очень осторожные. От природы. Он же за себя теперь дрожать станет, какой ему смысл меня светить, если он таким образом так сам себя заложит, что мало не покажется.

— А если его прижмут?

— Ну, если прижмут, тогда, конечно, расколется. Все выложит. Только что выложит-то? Что друг Серегин лютует, афганец тоже.

— Поэтому мне и надо свинчивать? Ты в своем уме-то? Кто меня, безногого, с тобой спутает?

— Так к тебе за мной придут, — просто ответил Ник. — Ты же тоже афганец, значит, меня знаешь. И начнут они на твоем же станке пальцы тебе выламывать, глаза сигаретами выжигать… Ну, и так далее.

— Хер я им чего скажу. Пусть бы только пришли ко мне сами, — мечтательно завел к потолку глаза Паша. — Уж парочку бы придушил, как пить дать. Гоняться за ними не могу, а вот если они сами ко мне, так это с превеликим удовольствием!

— Дурак ты, Паша, — Ник отошел от окна и снова сел на табуретку. — Слушай, а что это на улице за запах такой?

— Какой еще запах?

— Ну, приятный какой-то, — Ник неопределенно пошевелил пальцами.

— Липа, наверное, зацвела, — предположил Паша. Возникла небольшая пауза. Оба словно удивились тому, что вот сейчас может цвести липа.

— Вычислят они тебя, — наконец заявил Паша. — И убьют.

— Да как же им меня вычислить-то? Они же не американского гражданина искать будут! Они же станут всех афганцев города щупать, искать худенького такого, в курточке с эмблемкой.

— А менты?

— И менты. Они что, ясновидящие? Да я для них кто угодно, хоть вор в законе, только не иностранец.

Паша задумчиво рассматривал этого холеного модного парня, в котором действительно трудно было предположить знание русского языка, настолько нездешним было в нем все, вплоть до манеры держать сигарету.

— Ну, и что же ты теперь делать будешь? — наконец спросил он.

— Это уж мое дело — неожиданно резко ответил Ник — Не лезь.

— Вот тоже новость! — возмутился: Паша. — Не лезь! А я хочу лезть!

— Да не ори! Ты сам подумай, братан, ну куда тебе такому? Тебе из города валить надо. И побыстрее. Скажи лучше, есть куда?

Паша помолчал, как бы переваривая услышанное, затем упавшим, смирившимся голосом, произнес;

— Вообще-то есть. У нас в пригороде профилакторий для афганцев сделали. Ну, путевку возьму хоть с завтрашнего дня, это не проблема. А ты-то, ты что делать тут будешь?

— Оставь мне ключи от квартиры, — не отвечая на вопрос продолжал Ник. — Шмотками я твоими попользуюсь. Жаль, машину взять негде…

— А есть у меня машина, — чуть повеселев, сообщил Паша. — Только она с ручным управлением, тут привыкнуть надо. Перед подъездом стоит, видел?

Ник попытался припомнить, но по его мнению, никакой машины перед подъездом не было:

— Как-то внимания не обращал, — осторожно ответил он. — А какая машина-то?

— «Запорожец». Красненький.

И тут Ник вспомнил, что, действительно, какая-то рухлядь под окнами стояла, только он никак не мог проассоциировать ее с самим словом «машина». Он еще, помнится, подивился, что жестянка не на свалке. Он ее и за автомобиль не посчитал, поскольку не предполагал что та своим ходом может двигаться.

— Господи! Ты это машиной называешь? — искренно удивился он.

— А ты чего ждал? — немедленно ощетинился Паша. — Шевроле с откидным верхом? Так я пока банки не граблю. Другой бы спасибо сказал, а этот нос воротит!

— Вообще-то, шевроле с откидным верхом не выпускают… Да ладно, не кипятись, спасибо. На шевроле бы меня быстрее заметили, а на такой никто и внимания не обратит. Объяснишь потом, как с ней управляться.

— А ты, значит, один на войну? Ох, американец, боязно мне за тебя… Ведь эти подонки, они же не дети. И среди них афганцы есть, им-то выучки не занимать…

— Ну да мне-то тоже особенно прибедняться смысла нет. Тебе Серега не рассказывал? Мы с ним в девятой спецроте служили…

— Нет, он вообще о войне не говорил. По пьянке только, да и то все больше о вашей дружбе. Только девятая спецрота, боюсь, тебе мало поможет. Вот если бы годика три в каком-нибудь девятом бараке в спецзоне…

— Ну что-то похожее тоже было. Ладно, — Ник встал, вынув из кармана кошелек. — Вот тут тебе за машину, квартиру, вообще за беспокойство…

Уже говоря, Ник понимал, что морозит глупость. И действительно Паша горестно посмотрел на то, что осталось у него от ног:

— Ты себе представить не можешь, как же это хреново, быть безногим! Такая простая вещь — подсрачник американской контре! А и то не дашь. Обидно, понимаешь, нет?

* * *

Когда последняя девушка со скандалом покидала двухкомнатную квартиру Железяки, в которой ей так и не удалось навести даже некоего подобия уюта, она, ничуть не смущаясь соседей, вопила во весь голос, что Железяка сам бандит и пострашнее уличных, потому что от тех можно дома спрятаться, а тут персонифицированный уголовный мир в любое время может явиться прямо в спальню и там задрыхнуть, да еще с циничным храпом, без всякого уважения к женщине.

Что она предполагала жить с человеком, у которого, кроме звания и кликухи, есть еще имя. Но вот спустя месяц она тоже привыкла называть его Железякой и чувствует себя просто содержательницей притона.

Что к ней в гости боятся ходить подруги с тех пор, как одна из них, случайно заглянув в холодильник, обнаружила на средней прлке между сметаной и яйцами пистолет.

Что зарплата у него маленькая.

В рестораны он ее не водит.

Уходит рано, а приходит поздно.

В гости к нему заходят личности, которые потом снятся ей в кошмарах.

Курит безобразные сигареты, от которых у нее скоро будет астма, астма!..

Девушка отчего-то испытывала страсть к мужским перчаткам. Скорее всего, размышлял Железяка, в этом был глубоко спрятанный Фрейд. Тем более, что сам он к перчаткам относился холодно и никогда, даже в стужу не носил, предпочитая уютную теплоту карманов, в которых, кстати, отлично помещался табельный «Макаров».

Девушка же с завидным упрямством покупала и дарила ему перчатки, которые Железяка, не привыкнув носить, с тем же завидным упрямством на второй день терял. Причем, как на зло не сразу пару, а по одной. Еще пару дней он мог продержаться с половиной пары, надевая единственную при выходе из дома и предполагая, что вторая как-то сама собой подразумевается. Но потом терялась и оставшаяся.

После небольшого скандала Железяка снова получал в подарок пару перчаток и даже в какой-то момент начал подозревать любовницу в том, что кто-то из ее знакомых по случаю подмахнул где-то партию, а теперь раздаривает. Впрочем, в оперативных сводках про перчатки не было ни слова, и Железяка стал относить эту странную страсть к перчаткам к прихотливым формам милого, тихого и безопасного для окружающих сумасшествия.

Потеря пятой пары и стала причиной ухода. По опыту Железяка знал, что все равно будет брошен, но к девушке отчасти привязался и пытался продлить агонию, ссылаясь на то, что ему практически ежедневно приходится вызывать кого-нибудь на дуэль и десять человек уже пали…

Шутка не удалась, девушка хлопнула дверью и была такова.

А Железяка некоторое время пытался вяло осмыслить свою жизнь, и по всему выходило, что в чем-то перчатофилка права. По ресторанам он не ходил, зарабатывал немного, несколько пистолетов у него действительно были разложены в разных неожиданных углах квартиры, письменный стол оборудован дробовиком, а в гости к нему могли заглянуть только подопечные.

То есть по преимуществу люди неприятные, не способствующие непринужденному веселью. И при всем том у него как-то не возникало ощущения, что жизнь не задалась. Скорее напротив, чем больше он работал, тем больше чувствовал свою необходимость, потому что узнавал все больше, с каждым годом работал все эффективнее. И навлекал на себя все больше начальственных

выволочек.

Оглядываясь назад, он, конечно, не мог не отметить, что методы его за время практической работы сильно изменились. Он уже не сильно задумывался, когда приходилось применять оружие. Перестал выполнять некоторые формальные правила, тица предуцреждаюцда криков и предупреждающих выстрелов. Человека, который давал ему информацию, мог потихоньку «отмазать», выпустить. И таких уже по городу было немало. Жаль только, что мелкая сошка. Но по отношению к «настоящим» Железяка был принципиален и в торги никогда не вступал.

Просто за время работы само понятие Уголовного Кодекса несколько деформировалось в его голове в некий кодекс самого Железяки. Скорее всего гораздо более справедливый, но, честно говоря, совершенно незаконный.

До поры до времени ему это сходило с рук.

Вот и этим поздним вечером, пока в отделении оперативники, усиленные ОМОНом ждали, когда поедут на задержание, Железяка еще бродил по промзоне. Он еще сам не знал адреса, по которому следовало бы ехать, и — очередной неписаный закон — не сообщил бы его никому, кроме шофера, да и то только в тот момент, когда все заберутся в машину.

Потому что кое-какая утечка была. Этого Железяка не знал, но чувствовал, что кое-что становится известно блатным, они как-то стали по случайности все чаще скрываться.

Но, пока информации было настолько мало, что Железяка даже не давал себе труда думать на эту тему.

Не торопясь, он подошел к нужному дому. Хорош он был тем, что средний подъезд соотносился с черным ходом, который вел одним коридором во двор, а другим — к клетушке дворников, которая тоже имела дверь, выходящую на соседнюю улицу.

Три выхода делали место незаменимым при необходимости встречи с кем-то, кто не хотел светиться.

Адрес этот Железяка держал в тайне даже от коллег. Не оттого, что всем не доверял, а просто — на всякий случай.

Он поднялся на площадку между третьим и четвертым этажами и стал ждать.

Не прошло и пяти минут, как со стороны черного хада раздались торопливые шаги и кто-то, презрев лифт, начал подниматься по лестнице.

На площадке было темно, свет попадал только сквозь веками немытое окно, да и тот был тускл.

Поэтому Железяка получше раскурил сигарету и сунул ее в выщерблинку между кирпичами — на уровне рта. А сам отошел в тень от мусоропроводной трубы и вынул пистолет.

Предосторожности оказались лишними: пришел тот, кого Железяка и ждал— Костик.

Костик в темноте направился к тлеющей сигарете:

— Ты что ли, металлист? — чуть запыхавшись спросил он.

— Ага, — из своего закутка ответил Железяка, пряча пистолет.

От неожиданности и страха Костик даже присел: — Господи, — наконец выдавил он. — Ну и шутки у тебя! С такими в цирке выступать, а не ментом трубить. Напугал до смерти…

— Ладно, — Железяка вынул сигарету и вновь отправил ее себе в рот. — Давай быстрей, а то меня хлопцы заждались.

— Значит так, — Костик перевел дыхание. — Ничего не знаю, но только сегодня трех прошмандовок в Котельный поселок велели отвезти. Второй дом от трассы слева. Я слышал, как Серега записывал, ему по телефону диктовали.

— Молодец, Костик, — похвалил Железяка. — А чего ж не спросил, кому лялек гонят?

— Это чтоб ты их в ночь всех повязал, а наутро чтоб Серега вспомнил, какой я любопытный? Знаешь, что от этого с шеей бывает?

— Ну, — легко согласился Железяка. — Может ты и прав. Только как я узнаю, сколько их там? И будет ли мой?

— Сколько их не знаю, но твой точно есть. Он и звонил. Ты сам-то меня не сдашь?

— А ты не суетись, не лезь никуда. Курьерствуй покуда. Глядишь, до старости доживешь.

— До понедельника бы дожить… Ладно, я пошел.

— Пойдем, я тебя хорошо выведу.

Они спустились вниз, свернули к каморке дворников, которую Железяка отомкнул своим ключом. Там, в темноте, он повозился немного с входной дверью и выпустил Костика в темный переулок. Тот ушмыгнул в темноту не прощаясь, а Железяка вновь все запер, вернулся в парадный подъезд и вышел там, где входил.

Все было тихо и спокойно.

Он еще попетлял по городу, но никто за ним не шел и он направился к отделению.

*  *  *

Ник спал плохо. Внутри него бунтовали пельмени с водкой — пища, от которой он отвык. Мерещились кошмары: то какие-то деревья склонялись к нему с вопросами, то из телевизора монстры лезли, то Деб выступала в роли жены Сергея, что было особенно страшно.

Ник проснулся, среди ночи. В номере было тихо. Мучила жажда.

«Больше ни капли, — решил Ник. — Время пошло, и теперь все серьезно. Решение принято, ход сделан. Теперь только вперед и без баловства».

Эта мысль внезапно успокоила его. Как-то так получилось, что оттого, что решение принято и он уже выбрал свой маршрут, Деб стала ближе, яснее, ощутимее. Он знал, что она его ждет. Знал также, что и сам ждет встречи с ней.

И вернется — обязательно вернется, — не с расколотой на части психикой, а таким, каким она хотела бы его видеть.

— Ну, спать, красноармеец, — сказал он себе вслух. — Завтра тяжелый день.

И наконец спокойно уснул.

* * *

Машину Железяка приказал остановить в перелеске, с полкилометра не доезжая до пригородного поселка.

— Чего далеко-то так? — забурчал один из заспанных милиционеров.

— Ничего, прогуляемся, — примирительно ответил лейтенант, с удовольствием вдыхая свежий ночной воздух. — Заодно проснетесь.

Пошли к поселку. Кто-то попытался зажечь фонарик, но лейтенант одернул:

— Совсем с ума посходили? Лунища во все небо, а они фонариками блестят!

— Так ямы…

— Это ты в ГАИ сообщи, что ямы. За дорогами они должны следить.

Милиционеры засмеялись этому сообщению, как шутке:

— Ну да, дел у них других нет… Вот у меня племяш машину угнал, девчонок покатать. Домой возвращался под утро, пьяный, без единого документа. Остановили его…

— И что? — полюбопытствовал кто-то.

— Откупился!

— И почем нынче пьяному и без документов? — поинтересовался лейтенант.

— Три твоих зарплаты. А ты говоришь, ямы!..

— Эх, — мечтательно произнес Железяка. — Ребята, дайте закурить кто-нибудь, — и прикурив, продолжил. — Вот кого я бы потряс, так это наших гаишников. Это же настоящая мафия! Жаль, не про нашу честь работенка…

— Тут бы тебе многие компанию составили…

Постепенно приблизились к поселку. Появились какие-то заборы, сараи. Дорога стала вовсе невозможной. В глубоких колеях, которые по временам множились, как протоки реки, блестела в лунном свете темная вода. Кто-то подскользнулся и, шепотом матерясь шумно завалился в кусты.

— Тихо! — шепотом прокричал лейтенант и приостановился.

— Значит так, — тихим голосом, который разносится хуже, чем шепот, начал Железяка инструктаж. — По оперативным данным, он должен быть один, но вооружен. Стрелять на поражение запрещаю, если что, цельтесь в ноги. Хотя лучше бы без стрельбы… Все понятно, или вопросы есть?

Вопросов не было.

— Тогда пошли.

Они подошли к какому-то кривому забору и бесшумно перелезли его. Во дворе, среди неряшливых, полуразвалившихся хозяйственных построек, сиял при луне новенький «Мерседес-600». Лейтенант удовлетворенно кивнул.

В двухэтажном, на вид нежилом доме светилось только подвальное окно. Пока милиционеры окружали дом, один из них осторожно заглянул внутрь и замер.

— Ты что? — одними губами спросил у него подошедший сзади Железяка.

— Вот это кино, лейтенант!.. — восхищенно прошептал оперативник и кивнул головой в сторону окна.

Посмотреть, действительно, стоило.

Блатной, видимо, страдал манией величия, поскольку на постели, кроме него, копошились целых три потаскушки. Молоденькие, стройные, по последней моде с мелкими остренькими грудками, они пытались создать хоть сколько-нибудь подходящую случаю композицию, но получалось у них плохо.

Блатной, видимо, к изыскам не привык, а потому норовил поймать одну из них и примитивно трахнуть, две же другие оказывались не у дел и, наконец, махнув рукой на товарку с клиентом, увлеклись друг другом, что получилось у них довольно естественно.

Желязяка многого насмотрелся в жизни, но сейчас помимо воли увлекся, с удовольствием наблюдая, как одна из девушек целует другой грудь, отчего та закидывает назад голову с закрытыми глазами и вскидывает худенькие руки…

Тут за углом один из оперов наступил ногой на ведро, которое покатилось куда-то с веселым звонким лязгом. Залаяли собаки.

Блатной подскочил, как на пружинах. Казалось бы, валялся в постели, а глядишь ты: в руке у него уже был наган.

— Брось пушку и лицом к стене! — прокричал в окно Железяка, без особой надежды на успех. И действительно, блатной сразу выстрелил на голос и метнулся в глубь дома.

Оконное стекло разлетелось от выстрела, но лейтенанта не задело.

Оперативники окружили дом, трое вломились в дверь. На некоторое время установилась тишина, потом бухнул опять выстрел из нагана, вслед за ним — два из «Макарова».

— Живым его, суку, брать, — крикнул лейтенант и отошел чуть подальше от дома, пытаясь определить, куда блатной будет бежать дальше.

Блатной тем временем, стараясь не шуметь, пробирался на крышу. На чердаке было тихо, и ему уже показалось, что пронесло. Он подошел к слуховому окошку и, выставив вперед руку с оружием, начал вылезать.

В тот неудобный момент, когда он наполовину был на крыше, а наполовину еще на чердаке, сверху на него сел оперативник и умело вывернул руку с пистолетом.

— Приехали, браток, — сопя произнес он и стал совать наган за пазуху, а другой рукой попытался достать наручники.

Блатной улучил момент и, натужно застонав, выгнул спину, так что оперативник свалился с него вбок и, потеряв равновесие, покатился к краю крыши.

Блатной проворно выскочил наружу и побежал по коньку, громко топая по жести босыми пятками.

— Вон он! — закричал кто-то снизу. — Стой, стрелять буду!

— Не стрелять! — командным голосом закричал блатной. — Брать живым!

; — :     '

— Вот мерзавец, — даже как-то уважительно пробормотал Железяка, наблюдая, как совершенно голый блатной бежит по крыше. — Стрелять можно! — прокричал лейтенант. — По яйцам ему цель, это ранение не опасное.

— Ах ты, сука ментовская…

Оперы снизу наблюдали за блатным, которому, казалось, деваться было совершенно некуда.

— Ладно, побегал и хватит! — крикнул Железяка. — А то правда стрелять будем.

— Ты попади сначала, — ответил блатной.

— Ну, черт с тобой! Мне даже больше нравится, когда на допросе тоненьким голоском…

Но тут блатной выкинул фортель. Он неожиданно разбежался и прыгнул с крыши. За счет высоты он пролетел довольно далеко и угодил в какое-то дерево, что росло на соседнем участке. Раздался звук ломающихся ветвей, мат и блатной исчез.

—На поле бегите слева! — крикнул Железяка двум оперативникам. — А вы за машиной, подгони с фарами к перелеску!.. Да девчонок кто-нибудь задержите!

И сам бросился вдогонку за блатным.

Он настолько долго уже изучал эту породу людей, что удивить его практически никому не удавалось. Он наперед знал, что они выкинут, как себя поведут.

Вот и сейчас, перемахнув через забор, он совершенно точно знал, куда блатной побежал. Вот туда — в темноту, через кусты, к лесу. Он выровнял дыхание и побежал следом.

Не прошло и нескольких минут, как он заметил впереди мерцающее белым голое тело. Беглец явно начал уставать.

— Эй! — крикнул' Железяка. — У тебя задница как путеводная звезда! Так и светится!

Блатной наддал, но хватило его не надолго, и через минуту расстояние опять стало сокращаться.

«Сейчас он попытается спрятаться в кустах и напасть сбоку», — машинально подумал Железяка. И действительно, тот метнулся вправо и пропал. Железяка пробежал еще несколько шагов и пошел шагом:

— Ну, выходи, родной, выходи. Некуда тебе деваться…

Говоря, Железяка на всякий случай поставил пистолет на предохранитель. Мало ли что, вырвет и сразу стрелять захочет, а тут какая-никакая, а оттяжка. Может в полсекунды, а есть. Сам он стрелять не собирался. В голого, безоружного — даже как-то неудобно.

Он прошел еще несколько шагов и почувствовал, что блатной в ближайших кустах.

Железяка покрепче взял пистолет и нарочно повернулся к нему спиной.

«Вот сейчас прыгнет», — подумал он. Блатной и прыгнул. Еще в полете, хищно выставив вперед руки, он удивился, что милиционер уже стоит к нему лицом и даже не замахивается, а просто-таки уже бьет его рукояткой пистолета чуть выше удобно подставленного уха.

Удар получился полновесный и пришелся строго над ухом. Блатной тяжко осел на лесной тропинке, и Железяка деловито надел на него наручники.

— Ну, вставай, сатир, — благожелательно подпихнул его ногой лейтенант.

Блатной сел, мыча, покачиваясь из стороны в сторону и пытаясь утереть с лица кровь. Но руки уже были скованы за спиной.

— Слушай, лейтенант, — проникновенно заговорил он, снизу заглядывая милиционеру в глаза. — Нельзя мне в тюрьму, ну никак нельзя….

Железяка смотрел на него молча, без злобы, даже как-то снисходительно. Блатной приободрился:

— Слушай, отпусти ты меня, ну чего тебе? Одним делом меньше, одним больше… А у меня жена, ребеночек, мамочка старенькая, не переживет она…

И блатной деланно зашмыгал носом, стараясь выдавить слезу, но это ему не удалось.

— Мамочка в Туле? — спросил Железяка.

— Нет, в Воронеже…

— Ну, жену твою я в окно видел. Остальные дочки? — Что ты меня мучишь? — Блатной сделал вид, что вся его душа переворачивается от циничности милиционера, от черствости его души, в которой нет совершенно ничего святого.

— А чего ж ты не дома? Ладно, вставай.

И помог голому уголовнику подняться на ноги. Тот повел скованными за длиной руками и тоскливо посмотрел на луну в темном небе.

— Пошли, погуляем, — предложил лейтенант и подтолкнул задержанного в сторону поселка. Тот нехотя сделал шаг, другой, но снова остановился.

— Ну ладно, ну, давай договоримся — опять заныл он. — Ну чего ты молчишь?..

Железяка чуть отошел и стал рассматривать блатного, сунув руки в карманы:

— Да вот, любопытно мне, откуда ты деньги доставать будешь.

— Ай, — приподнятым голосом заверещал блатной. — Зачем деньги! Деньги грязь, во гляди, от сердца отрываю, красавец!

И он пошел к милиционеру, выпятив грудь. В темноте Железяка не совсем его понял и удивленно попятился:

— Елду что ль предлагаешь? — несколько ошарашенно спросил милиционер. Такого предложения он уж совсем не ожидал.

— Мент, да ты в окно насмотрелся и фурагой поехал? — Блатной рассмеялся вполне искренне. — Елду, скажешь тоже. Вот, смотри, да фонарь включи…

Железяка включил подсевший фонарик и осветил блатного. У того на голой груди блеснула толстая золотая цепь с кулоном, в середине которого переливался большой драгоценный камень.

— Это брюлик в платине, — понизив голос зашипел блатной, как ему казалось соблазняющим голосом. — Лейтенант, он сейчас двести штук стоит! И он чистый, я его сам на кровные в магазине купил, хлебом клянусь! Специально для такого случая…

— Давно купил? — спросил Железяка.

— Года два как.

— Да, плохо еще работают наши следственные органы. Целых два года такая мразь как-ты — и на свободе. Ну, ладно, касатик, пошли. Хотя случай был не плох. Здорово пробежаться вот так, весело, по росе, голым, в лунную ночь и с бриллиантом. Завидую я тебе.

Блатной напрягся:

— Короче, лейтенант, дашь уйти? Одни мы тут, а я не задаром прошу, сам видишь. — Ну-ка дай глянуть.

— Вот, — и блатной с готовностью подставил голову, чтобы милиционеру было удобнее снять цепь..

Некоторое время Железяка рассматривал драгоценность. В ювелирном деле он не разбирался, но сразу понял, что эта вещь дорогая и качественная.

— Хорошая вещь, — про себя сказал он. Потом намотал цепь на руку и шлепнул блатного по голому плечу. — Не замерз?

— Есть немного, — угодливо залебезил тот и стал поворачиваться, чтобы Железяка снял наручники. Лейтенант снял один наручник и, когда блатной разворачивался к нему лицом ловко перехватил его руку и защелкнул наручник снова, но так, чтобы скованные руки были впереди.

— Ты что? — ужаснулся блатной. — С глузду съехал?

— Пошли, пошли…

— Куда?

— Ты что, не понимаешь? Такая красота! Надо ребятам показать, похвастаться… А тебе что, не говорили, что Железяка не берет?

— Так это ты и есть! Ах, шкура ментовская, не знал. А то прям в тебя бы целил… Ну да ничего, я с того света приду, чтобы горло тебе перегрызть…

— Скучные вы какие, блатные, — рассуждал по дороге Железяка. — Только и разговору у вас, что про «горло перегрызу» да про «отпусти»… Рассказал бы что-нибудь интересное. Ну, где товары берешь, или кому деньги от рэкета относишь…

Но блатной высокомерно молчал.

— Нет, необразованные вы… Беседу поддержать не умеете. А странно, посидите у нас месяцок и, глядишь, еще как разговоритесь…

— Убью тебя, — зашептал сквозь зубы блатной. — Дай срок, падла…

— Ладно, ладно, двигай, — лейтенант слегка пнул блатного под зад. — Это песня не новая…

* * *

При входе в поселок они увидели, что выстрелы разбудили жителей. Окна во многих домах, несмотря на поздний час, светились.

Некоторые стояли у, калиток и смотрели, как милиционеры загружали в автомобиль ящики, которые нашли в сарае. Увидев голого блатного, которого по центральной улице конвоировал милиционер — в одной руке сигарета, вторая в кармане, жители попятились в глубь дворов.

— Ты там срам-то прикрыл? — спросил Железяка. — А то мирных граждан напугаешь.

Так они дошли до «воронка», где лейтенант сдал задержанного операм:

— Обыщите его получше, — с деланной серьезностью приказал он. — Мало ли что.

— Взял все-таки! — восхищенно заметил один — А я уж думал, ушел…

И они привычно пригнув блатного, впихнули его в машину. -

Железяка прошел к сарайчику: — Сержант, чего там?

— Да как обычно. Дефицит! Кофе, сыр, масло, консервы…

— Вот, сержант, объясни ты мне, — Железяка присел на край ящика. — В обеденный перерыв я по магазинам бегу. Живу один, жрать дома вечно нечего. А продукты эти вижу только по ночам. Что ни обыск, то красота и ресторан, праздник гурмана. Вот мы их по описи обратно в торг сдаем, а на следующую ночь они опять тут где-нибудь. Отчего так?

— Диалектика, лейтенант. Но ты лучше об этом не задумывайся…

— Ну ладно, заканчивайте тут, а я пошел. Спать охота… Железяка отошел и, как бы что-то вспомнив, повернулся опять:

— Слушай, а кто там на ведро наткнулся?

— На ведро-то? А это Краснов.

— Это который про племянника рассказывал? Ну, пьяным машину угнал у него…

— Он, а что?

— Да ничего, выговор завтра сделаю. Из-за него стрельба поднялась, один чуть с крыши не порушился. А все из-за такого придурка… Ладно, пока.

Тут как раз из дома вывели лялек, которые по обыкновению визгливо голосили, что они не из таких, и вообще, по какому праву?

Визгливость голосов Железяке не понравилась. Как-то особенно гадко звучали они в серевшей уже ночи.

И тут очень кстати подвернулся красивый и мощный крапивный куст.

Железяка по-деловому выдрал из него середину и мощным веником стеганул всю троицу по голым ногам с чуть прикрытыми юбчонками соблазнительными, верткими попками:.

— А ну в машину, кошелки! — залихватски велел он. — А то запорю за блядство!

Девки завизжали еще пуще и начали материться.

— Оборзели? — удивился лейтенант. — В машину сказал!

И начал хлестать их всерьез.

Те сначала бросились было в рассыпную, но натолкнулись на ржущих оперативников. Все так же визжа, они стали убегать от Железяки, но тот их преследовал с некоторым внутренним ликованием и весельем:

— Эх, ночка задалась! Хоть крапивой вас, а достану, пакостницы!

Мирные жители безмолвно наблюдали за экстравагантной сценой.

* * *

Петро и Зяме велено было отправляться на разборку в ранние предутренние часы, но они презрели дисциплину и пошло проспали. Жили они вдвоем в небольшой квартирке из двух комнат, которую снимали у честных тружеников. Из них двоих Зяма выглядел поприличнее, поэтому полгода назад снимал квартиру именно он.

Удивляла наивность и жадность владельцев. Методика была предельно проста: из газеты взяли первое попавшееся объявление о том, что де «СДАМ КВАРТИРУ». Зяма подъехал на машине, поговорил с владельцами, предложил цену раза в два выше, чем тогда бытовали в городе. Владельцы — пожилая супружеская чета, то, что надо для такого облапошивания, — онемели от неожиданно подвалившего счастья и весомой прибавки к пенсиям. Они, конечно, еще пытались хорохориться, ставили какие-то условия: с мебелью обращаться уважительно, цветы поливать, деньги чтобы ежемесячно, 25-го…

Зяма легко со всем соглашался, кивал важно, признавался, что девушек с коллегой они водить не станут, они тут в длительной командировке, из Куйбышева приехали, работы очень много, а жилье им завод оплачивает…

Он, не заботясь хотя бы о приблизительной достоверности, нес полную ахинею, потому что хозяева прочно сидели на крючке и его не слушали, а мысленно тратили предложенные деньги. Словом, разговор вышел легким.

Зяма сам вызвался внести деньги на месяц вперед, совал им свой фальшивый паспорт, те вежливо отказывались: «Мы вам доверяем…» Деньги, впрочем, взяли.

Вместе с мужем подъехали в бедненькую, но аккуратненькую квартирку, осмотрелись. Зяма получил ключи, поулыбался на рассказы хозяина о том, что дети разъехались, а им со старухой много ли надо…

Тем же вечером Петро сменил замок. Словом, квартирку хозяева сдали так, как иные сдавали Измаил.

Один разок хозяева пытались рыпнуться, когда поняли, что денег им никто платить не собирается и цветы, скорее всего, не политы, но тут на авансцену вышел Петро, блестя золотыми зубами и демонстрируя руки в наколках. Он по-зековски орал, брызгая слюной, топорщил пальцы, целя хозяину в глаза и сильно тыкал его кулаком в грудь:

— Если ты, сука, еще раз сунешься, понял? Хоть слово еще, ветошь старая, бабу твою на куски порежу! Кишки тебе на табуретку намотаю и заставлю с ней вокруг стола бегать! Ты понял, падла? Дорогу сюда забудь! А если ментам стукнешь, то тебе вообще не жить! И выродков твоих в городах найду, всех под ноль вырежу!..

Хозяева, естественно, в милицию обратиться побоялись, помыкались да и махнули рукой. Авось, как-нибудь все само рассосется.

Жили, правда, после этого боязливо, в темное время суток на улицу ни ногой.

Квартирка за это время перестала быть чистенькой, облезла и заросла всяким мусором, бутылками. Кухня превратилась в мусорный контейнер.

Но блатным это было без интереса. Время они проводили может и не очень весело, но с удовольствием для себя. Выходили в рестораны, дома тоже пили. По временам выполняли поручения Близнецов и получали за это деньги. Поручения были однотипные: то одного припугнуть, то другого. То ту торговую точку разрушить до основания, то эту… Все эти занятия смазывались в

воспоминаниях или не держались там вовсе. Точно так же спустя день, они и думать забыли о какой-то сучонке, которую тоже «припугнули». Работа есть работа:..

Отдохновение они находили друг в друге. Прийдя в какой-то момент к ортодоксальному гомосексуализму, они образовали устойчивую семейную пару со всеми присущими семье штучками. Со скандалами, ревностью, разборками типа «куда деньги делись?» и отчасти нежностями. Правда, довольно-неуклюжими и грубоватыми, за которыми, впрочем, иной певец однополой любви мог бы углядеть истинно мужские добродетели. Все эти тычки, ласковые зуботычины, артикулированная агрессивность

сексуальных игр, — все это составляло основу их простого человеческого счастья.

Из-за этого же они были прекрасными исполнителями любых поручений, поскольку никакая жертва не могла рассчитывать на их не только чисто человеческие слабости, но и вообще на внимание: эта пара была совершенно замкнута на самих себя и непроницаема снаружи. Женщины их не интересовали и скорее вызывали отрицательные ощущения, поскольку в пределах их мировоззрения оказывалось, что «все бабы— суки, а сук надо давить», особи же мужского пола рисковали оказаться в дурной ситуации, когда один партнер решает приревновать другого, отчего тому приходится демонстративно доказывать беспочвенность подозрений.

В этом смысле их жертвам-мужчинам было даже хуже, чем женщинам.

Первым проснулся Зяма. Голова гудела, поскольку вчера был получен аванс, что и отметили коньяком «Наполеон», до которого Зяма был большой охотник. Ему нравился этот конфетный привкус, жесткость напитка, относительная дешевизна и латинские буковки на этикетке. Зяма с трудом разлепил глаза и попытался рассмотреть, сколько времени.

— Петро! — обеспокоенно позвал он. — Эй! — он пихнул товарища в бок, отчего тот забурчал полусонно и завозился на своей половине кровати. — Проснись, падла! Мы дело проспали…

— Отвали, поспать дай, — зло ответил Петро, пытаясь перевернуться на другой брк.

— Ты припух что ли, падла? Нам с тобой яйца повыкручивают, если дело не сделаем…

Зяма выпрастал бледные конечности из-под одеяла, вылез из постели и, почесываясь, прошлепал босиком к окну. Приоткрыв занавеску, которую они с Петро никое гда не отдергивали полностью, предпочитая дневному свету электрический, он выглянул на улицу. Как назло, погода была великолепная.

Он надеялся, что, несмотря на не раннее уже утро, народу у ларька будет не много и операцию по запугиванию можно будет провести сейчас. Но отсутствие дождя нарушило и эти планы.

—Слушай, — все так же рассматривая улицу за окном, обратился Зяма к Петро. — Может, завтра сходим? Погодка — класс. Народу будет уйма.

— Пасть заткни, сплю я.

— Да спи… Тюфяк тоже.

Он прошел, зябко поджимая ноги в ванную и начал там шумно плескаться, охая и причитая. Он поливал себе на пульсирующую голову водой из душа и не слышал телефонного звонка, поэтому крупно вздрогнул, когда в ванную ввалился Петро, ошалело вращая налитыми кровью глазами. Заметив, как шарахнулся Зяма, он хрипло рассмеялся:

— Играет очко-то, когда страшно? Это правильно… Подвинь маслы, — он пихнул Зяму от крана и тоже стал споласкивать лицо.

— Лепчик звонил. Ехать надо, а то хана нам… Пожрать там намечи…

— Че ты пихаешься-то, кобел?

— Пошел, сказал! — прикрикнул Петро строго и продолжил умывание.

На завтрак разносолов не было. Позавчерашний хлеб и подсохший плавленый сыр. Запивали, правда, настоящим «Липтоном» — на днях громили палатку и кое-чего захватили, хотя Лепчик постоянно предупреждал, чтобы ничего не брали, а только портили, но на эти предупреждения блатные «клали с прибором» и багажник своей «девятки» набивали регулярно.

В качестве десерта выступил недопитый вчера коньяк. Блатные повеселели и пошли к машине.

Зяма надел ту куртку, которую прихватил в какой-то квартире. Он уж и не помнил, в какой.

Ларек стоял на отшибе, около пожарной каланчи, поэтому пешеходы к нему подходили редко: между остановками, никаких магазинов поблизости нет, сзади парк. Но точка была выгодная: тут было легко припарковаться, легко развернуться в другую сторону, а кроме того работал он круглосуточно. Поэтому не хирел, а напротив, расправлял крылья.

Вначале это был просто столик с прохладительными напитками да жевачкой, потом перекупленный у «Союзпечати» ларек, потом станционарный павильончик. И все это время владелец его исправно отстегивал от выручки Близнецам. А тут вдруг решил еще покруче обосноваться, сделал на перекрестке светящуюся рекламу, к павильончику пристройку соорудил, купил два холодильника, потому что лето, и напитки должны быть холодными.

После этого бросился Близнецам челом бить, дескать, увлекся, подрядчики подвели, потратил много очень. Повремените, а за мной не заржавеет, потом отдам. Короче, сам сунул голову в пасть.

Близнецы, — не сами, конечно, — согласились, но назначили такой процент, что по всему выходило, через месяц или полтора вся торговая точка переходит в их полное владение.

Хозяин тут запаниковал, попытался ссуду взять, занять у кого-нибудь. Но ссуды просто так не давали, а в долг боялись, все уже знали, что Близнецы на это местечко глаз положили.

Поняв, что обложили его плотно, хозяин стал хвататься за соломинки и даже обратился в милицию. Тут с ним вовсе общаться перестали, даже оптовики шарахались от него, как от чумного. Милиция же пообещала охранять и вменила в обязанности патрульной машине к нему заворачивать и проверять — жив ли? Патруль заворачивал регулярно, менты бесплатно брали сигареты и вообще кому что нравится. Хозяин даже как-то вздохнул с облегчением, потому что у патрульных аппетиты были примитивные и вообще люди оказались не в пример приятнее, чем близнецовские бандюги.

Но рано радовался: дурной пример может быть заразителен, и Близнецы совершенно закономерно решили его наказать.

Ну, во-первых, потому что деньги не платит. А во-вторых, потому что подрывает уверенность во всесильности мафии.

Тут и появились Зяма с Петро — как двое из ларца, одинаковы с лица:

— Что, старый хозяин, надо?

— Ребят, проблемы какие? — хозяин наклонился к окошку и получил суховатым остреньким кулачком в глаз. Он отлетел к задней стене и порушил спиной полки с припасами. Сверху на него попадали банки, бутылки, пакетики…

Чего-то подобного он давно ждал. Но уж никак не мог представить, что займутся им вот так, внаглую, среди дня. Однако дверь в павильончик была заперта крепко, на окнах решетки. Никак до него было не добраться. Тут нужен был автоген.

Это блатные и сами поняли, пока кололи стекла и, матерясь, как голодные волки ходили вокруг магазинчика.

— Что, суки, взяли? — вопил хозяин в припадке вызванной шоком отваги, зажимая ладонью кровоточащий глаз. — Сейчас патруль подъедет и сядете у меня!..

— Пока мы сядем, ты сдохнешь! — хорохорились блатные, но оружия у них с собой не было и до хозяина добраться они явно не могли. И товар полноценно попортить тоже. Из всей вылазки получилось полное безобразие и срам, за который, они это знали, отвечать придется по самому высокому счету. Близнецы терпеть не могли, когда их, по их мнению, позорили шестерки.

По улице тем временем сновали машины. Некоторые притормаживали, но останавливаться никто не хотел. Пешеходы, углядев прямо по курсу такие красоты, спешно форсировали проезжую часть и торопились по своим делам по другой стороне улицы.

Но блатные знали, что подленький народец только тут трусит, а добежит до первого мента и заложит их, как, пить дать заложит…

Так что времени было не так много. На все про все минут пятнадцать.

— Ах, сука, — бесновался Петро, тряся ручищами неподатливые решетки. — Упаковался? Думаешь, не доберусь!..

Зяма тем временем пытался достать сквозь разбитые окна сигарет и не порезаться. Но хозяин, заметив маневр, осмелел настолько, что подлетел изнутри коршуном и что есть силы жахнул по алкающей руке палкой. Зяма дернулся, пропорол осколками кожу и завертелся на месте, подвывая от страха — вида своей крови он не переносил.

— Петро, Петро! — хотел жаловаться он, но заметив, что порез пустяковый, вены не задеты, даже опьянел со злости.

— Петро! — дико завопил он, бросаясь к машине. — Дверь ему там подопри чем-нибудь!

А сам уже тянул из багажника канистру с бензином.

— Чего? — не понял Петро стратегического хода.

— Дверь подопри, пидер!

— Ага! — Петро бросился выполнять приказ младшенького, а тот, вихляясь всем телом от тяжести в руке, подплыл к павильончику и стал плескать на его стенки бензин.

— Сейчас ты у меня маму вспомнишь, — приговаривал тон, — Сука, ты у меня будешь знать…

Заметив, что дело пахнет жареным; причем в прямом смысле, хозяин струхнул и заметался по своему магазинчику:

— Ребят, вы что? Вы в своем уме-то? Эй, ребят? Вы чего это задумали-то?

— Ща узнаешь! — визгливо вопил Зяма.-Петро, заводи тачку, он мне руку порезал!

Петре полез в машину, с завистью наблюдая, как его любовничек чиркает спичками.

Пламя лупануло неожиданно сильно, так что Зама отскочил в страхе и бросился к машине. Та сорвалась с места и через секунду скрылась в переулках.

Хозяин носился по магазинчику, как огромная крыса. Он голосил и бился в дверь, которую открыть не мог.

Тут у пожара стали останавливаться машины и кто-то догадался сбегать в пожарную часть.

Пожарные проявили себя как высокие профессионалы: они подъехали меньше чем через минуту и весело залили палаточку сверху до низу. А потом топориками отомкнули дверь и выволокли на свет божий хозяина, на котором ожогов не было, но трясся он здорово.

А еще через сорок минут подъехала милиция.

* * *

Договорились, что Паша уедет утром. Поэтому Ник не слишком торопился: особенно часто мелькать в том районе тоже не следовало. Вообще, выходить на улицу не по делу было теперь Нику заказано.

Сначала его несколько расстроила перспектива просидеть безвылазно в номере всю неделю. Не то, чтобы номер был нехорош, но сидеть взаперти не хотелось, тем более, что погода, кажется, разгуливалась, становилось тепло и хотелось скорее на воздух, когда-нибудь за город, на речку. Костерок, трезвящее купание, впитывание скупого здешнего солнца. Как-то неожиданно для него самого получалось, что поменяв климатический пояс, Ник поменял и пристрастия. В Америке он к солнцу относился спокойно: его там было сколько хочешь и все к твоим услугам. А здесь, где солнечных дней в году три недели, о чем Ник, возможно, и не знал, но помнил подсознательно, солнце в небе рождало внутренний трепет счастья.

А на улицу было нельзя. Кроме того Ник боялся, что Деб с американской настойчивостью и презрением ко всему невозможному каким-то образом выяснит его номер телефона и позвонит.

Ему очень хотелось слышать ее голос. При любом воспоминании о ней он как-то внутренне слабел и в сознание вползала узкой змейкой щемящая тоска. Именно поэтому он и не хотел ей звонить. И не хотел, чтобы звонила она.

Потом, потом, когда все кончится, он ей позвонит, а лучше сразу приедет, объяснит все, все забудет и все вспомнит… Но раскалывать сейчас свое «я» он не имел права.

Его американская жизнь оказалась полноценной, самостоятельной, как круг. Оттуда, из заокеанского далека, казалось, что она вмещает в себя и Россию, и старого друга, и воспоминания, и возможность объединения. Действительность оказалась сложнее, болезненнее. Здешняя жизнь неожиданно приняла столь же самодостаточные и законченные формы. Ну, если не круга, то квадрата. И две эти фигуры не имели никаких точек соприкосновения.

Ник мог находиться либо там, либо здесь. Прекраснодушные иллюзии, что квадрат можно чуточку округлить, а кругу придать несколько неострых углов, остались в прошлом. В том, которое до смерти Сергея.

Чтобы выиграть в предлагаемых обстоятельствах, Ник должен был точно и жестко отнести себя к квадрату и о круге просто забыть. Только тогда брезжила неясная возможность успеха.

Звонок Деб вырвал бы его и погрузил в другие координаты, заставил бы смотреть на людей, как на людей, уважительно относиться к законам и не нарушать правила дорожного движения. А как раз этого Ник позволить себе не мог.

И шикарный номер, хорошая одежда, деньги — все это на самом деле могло иметь право на существование не как его жизнь, а как легенда, «крыша», лишь помогающая завершить его миссию в пределах прямых линий и колючих углов.

Нет, Ник не хотел, чтобы Деб до него дозвонилась. Он старался не разрешать себе даже думать о ней. И случись кому спросить его, кто такая Деб? — Ник без запинки ответил бы, но не так, как раньше, то есть не представляя себе конкретного, очень дорогого

и любимого человека, а как разведчик, которого на проверке легенды, — читай: совершеннейшей мякине, — не проведешь.

Все эти мысли в полусне довольно вяло переваливались у Ника в голове. Вставать было рановато и Ник, предвидя беспокойный день, давал себе поблажку понежиться лишние минутки.

Наконец, Ник услышал требовательный зов желудка. Желудок, в отличии от самого Ника, уже проснулся и хотел есть. Пришлось уважить.

Он заказал завтрак в номер и наслаждался хрустящими простынями, приятным запахом собственного одеколона, терпким кофе. Кофе был восхитителен, удивительное ощущение спокойствия вызывал мягко тянущийся вверх от первой утренней сигареты голубоватый дымок.

Все тело было расслаблено и нега плавно обволакивала его. Глаза опять слипались.

Ник чуть было не заснул вновь.

Но он по опыту знал, что этого допускать нельзя. Сон после пробуждения обеспечивал разбитость на весь день, а она как раз была противопоказана. Как ни приятно в постели, как ни много времени до вечера, надо было вставать.

Ник пружинисто вскочил и занялся обычными утренними упражнениями. Потом принял душ и допил уже остывший кофе;

Одеться он постарался не слишком приметно, на здешний манер — джинсы, рубашку, куртку.

Застегивая молнию и примеривая у зеркала подходящее скучающе-простоватое выражение лица, Ник внутренне улыбнулся своим опасениям, что проведет всю неделю взаперти. Времени-то было мало. А дел впереди — немеряно. Это сегодня можно было понежиться, а дальше все пойдет быстрее. Как музыка на магнитофоне, который «зажевал пленку»: вроде все в порядке, нота за нотой, и вдруг сбой и все быстрее, а ноты все выше, скороговорка, писк, тишина.

«Вот и прогуляемся по городу, — решил про себя Ник. — А заодно и посмотрим, где проведем вечер…»

Все постепенно стало подчиняться привычной схеме: проверка места, где надо было проводить операцию, расчет путей к отступлению, выбор точек обзора, запасные варианты…

Ник прекрасно знал, что подобными мелочами пренебрегать нельзя. Это Наполеон ввязывался в бой, а потом решал, что делать.

Но этот номер и у него проходил лишь до поры до времени.

На всякий случай Ник огляделся: все ли в порядке в номере? Не может ли хоть что-нибудь теперь выдать в нем неамериканца? Окурки только здешние. Грязная посуда собрана на поднос и оставлена на столе — его предупредили не выставлять ее за дверь, как это обычно делается в западных отелях, — воруют чашки. Ник тогда не очень поверил, да и сейчас, рассматривая топорный общепитовский дизайн, украшенный золоченой надписью «ресторан», засомневался, что кто-нибудь позарится на эти потресканные красоты, но оставил, как просили.

Одежда на месте, и только американская, косметика… Впрочем, заметил у телефона листик из блокнота с телефоном и надписью по-русски «аэрофлот», который немедленно скомкал и сунул в карман — выкинуть на улице. И тут заметил свой кипятильник.

Конечно, столь нехитрые переделки мог совершить человек любой национальности. Но если такой инженерный порыв характерен для нормальных русских, то американец или, скажем, европеец, орудующий ножом и отверткой, выглядит несколько странновато.

Жаль было кипятильника, но пришлось потратить время, поставить на место вилку и включить телевизор в сеть. Тот нормально работал. Чашеварочку же пришлось завернуть в пакетик, куда из ведра присовокупить и отрезанную вилку — мусор не выносили.

Это тоже надо выкинуть на улице.

Он еще раз оглядел комнату. Все было в порядке.

Он заглянул в ванную, захватил маленький походный спрей с одеколоном и сунул его в карман. Для пущей убедительности достал из сумки журнал «Премьер» и, раскрыв наугад, положил на тумбочку и кровати и вышел из номера.

* * *

Выкинув лишнее в урну не при выходе из гостиницы, а на одном из перекрестков, Ник шел по спокойным улицам, заглядывал в пустые витрины, которые его больше не удивляли. Народу было мало — рабочее время. Среди прохожих преобладали пожилые люди с сумками.

«Это добытчики еды, — догадался Ник. — Пока все на работе, они ходят по магазинам, стараясь купить что-нибудь… Как это говорится — практичное. Представляю себе, как быстро вымерли бы американцы, если бы были обречены на подобный «шоппинг». И моим не помогли бы все лекции о выживании в экстремальных условиях…»

Вопреки собственным ожиданиям, Ник совсем не жалел своих бывших сограждан. В их жизни для него, не было ничего чрезвычайного: он помнил свою жизнь здесь. Она ничем не отличалась от сегодняшней. И теперь, оглядываясь назад, на все странные периоды своей жизни, он понимал, что счастливым, наверное, можно быть везде. И трудности преодолевать тоже можно везде. В конце концов эти люди, попади они в стерильный американский мир, скорее всего тоже не сумели бы вписаться в него. Им бы и там пришлось выживать — только по-другому. Учиться улыбаться, учиться искать и не терять работу. Кстати, и учиться работать. Даже экономить им пришлось бы учиться. Казалось бы, они умеют это делать прекрасно, но в Америке все по-другому: хочешь получше сэкономить, надо побольше потратить… Он вспомнил, как развеселился, когда услышал в какой-то дурацкой телепередаче заполошное выступление американской феминистки, которая говорила, что в России ужасно тяжелая жизнь и женщинам приходится покупать все в больших упаковках, чтобы свести концы с концами…

Нет, он не драматизировал здешней жизни. Жизнь она и есть жизнь. Но то, с чем столкнулся лично он и его близкие — Сергей и те люди, которые как бы по наследству сделались Нику близки, — это было недопустимо.

Это надо было поправить.

* * *

Ник подошел к «трубе». Днем место не показалось ему ни страшным, ни криминогенным. Играл неплохой джаз уличный оркестр, художники частью продавали свои работы, частью предлагали свои услуги в качестве портретистов.

Тут же продавались сувениры: матрешки, расписанные шахматы, платки, еще какая-то ересь. Надо бы купить что-нибудь Деб и соседям, но сейчас Нику было не до того.

Он внимательно осмотрелся, выбрал место, где судя по всему, можно припарковать машину и откуда легко можно было вырулить как в ту, так и в другую сторону проспекта. Отсюда открывался неплохой вид на толкучку, но ясно было, что «надземная» часть скорее всего интереса не представляет.

Фланируя, Ник спустился в переход.

Это было отличное место для всего: восемь выходов на разные концы площади, бестолочь коридоров, подслеповатый свет редких ламп, спрятанных не в стеклянные, а в жестяные абажуры с узкими прорезями, скупо отпускающими свет. Гвалт нищих, какие-то монашки, визгливо тянущие псалмы и трясущие маленькие картонные иконки перед лицами прохожих, не то призывая к покаянию, не то проклиная… Группки темных личностей, тяготеющих к темноватым местам, как-то непонятно себя вели поскольку ничего не делали, а просто мрачно стояли.

На более или менее светлом месте два боксера-тяжеловеса продавали сосиски с кетчупом и пиво. Около них клубилась небольшая очередь. Воняло туалетом.

«Тут будет не просто, — отметил Ник. — Но сдюжим…»

Он выбрал местечко у лотка с газетами, откуда большая часть перехода просматривалась довольно хорошо, прикинул, как бежать к машине, проделал этот путь не торопясь, но поглядывая на часы: полторы минуты…

«Много, очень много… Но бежать нельзя ни в коем случае, все всполошатся, начнется сутолока… Просто быстро, по-деловому идти. Сэкономлю секунд пятнадцать, но все равно много…»

Он попытался найти столь же удобное место поближе к стоянке, но поиски успехом не увенчались. Там, правда, висел рядок телефонов-автоматов, из которых один по недоразумению работал. К нему стояла очередь человек в семь — удобно, но видно внутренность «трубы» хуже. Ник отметил место, как возможное и запасное.

Выйдя под солнышко, он присмотрел хорошенький проходной двор, на тот случай, если по какой-то причине машиной воспользоваться не удастся или его будут ждать. А ведь могли и ждать. Если жирдяй из кафе решил его заложить, то ждать станут непременно и, скорее всего, именно тут. И как раз сегодня вечером, поэтому проходной дворик казался совершенно не лишним.

Особенно кстати в нем были сложены штабеля ящиков. Проходя, Ник тронул их рукой, те качнулись.

Если придется бежать, то этими ящиками всю погоню можно завалить. Пока они через них перелезут, Ника и след простынет. Очень ему дворик понравился. Милый такой, с чахлыми деревцами, с детской площадочкой, на которой в этот ранний час уже распивали граждане.

Ник еще раз окинул взглядом площадь и неспеша направился обратно в гостиницу: обедать.

* * *

Было около часа дня, когда Ник, стараясь не привлекать к себе ничьего внимания, прошел в подъезд Пашиного дома.

Немного поковырявшись, он все-таки открыл хлипенький замок его квартиры и прошел внутрь.

Квартира без Паши казалась значительно просторней, но зато в ней явственней ощущался запах какой-то неустроенности, отсутствия уюта, а привычный отечественный бедлам так и лез в глаза. Шкаф с отвислыми незакрывающимися дверцами, валяющиеся тут и там на полу заготовки для заклепок и кнопок. В углу собралась немаленькая стопа старых газет. Шторы, задернутые в этот солнечный день, обнаруживали на просвет какие-то потеки и пятна. Продавленый диван, накрытый грязноватой тряпкой, местами обтрепанной, местами засаленной — во всем этом было такое щемящее запустение… Квартирка напоминала заскорузлые башмаки потомственного бомжа: еще вместе с самим бомжем они как-то смотрятся, составляя единое стилистическое целое, но отдельно, снятые, выглядят уже не ботинками.

Заметнее стали какие-то кислые затхлые запахи, тишина вокруг поскрипывала, булькала трубами, шуршала. Узенький солнечный лучик прошивал комнату насквозь, и в нем лениво переваливались крупные яркие пылинки.

Ник постоял немного в прихожей, как бы решая, с чего начать и борясь с чувством безысходности. Непонятно почему, но очутившись в этой квартире, пустой и к нему совершенно безразличной, он ощутил острую тоску и множество нехороших предчувствий. Казалось ему, что квартира от Паши отдыхает и живет своей жизнью, словно больше Пашу внутрь себя не пустит, а его, Ника, чтобы тоже не мешал, спасать в случае чего тоже не будет, выдаст… Не крепость это. Потому что не его, Ника, дом. Да и вообще какой-то ничей не дом. Предательством веяло отовсюду. Предательством и недоброжелательностью.

— Распустилась без Пашки? — вслух спросил Ник у квартирки. Это, конечно, была слабость, но от звука собственного голоса нехорошие предчувствия немного отступили. — Смотри у меня, нажалуюсь, он тебе даст по почкам… Своих не узнаешь. Да и чужих тоже.

Квартирка притаилась, видимо напугавшись. Знала, что крут Паша. Разнесет, не пожалеет.

Заметив перемену в настроении квартирки, Ник удовлетворенно кивнул головой и прикинул, как действовать дальше.

Дел было немного, но упустить ничего было нельзя.

Ник начал с того, что разделся и, ступая босыми ногами по холодным кафельным плиткам, прошел в ванную, где старательно смыл хозяйственным мылом запах своего одеколона и дезодоранта. Затем немного разлохматил перед зеркалом прическу, захватил с полочки перед мутным зеркалом опасную бритву, поставил туда одеколон: возвращаться в отель с запахом мыла нельзя. А бритва должна была пригодиться: он ее приметил еще пару дней назад и положил на нее глаз, заметив, что Паша бреется не ею, а электрическим «Харьковым».

Ник вышел обратно в комнату, где распотрошил бумажный сверток с блеклыми надписями «УНИВЕРМАГ» и достал оттуда заблаговременно приобретенное русское белье и носки.

Сначала он поддался брезгливости и попытался надеть белье ни до чего не дотрагиваясь: повсюду мерещились ему тараканы или, хуже того, вши.

Вшей Ник ненавидел. Даже в Афганистане, где они были практически у всех, он безжалостно от них избавлялся, вместо дезодоранта брызгаясь раз в неделю «Дихлофосом». Тараканов тоже терпеть не мог. Пауков не выносил. К мухам испытывал брезгливость.

Как-то раз даже в энциклопедии вычитал, что страхи эти называются ксенофобией — ужасом перед инородным.

Но какое же это инородное? Ник, славно проснувшись, посмотрел на себя со стороны: чистенький американец не желает загрязнить себя, собираясь немного покопаться в здешней грязи, чуточку эту грязь почистить, но остаться в стороне от вшей, тараканов и мух, потому что они такие неприятные.

«Только без Достоевского, — одернул себя Ник. — Времени мало».

Ник спокойно сел на диван, натянул на себя белье, которое при ближайшем рассмотрении оказалось бельгийским, и стал надевать вчерашние шмотки.

Заложил ли его хозяин кафе? От ответа на этот вопрос должно зависеть его поведение. Если все чисто, то особенно дергаться пока не следует. Но даже если его и ждут, беспокоиться нечего. Он еще очень далеко, не считается опасным, не примелькался.

Как в детской игре «горячо-холодно», Ник пока находился в «холодной» зоне, а значит — практически безопасной. Ситуация изменится, когда станет, «горячо». Вот тогда от него потребуется вся его изобретательность и хитрость. Ну, до этого еще много, времени. Может, целые сутки. А может, если не повезет, и все двое. Хорошо, что дата вылета фиксирована: игра пойдет не

постепенно, а этаким «блицем». Причем противник еще не знает, что с ним играют блиц — пока раскачается, пока приготовится, пока поймет, что к чему…

«Все преимущества пока на моей стороне, — с удовольствием отметил Ник — А раз так, то вперед, красноармеец, пора знакомиться с материальной частью.»

— Ну, жди меня, — велел он квартире и та обреченно согласилась.

На всякий случай, Ник оставил в ванной гореть свет, взял ключи от машины и вышел из квартиры. Из замка ключ вынимался, только если его немного повернуть. Чисто машинально Ник это отметил и, вынув ключ, поправил головку, чтобы стояла строго вертикально. В подъезде никого не было и он спокойно спустился во двор.

«Запорожец» изнутри он никогда не видел. И радости от знакомства не испытал.

На руле залихватскими ушами торчали никелированные ручки, убогость приборной доски поражала. Кресло практически не двигалось. Мало того, в машине не было пристяжного ремня.

Это Ника удивило больше всего. За езду без ремня в Америке запросто могли наложить такой штраф, что в эту сумму укладывалось пять таких машин. А то и лишить прав, что вообще близко к краху всей жизни.

Однако, поколебавшись, Ник решил, что раз ремня нет, можно и не пристегиваться. Все равно он без документов, так что в случае чего неприятностей не избежать! Только эти неприятности самые скромные по сравнению с остальными.

Он вставил ключ в замок и, с замеранием сердца, включил стартер. Тот весело застрекотал, но мотор так и не завелся.

«Ничего, — подумал Ник. — Это бывает. Надо просто чуточку подождать и попробовать снова.»

Он закурил и взглянул на часы. Была половина второго. Полчала на дорогу, но надо еще поездить, привыкнуть к движению, научиться пользоваться ручными педалями… И не опоздать к четырем.

— Ну, давай, родной, — вслух попросил он машину. — Я потом тебя подрегулирую, а сейчас не томи. Поехали, а?

Он дернул стартер, и машина, словно откликнувшись на просьбу, завелась.

Нику сразу заложило уши, и в нос ударил явственный запах бензина. На машине, в салоне которой пахнет бензином, ездить нельзя, она может загореться.

Но если надо, то можно и на такой машине.

Ник медленно выжал рукой сцепление, поддал газу и «Запорожец» на удивление легко тронулся с места. Тут надо было держать ухо востро: крутить руль, пока жмешь на газ, не так-то просто так что за удачное начало можно было считать невстречу с липой, что росла на тротуаре.

— Липу мы не тронем, — уговаривал Ник машину. — Зачем нам липа? Тем более в цвету. Пусть растет…

Не выказывая особой прыти и путаясь в скоростях, машина вырулила на улицу и потрусила по направлению к центру.

Ник подивился обыденности происходящего. Вот так, без всякого пафоса, просто, он едет убивать людей. «На войну», как выразился Паша. Мстить за своего друга и его близких.

«Это даже хорошо, что без пафоса, — решил Ник. — Пафос оставим на потом. Вот выпьем в конце с Пашкой, тогда и скажем высокие слова. Если, конечно, язык повернется. А сейчас надо поспокойнее, как на работу».

* * *

Перед тем, как ехать к «трубе», Нику непременно надо было поспеть к вещевому рынку Тот, впрочем, находился по дороге, и Ник еще с утра внимательно изучил карту города,

Ему надо было двигаться таким образом, чтобы и не спешить особенно, и нигде не задерживаться.

Неторопливо стрекоча, Ник двигался в потоке машин, удивляясь, как это они умудряются при полном отсутствии разметки все вместе сразу не стукнуться, тем более, что и ехали все кучей, как попало, словно стая ласточек.

Сам он, пару раз увернувшись от шалых грузовиков, решил быть понаглее и тоже начал шнырять из ряда в ряд, заодно выясняя, какая у «Запорожца» предельная скорость.

Она оказалась невелика. Максимум, который можно было выжать на прямом участке, оказался равен восьмидесяти километрам. Но на восьмидесяти километрах ехать было страшно: машина дрожала всем своим металлическим телом, руль под руками знобило, при торможении сильно вело влево. Кроме того, от тряски с полу стала подниматься вековая пыль, а окошко со стороны водителя то ли заклинило, то ли была какая-то особая хитрость в его открывании, словом, не поддавалось даже на уговоры. Пришлось открутить то, что со стороны пассажира, но легче не стало. В него несло гарью от соседних машин, и грохот в салоне стал такой, что Ник перестал слышать собственный голос.

Скорость пришлось снизить.

«Поправим», — решил про себя Ник.

* * *

Он припарковался у рынка, который помнил мирным, с картошкой и огурцами, весами-уточками, металлическими гирями, бабами из села…

Теперь рынок показался ему просто устрашающим. На небольшом пятачке гужевался народ с тележками, сумками, пакетами. Все прилавки были завешены сверху донизу совершенно фантастическим барахлом, едой с иностранными этикетками, сигаретами, обувью. На земле сидели дядьки, выложив перед собой на тряпочку какую-то почерневшую от времени сантехнику, шайбочки, тройники, патроны для ламп и сами лампы. Один пискляво выкрикивал:

— Сгоревшие лампы, сгоревшие лампы…

Как ни поджимало Ника время, он наклонился к мужику, перед которым высилась горка из обычых лампочек— и все они действительно были сгоревшие.

— Мужик, — недоуменно спросил Ник. — А на фиг они нужны? Они же и правда горелые.

— В том-то и смысл, касатик. Ты на работу ходишь? — ответил вопросом на вопрос мужик, хитро блеснув

пьяноватым наглым взглядом.

— Ну, — неуверенно ответил Ник.

— Вот купи у меня пару ламп. Там целые вывинтишь, эти на место вкрутишь, глядишь и гешефт какой поимеешь.

— Вот это да! — восхитился Ник и двинулся своей дорогой, дивясь прихотливости ума ординарного россиянина. Ему бы в голову такое не пришло.

Рынок кишел, как муравейник в теплый летний день. Ник продирался сквозь толпу, выискивая то, что ему было нужно. Он был уверен, что найдет.

Наконец он попал в ряд, где не было цыганят, попрошаек, каких-то подростков и бесконечных баб с сумками через плечо. Тут продавались вещи подороже. Китайцы торговали аппаратурой, рядом кто-то выкладывал на прилавок вполне приличную на первый взгляд одежду.

«Вот тут и моя гуманитарная помощь», — немного грустно подумал Ник, но останавливаться на этой мысли не стал.

Наконец он набрел на группу кавказцев, торгующих газовыми баллончиками. Вид у них был хмурый и неприветливый.

Ник остановился перед прилавком, разглядывая товар.

— Бери, дарагой, бери! — Затараторил один из продавцов. — Товар хароший, из Германии. Очень нужно по жизни, поверь мне, сам знаю! Ай, как опасно жить стало, просто продыху нет никакого…

Он поводил руками, цокал языком, косил глазом в сторону, словом, напоминал хитрую, но глуповатую птицу. Ник мельком глянул на него:

— А что-нибудь посерьезней есть? — спросил он. Кавказец, оглянувшись вокруг, показал Нику из-под

полы газовый пистолет:

— На пятнадцать метров на повал любого валит. Италия делает. Газовое оружие — очень хорошая вещь. Я сам проверял, стрельнул в корову, а та с копыт. Бери, не пожалеешь…

И он вновь, уже спрятав пистолет, продолжил свою птичью пантомиму.

— Мне нужн ствол, — почти шепотом, наклонившись к продавцу, произнес Ник, глядя eму прямо в глаза. — Не газовый. Платить буду долларами.

— Что-то одет ты как-то… кавказец отвел глаза.

— В следующий раз в бронежилете приду, а сейчас уж как есть..

Кавказцы тем врменем вышли из-за прилавка и разошлись по сторонам от Ника. Двигались они как бы каждый по своим делам, но конечная цель — окружение покупателя, — скоро была достигнута без особого труда.

Тем более, что Ник не делал никаких попыток улизнуть, а все так же спокойно, с ленцой, стоял у прилавка.

— Я один, — так же тихо произнес Ник продавцу. — И я не из милиции.

Продавец отошел в сторону и начал о чем-то совещаться с подельниками на собственном языке.

«Странно как все, — отметил про себя Ник — Тут же всех через одного брать можно, а милиции нет; Эти, наверное, тоже Близнецам отстегивают, значит тоже с ними в замазке — отчего бы их. не положить?»

Наконец к Нику подошел другой кавказец в шикарном кожаном пальто и орлиным профилем:

— Двести пятьдесят, — коротко бросил он. — Макаров. И одна запасная обойма.

— Одной мало, — заметил Ник, и кавказец впервые с интересом посмотрел на него.

— Обойм больше нет. Россыпью по два доллара за штуку. Всего двадцать. Пойдет?

— Пойдет…

— Деньги покажи, — потребовал продавец.

Ник предусмотрительно вынул из кошелька деньги — около трехсот. Их он и показал кавказцу, вынув из кармана куртки. Тот остался доволен, подозвал к себе двоих, залопотал что-то, указывая на Ника. Потом вернулся к нему:

— С ними иди, да? Не здесь, да?

— Ствол у них с собой? — спросил Ник и, когда кавказец кивнул, ответил:

— Да.

Двое шли вперед перед Ником уверенно лавируя между людьми. Потом полезли сквозь какую-то щель в заборе и очутились в тихом переулке.

— В подъезд зайдем, — бросил Нику через плечо один из них..

Ник согласно кивнул и на всякий случай оглянулся. За ними никто не шел, видимо понадеялись, что эти двое справятся;

И он вошел за ними в подъезд.

Один из кавказцев быстро повернувшись, направил на Ника пистолет:

— Баксы давай, живо!

— Давай ствол, — спокойно ответил Ник.

— Ты что, уши утром не помыл, как мама велела? Баксы давай, фраер! Все карманы выворачивай! — Кавказец нарочно, вздрючивал себя, вводя в истерическое состояние, продемонстрировать, что он не в себе, что сейчас начнет стрелять…

Все это, или почти это, Ник видел. Видел он и настоящих людей без тормозов. Те не верещали, говорить или кричать было им лень. Они просто стреляли и все.

Мало того, Ник был почти уверен, что произойдет что-то подобное. Он и бритву взял, потому что ничего другого не ожидал. Он даже не рассердился и не раздосадовался. Он точно также, помнится, не обращал внимания на то, что его обвешивали или обсчитывали. Пришел сюда — соблюдай правила.

Но на этот раз он правила соблюдать не собирался. Вернее он сегодня играл по их же подоночьим правилам.

Ник сделал вид, что собирается достать деньги, но вместо долларов выхватил опасную бритву, другой рукой прихватив второго кавказца за шею и пригнув его горло к лезвию. Особенно миндальничать он не собирался, а потому провел бритвой по коже и на грязный пол закапала кровь.

— Деньги что-то потерялись, — оправдываясь, заметил Ник. — Без них придется.

Наступило молчание. Тот, что с пистолетом, никак не мог ожидать от Ника такой прыти. Он просто не знал, что делать. Второй, очевидно слабея в руках у Ника — от страха, а не от потери крови, что-то жалобно запросил на своем языке.

— Вы обратно вдвоем собираетесь, или ты его голову один понесешь? — зло спросил Ник. — Ну, что вылупился, урюк? Не привык, когда не слушаются? Привыкай… Пистолет на пол, медленно. И ногой ко мне.

Кавказец испугался, это было видно. Он медленно положил пистолет на пол и толкнул его ногой в сторону Ника.

Ник, ведя перед собой пленника и ничуть не заботясь о том, что бритва пилит ему горло, подошел к пистолету и, присев синхронно с кавказцем, а того уже ноги не держали, быстро перехватил пистолет в левую руку.

Он направил его на второго, а сам аккуратно вытер бритву о курточку первого и сунул в карман.

— Чего стоим? — удивился он. — Вторая обойма, живенько!

Тот протянул ему вторую обойму и сделал полшага вперед.

— Стой, где стоишь! — прикрикнул Ник. — Бросай сюда. Кавказец послушался и обойма со звонким металлическим стуком упала к ногам Ника. — Хорошо, — отметил Ник, пряча ее в карман.

— Слушай, мы это, просто шутить хотели, — забормотал старший. Второй лежал в ужасе на полу, зажимая рукой порез на шее и, кажется, всхлипывал.

— Ну вот и пошутили, — легко согласился Ник. — Шутка удалась! Пока.

И Ник собрался выйти из подъезда, но старший кавказец все-таки не выдержал и ринулся за ним:

— А деньги?

— Чуть не забыл! — Ник резко развернулся, чего кавказец явно не ожидал. Он готовился напасть на Ника сзади, но просчитался.

Откуда ни возьмись, в пах ему ударила нога, а когда пол начал стремительно приближаться, в переносицу с хрустом врезалось ребро ладони Ника.

В подъезде стало тихо.

«Убил, наверное, — безразлично думал Ник, спокойно выходя в переулок. — От такого удара ломается кость и осколок идет в мозг. А может и выживет. Только зачем? Ну, еще месяцев шесть, ну, год… Все равно убьют. И всех их убьют. Торговля оружием — слишком денежное дело. А потому торговцы оружием живут очень хорошо и очень богато. Но очень недолго.»

Ник знал это в основном по Афганистану. Там тоже сновали такие — то ары, то пакистанцы, то залетал какой-нибудь прапорщик к душманам, со своих складов снабжая их нашим же оружием. Ник долго был в плену и заметил, что жизни всем им отпущено было от силы года полтора. А потом, на первой же крупной партии, их убивали. Не по злобе, а просто чтобы не платить.

Ник сориентировался в переулке и через минуту сидел за рулем «Запорожца».

Карман ему приятно оттягивало оружие. Он проверил механизм. За пистолетом явно ухаживали, он был смазан и в хорошем состоянии.

Ник не очень любил эту модель, но, как он предполагал, «Макаров» у него ненадолго. В ближайшее время у него будет возможность выбрать себе оружие по вкусу. Если, конечно, повезет.

Но на первое время и «Макаров» не плох. Даже очень хорош. Таких много, примелькаться с ним сложно. Конечно, если начнут кавказцев трясти, те его мигом сдадут. Не милиции. Ментам слова не скажут, а вот своим бандюкам еще как настучат.

Только что они смогут сказать? Машины никто из них не видел, а самого Ника хоть описывай, хоть не описывай…

* * *

Место, которое он выбрал для парковки, оказалось удачным. А за время пути он несколько освоился и с мотором, и с коробкой передач, и с педалями. Около «трубы» он оказался задолго до четырех.

Чтобы лишний раз никому не мозолить глаза, Ник открыл крышку мотора и с помощью отвертки немного подтянул крепления на шлангах, проверил свечи и отрегулировал обороты так, чтобы машина могла ехать достаточно быстро. Будет шумновато, и бензин станет уходить в чудовищных количествах, но за скорость этого не жалко.

Будучи человеком осторожным, проверил и колеса. Подкачал одно, надеясь, что влево вело именно из-за него. Надо бы поменять их местами: на передних резина стерлась значительно сильнее, — но оказаться со снятым кслесом в самом интересном месте он не хотел и оттого рисковать не стал. Ничего, покатается и так.

Не заперев дверь, он, ровно без четверти, вышел к «трубе» и закурил «Яву», пачку которой тоже приобрел накануне.

За то время, пока Ника не было, место это несколько изменилось.

Фланирующей публики поубавилось, с нею пропали большинство сувенирщиков и художников. Оркестр, игравший джаз, тоже исчез. На его месте надрывался чем-то нечленораздельным какой-то юнец с гитарой, которому подавали нехотя, слишком истерично он пел.

Несмотря на то, что до сумерек было еще далеко, сюда стекались какие-то темненькие людишки, которые вели себя пока на удивление тихо. Чем-то обменивались. Из рук в руки сновали деньги.

У входа под землю оживленно беседовали пять или шесть немых. К ним подходили молодые ребята, что-то покупали.

«Дилеры, — понял Ник. — Торгуют наркотиками. Вот там идет валютная возня. А что же тогда под землей?»

Он спустился в переход и подошел к выбранному месту. На его беду лоточник уже сворачивал свою лавочку, аккуратно заправляя непроданные газеты и журналы в рюкзак и складывая легкий столик.

Как ни странно, в основном тут торговали цветами. Ник подивился ценам, которые оказались раза в четыре выше американских. За спинами каждой группки хорошеньких цветочниц стояли один-два качка. У тех что-то тоже было на продажу, но что, Ник рассмотреть не сумел. Что-то они предлагали, передавали свертки любителям цветов. Иногда те уходили не только с цветами, но и уводили с собой цветочниц. Механизм был предельно прост: заказчик тыкал кому-нибудь из сутенеров в понравившуюся девчушку, отслюнявливал деньги и брал ту с собой. А то захватывал и пару. Один раз Ник заметил, как девица заупрямилась, но тут же получила от своего благодетеля такого тычка по ребрам, что чудом не свалилась. Взвизгнула тихонько и пошла… Впрочем, подробности Нику были не интересны.

Когда газетчик ушел, Ник оказался на виду. Стоять было нельзя, место, любовно выбранное с утра, прогорело. Он медленно двинулся на запасную точку.

У телефонов все так же стояла очередь. Ник встал в нее и глянул на часы. Было без четверти четыре.

«Хорошо, что очередь еле двигается, — подумал Ник, — Глядишь, и зверь на ловца прибежит. Давай, беги сюда. Ловец уже на месте и не заставляй его ждать…»

— Горя-а-а-чие пирожки! — голосила рядом баба с громадной кастрюлей, стоящей перед ней на хлипкой табуретке. Она размахивала перед собой вилкой, словно дирижировала. — С мя-а-а-сом пирожки! Горя-а-а-чие пирожки!

От кастрюли гадко пахло прогорклым горелым маслом и острым, чтобы прибить запах тухлятинки, фаршем.

Ник понимал, что торгует баба гадостью несусветной, но рот сам собой наполнился слюной.

«Ну, вот, — отметил Ник. — Совсем городской стал, пирожков хочется… Давно не травился.»

Он приказал себе забыть обо всем и сосредоточиться на окружающем.

И сразу, словно кто-то всесильный выключил звук: Ник рассматривал безмолвную сутолоку людей, стремясь в бестолковости обнаружить организующее движение. Надо было просто ждать и смотреть по сторонам.

* * *

Мухин сидел за своим столом в кабинете, который делил еще с тремя следователями, и смотрел в окно.

За окном слегка начинало вечереть, солнце уже било косо, подчеркивая редкие лепные украшения на доме напротив, фактурно подсвечивая деревца на бульваре, пряча в тенек грязь на тротуарах.

Мухин любил это освещение. Он просто смотрел в окно и ни о чем не думал. Надо было писать очередной рапорт, но терять эти короткие минуты затишья не хотелось. Соседние столы пустовали, в комнате стояла непривычная тишина. И даже по коридору никто не топал сапогами, не матерился с задержанными… Природа в этот час, даже преступная ее часть, казалось, отдыхает.

Мухин на время даже перестал быть Железякой. Он довольно печально и неторопливо думал о том, что вот опять остался один, а значит питаться придется всухомятку до тех пор, пока кто-нибудь из старых знакомых не позовет в гости.

Специальных праздников в ближайшее время не предвиделось. Квартиры тоже никто не получал. «Может, день рождения у кого?» — вяло подумал Железяка. Единственная возможность заманить к себе хоть какую-то особь противоположного пола была связана с гостями. На улицах Железяка знакомиться не умел, да и не любил. По ресторанам ходил редко и там знакомиться опасался, четко представляя себе контингент возможных девушек.

Нет, оставались только гости. Все его знакомые уже давно были женаты, у некоторых проклюнулись дети. Но у жен всегда находились незамужние подружки, которые поначалу непременно клевали на такую романтическую профессию, как следователь. Еще им нравилось, что он так одинок и неухожен. Как натуральные «русские женщины», вне зависимости от национальности, они хотели немедленно отправиться за гипотетическим мужем в Сибирь и там страдать, не просто так, а со смыслом.

«Снимались» эти девушки на раз, как зачарованные мыши за гаммельнским крысоловом брели за Железякой в его квартиру, безропотно отдавались и уже утром начинали убираться и стирать.

Все в них, болезных, было хорошо. Только не хватало им терпения. То есть терпение у них конечно было, но не безграничное. И стоило какому-нибудь придурку на резонный вопрос Железяки «Кто там?» начать стрелять через дверь, как они спадали с лица и через некоторое время под благовидным предлогом куда-нибудь исчезали.

И напрасно он пытался объяснить им, что дверь деревянная только со стороны подъезда, а изнутри обита стальным листом в восемь миллиметров толщиной — прострелить его только из гранатомета можно. То ли не верили, то ли боялись гранатомета.

Девушек его, кстати, уголовники не трогали. Только раз, года четыре назад один блатной по кличке Козырь попытался объехать его на козе. Его ребята подстерегли очередную Железякину подружку и, увезя на дачу, позвонили, потребовали отпустить одного из своих, — тот попался по случайности и сидел в КПЗ.

Железяка тогда в переговоры, не вступил, быстренько махнул в тюрьму и, не стесняясь, так уделал задержанного в камере, что тот через час выложил все — и где могут быть, и сколько может быть.

Опергруппы под рукой не было, и Железяка отправился на дачку один. Зашел, как выяснилось, удачно. Под горячую руку пристрелил он тогда четверых вместе с самим Козырем. Арестовал одного. Там все были пьяноваты, а этот даже не проснулся во время пальбы.

Тогда, помнится, его первый раз собирались выгонять из органов, но вступились знакомые, дело спустили на тормозах и из всего приключения неожиданно вышло повышение., по службе, поскольку дело представили так, будто Железяка в одиночку обезвредил преступное формирование.

Тем более, что про девушку стойко молчали все оставшиеся в живых участники приключения. И хотя все знали об истинных причинах, протоколы были чисты, как стакан «Боржоми».

Как ту девушку звали, Железяка, кстати, забыл, но с тех пор его пассии были вне разборок. А девушка, проведя с бандитами ночку, даже не стала к нему за вещами заезжать. Так и уехала в чем была к маме. А ведь ей ничего не сделали, а просто связали да бросили на пол в той же комнате, где пили, да в карты играли.

Железяка про ту историю новеньким не рассказывал, но когда говорил, что им ну совершенно ничего не угрожает, сам понимал, что звучит это как-то неубедительно. Тем более, что на всякий случай все-таки говорил, где лежит пистолет и даже пытался обучить им пользоваться.

Номер с пистолетом действовал безотказно. Как правило после него очередная девушка начинала вздрагивать при каждом скрипе, переставала спать по ночам и спустя неделю-другую съезжала.

* * *

Ник продвинулся за четверть часа до половины очереди и тут в сутолоке подземного перехода заметил некое образующее движение, словно в затхлую лужу влилось новое напористое течение и организовало пространство линейно вдоль себя.

Издалека появилась пара качков, которые с мрачным видом переходили от одного бизнесмена к другому, о чем-то базарили, сверялись с записной книжечкой, ставили отметки в ней, а затем от бизнесмена к ним перекочевывали дензнаки.

Никаких споров или неувязок Ник не заметил и подивился аккуратности и точности организации. Пожалуй, это было первое, что он отметил: работает, как часы. Все остальное как бы могло дать сбой, но в четкости путешествия сборщиков была какая-то чисто природная невозмутимость и поступательность. Они шли так, как солнце может идти от восхода к закату.

Рэкетиры прошли мимо и двинулись дальше по коридору подземного перехода, освещенные тусклым светом ламп.

Нику стало неудобно оглядываться. Он вышел из очереди и прошелся вдоль стены до удобной точки. Теперь он видел их спины. Ник внимательно огляделся: вроде никто их не прикрывал, работали внаглую, не заботясь ни о какой безопасности, как будто им вообще ничего не угрожало.

«А им и вправду ничего не угрожает, — вдруг понял Ник. — Они же всех запугали. Ну задержат их сейчас, и что? В долг давали, а теперь назад берем. И никто не рыпнется, не ляпнет, что это рэкет. Все согласятся: брали, дескать. Пришла пора вернуть. Кошмар какой!»

Просто так стоять у стены и наблюдать за. работой низшего звена мафии было не слишком удобно, поэтому Ник снял трубку неработающего телефона, привалился к стене спиной и продолжал наблюдения, время от времени кивая головой, как будто с кем-то разговаривал. Но не прошло и минуты, как рядом с ним встала девушка и стала искать в кошельке монетку. Она мешала обзору.

Совершенно автоматически прикрыв трубку рукой, Ник подался к ней:

— Он не работает.

— Что? — удивилась девушка.

— Телефон не работает, — пояснил Ник.

— Вы что, издеваетесь? — девушка оскорбленно вскинула бровки.

— Да нет, он правда не работает…

— Вы последняя позвонить? — к девушке приблизился какой-то мужчина в очках.

— Я, — отважно ответила девушка, победно глядя на Ника.

— Вы звонить? — подвалил молодой парень.

Тут Ник понял, что и это место выбрано им не слишком удачно. Пора было уходить, тем более, что сборщики отошли уже достаточно далеко.

Он повесил трубку и пошел за ними.

Девушка за его спиной трубку сняла и некоторое время слушала пустоту. Потом стукнула ладошкой по аппарату и раздраженно крикнула вслед Нику:

— Хулиган! Он же не работает!

Ник, не оборачиваясь, развел руками: я же предупреждал…

* * *

Следить за сборщиками было легко. Ник двигался за ними на расстоянии метров в пять. Когда те останавливались, он тоже останавливался у какого-нибудь ларька. Рассматривал барахло. Иногда покупал что-нибудь. То сигареты, то зажигалку, то жвачку. Один раз пришлось купить букетик гвоздичек, уж очень долго он ошивался у цветочного прилавка.

— Вам завернуть? — девушке хотелось слупить с него заодно и за цветастую бумагу с бантом.

— Нет, не надо, — Ник видел, как сборщики направились к выходу.

— Ну что вы, ведь подарок должен быть красивым! — и девушка сделала Нику «глазки».

— Не надо ничего заворачивать, — жестко и тихо ответил ей Ник, забирая букет. Девушка глянула на него с неожиданным страхом и букет отдала.

Ник вышел как раз вовремя, чтобы увидеть: сборщики подошли к обшарпанным грязным «Жигулям», в которых сидел молодой человек и читал газету. Они сели в салон и начали считать деньги.

Это было кстати. Ник как раз успел завести свою тарахтелку и припарковаться чуть впереди от их машины. В зеркальце заднего вида он мог наблюдать, как в той машине переговаривались, складывали деньги обратно в пакет. Потом сборщики вылезли и, как только «Жигули» включили «поворотник», Ник вырулил из своего ряда и пошел впереди, ожидая, что машина с деньгами сейчас его обгонит.

Не тут-то было. Нарушая все мыслимые правила, «Жигули», улучив момент, развернулись поперек всего транспортного потока и посвистали в другую сторону.

Ник на секунду растерялся, но медлить было нельзя и, рискуя расквасить пару-тройку машин, он повторил маневр, вызвав шквал гудков и мат.

«Хорошо бы ГАИ поблизости не было, — вяло подумал он. — От ГАИ на этой колымаге не уйти…»

Но ГАИ и правда не было. Тогда Ник понял, что потеть от страха времени нет и нажал на газ, рискованно обгоняя, стараясь догнать «Жигули».

На первом же светофоре те оказались через две машины от него. Но когда зажегся зеленый, как на зло, «волга» прямо перед Ником заглохла и пришлось ее круто объезжать и снова мчать в погоню.

Руль на «Запорожце» был чудовищно тугой, а сам он неповоротлив и медлителен. Следя за мелькающей впереди машиной, Ник попутно удивлялся, как на таких автомобилях вообще можно ездить? Он привык окунаться в движение как в сливки. Все эти гидроусилители, пневмоподвески, кондиционеры делали путешествие незаметным. А тут, ухватясь за руль, который все норовил вырваться из рук, и стараясь ни в кого не въехать… Нет, это страна героев.

Тут Нику показалось, что «Жигули» заметили слежку, потому что резко взяли вправо и встали, как вкопанные.

Перестроиться он не успел и движение протащило его еще метров пятьдесят, прежде чем удалось припарковаться.

Ник сидел в машине, соображая, чем себя выдал и поглядывал в зеркальце.

Водитель в «Жигулях» вел себя совершенно спокойно. Он выключил мотор и опять развернул газету.

— Ага! — сказал Ник машине. — Значит, ждем кого-то. Не дрейфь, малыш! Мы еще заткнем за. пояс Бонн и Клайда. Только бы следующая цель не приехала на «Порше»!

Ник как в воду глядел. К «Жигулям» подрулил не «Порш», но «Додж». Руки опускались. За «Доджем» он угнаться не надеялся.

— Держись, жестянка, — строго приказал он «Запорожцу». — Сейчас мы проверим тебя в деле…

Парень из «Жигулей» выскочил и с поклонцем передал пакет в открытое окошко «Доджа». Там считать не стали. Сунули в сумку и рванули с места.

Ник уже ехал в среднем ряду, когда его легко обошел преследуемый и свернул на трассу, выводящую из города. Подрезая автобус, Ник устремился за ним. Автобус недовольно загудел и замигал фарами.

— Сам знаю, что не прав, — согласился Ник. — Но видно таков мой прогноз по гороскопу на сегодня — правила дорожного движения нарушать… Заплывать за буйки… Играть со спичками…

Ему казалось, что он шутит. Но, как выяснилось позже, гороскоп его действительно был таков.

* * *

Железяка закурил и решил выпить чайку. Он раскрыл тумбу своего стола, где хранил немудреные припасы. В тумбе было одичало и пусто: несколько немытых стаканов, пустая бутылка из-под водки, газетный кулек с сахаром… Железяка проверил: оказалось, один кулек, без сахара. Чай присутствовал только в виде крошек, которые покрывали пожелтевшую от времени газету, постеленную когда-то на полку.

Оставалось проверить столы коллег. Если у одного взять заварки, у другого сахара, а у третьего чего-нибудь пожевать, то все они в целом в обиде не будут.

Железяка уже копался в столе Подугольникова, когда в коридоре раздались шаги. Казалось бы — ну шаги и шаги, что в них особенного? Но Железяка точно знал, это шаги к нему. Поэтому он сел за свой стол и с интересом поглядел на дверь.

Та как раз открылась и в нее заглянул молоденький сержант:

— Лейтенанта Мухина к полковнику! — отчеканил он.

— По какому вопросу? — спросил лейтенант Мухин, вылезая из-за стола.

— Не знаю, — честно ответил сержант.

— Ну, пошли, узнаем, — миролюбиво согласился Железяка и двинулся вслед за сержантом на третий этаж, где сидело начальство.

* * *

Железяке нравился полковник. То есть не как полковник или там, к примеру, как начальство. В этих ипостасях все одинаково плохи. Мухину нравился полковник как явление природы.

Был он здоров неимоверно и в собственном кабинете смотрелся неуместно. Все ему тут было мало: стол, который не мог прикрыть ремня и не доставал до пояса, телефонный аппарат тонул в мощной руке полковника— казалось, что трубку он берет двумя пальцами, чтобы не повредить; голова наполовину скрывала портрет Железного Феликса, который по традиции висел за его спиной.

Особенно хорош полковник был во гневе. В эти минуты Железяка им искренно и самозабвенно любовался.

Но на этот раз полковник был спокоен и не столько устраивал Железяке выволочку, сколько по-отечески журил:

— Присаживайся, боец…

«Значит, еще одно дело навесит, — машинально отметил Мухин, присаживаясь за стол и зачаровано глядя на полковника, который теперь возвышался над ним, как утес. — И, судя по доброму началу, дело — верный висяк…»

— Спасибо. Вызывали?

— Вызывал… Что это ты, страж порядка, вытворяешь? —в голосе появились далекие раскаты грома.

— Так, товарищ полковник, порядок стерегу! — просто ответил Мухин. — По мере сил и, так сказать, способностей, оберегаю честных тружеников от посягательств преступного элемента на их жизнь, здоровье и собственность.

— Оберегаешь, значит?

— Глупо отпираться, работа моя такая, — Мухин развел руками и сделал наивные глаза.

— А что там на взятии Бортняка случилось?

— Бортняка? — лейтенант искренно удивился. — А что это вы о нем-то вспомнили? Ума не приложу… Там как раз все чисто было, прошло гладко, лучше не придумаешь. Все целы, веселы, бандита взяли. А больше ничего и не случилось.

— Ты, Мухин, шутить со мной хочешь? Тебе, может быть, не в органах служить, а на, эстраду идти надо? Ничего себе «лучше не придумаешь», если ты, лично ты разбил лицо совершенно невиновному человеку?

— Воля ваша, но невинных я там не помню. Был какой-то один, но Бортняк пистолет достать хотел, так что не до вежливости было. И вообще, что же это он, невинный такой, делал ночью в гостях у трижды судимого гражданина Бортняка?

— Не зубоскаль. Мало ли кто к кому в гости…

— Нет, позвольте…

— Молчать! Когда! Старший! По званию! Говорит!

Железяка с трудом подавил в себе желание немедленно вскочить и встать совершенно смирно и руки по швам. Голос у полковника ему тоже нравился до самозабвения.

— Вполне уважаемый и порядочный человек. Лучший зубной врач в городе.

— А! Понятно! Бортняку на зоне зубы попортили. Прикус нарушили. А я, значит, арестом пациента дантисту такой гонорар обломал! Извинюсь. А он что же, официальную жалобу на меня подал?

Вопрос о жалобе полковник пропустил мимо ушей, как будто его и не было вовсе.

«Значит, забоялся стоматолог на меня по-настоящему бочку катить, — понял лейтенант. — Наябедничал просто… Полковник, видать, тоже у него клыки свои врачует… А у меня таких проблем нет, вот, значит, и осерчал я на эскулапа.»

— Смотри, лейтенант, как бы до суда дело не дошло, — веско заметил полковник и даже пошевелил значительно пальцем.

— Ну, на суде-то как-нибудь сдюжим. Дайте-ка припомнить… — лейтенант сделал вид, что припоминает. — Ну да! Он же на меня замахнулся. И опергруппа видела. Кого хотите спросите, все подтвердят. Точно… Я помню, дверь с петель, штукатурка сыпется, а тут он на дороге с кулаками.

— Кстати о двери. Вы, конечно, позвонили, представились…

— Конечно! Там участковый еще забавный такой, он кино насмотрелся, как заорет дурным голосом: «Именем закона!» Но те то ли не расслышали, то ли к закону без всякого уважения. Вот и пришлось дверь того… Ну не ночевать же на лестничной площадке?

— А врач говорит, что вы просто так, без звонка вломились.

— Ну, это он наговаривает.

— Наговаривает?

— Наговаривает! Ябеда.

Полковник грузно повернулся к окну, отчего по всей мебели в кабинете прошла мелкая дрожь, как будто начиналось небольшое землетрясение. Посмотрел в окно, пошевелил бровями. Потом, все так же глядя в окно, спросил:

— А собаку ты зачем застрелил?

— Так он и про собаку нажаловался? Интересно… В собаку я сам стрелял. И практически не целился, а попал. Это, на минуточку, не болонка была. И даже не пудель. Там такой пятнистый дог фигурировал… — лейтенант замолчал, подыскивая сравнение. — Вот, с вас размером. Половину комнаты закрыл. За ребят мне страшно стало, покусали бы их.

— Попрошу без сравнений, — заметил полковник. — За ребят, значит, испугался.

— Да уж не за себя. Меня-то собаки любят.

— Дикий тоже на тебя жалуется.

— А вы обращали внимание, как кого поймаем, он тут же жаловаться начинает. А все почему? Времени у них в тюрьме много свободного, вот и начинают выдумывать… Вас это на размышления не наводит?

— Наводит, лейтенант. Только размышления эти не в твою пользу. Потому что в управлении у нас штат большой, а жалоб больше всего именно на тебя.

— Это потому что я задерживаю больше всех.

— Не только. Ты Дикого голым через поселок вел?

— Ну, штаты я с него не снимал. Он сам до этого по крыше тоже не в смокинге прыгал, мошонкой своей опергруппу смущал. А уж когда задержали, пришлось к «воронку» как был проследовать.

Полковник хотел было еще что-то сказать, но лейтенант быстро продолжил:

— Доложу вам, это зрелище было! Но не мог же я ему свои штаны отдать? Представьте, Дикий, к примеру, в штанах, а я — нет. Выходим из леса… Комично получилось бы, органы позорило. Неудобно — офицер милиции все-таки.

— Гражданок крапивой бил?

— Этих потаскушек? Был грех. Только разве это битье? Мне бы волю, я бы их выпорол так, что мало бы не показалось. А это я так просто, помог задержанным проституткам проследовать до транспортного средства. В чисто воспитательных целях.

— Мухин, в то время, как у нас создается правовое государство, твои методы выглядят недопустимыми. Ты подумай об этом. Так и до фашизма дойти можно!

Фразой этой полковник Железяку неожиданно задел. Задел и обидел. Настолько, что он вдруг всерьез завелся:

— Да неужели? А я-то думал, что фашизм — это когда весь город в страхе перед этой мразью живет. Когда кучка подонков совершенно безнаказанно терроризирует население, насилуют посреди дня, убивают, а мы, значит, в роли наблюдателей.

— Ты патетику для собраний оставь, — вздохнул полковник, поскольку понимал, что лейтенант отчасти прав.

— За патетику извините, о методах своих подумаю. Разрешите идти?

Лейтенант начал вставать из-за стола.

— Не разрешаю.

Мухин и так знал, что его сейчас не отпустят. Его в этот кабинет вообще за другим вызывали, поэтому послушно сел и приготовился слушать.

— А как ты, лейтенант, на хазу Дикого вышел? — вдруг спросил полковник.

— Оперативно-розыскная работа, — развел руками Мухин, наивно глядя на полковника.

— Не доверяешь? Ни одного твоего осведомителя у нас в картотеке нет.

— Ну, в картотеку каждый залезть может… Да и осведомителей у меня нет никаких. Все сам… — горестно вздохнул Железяка.

Разговор про осведомителей Мухину очень не понравился. Не то, чтобы он не доверял кому-то конкретно, но ставить своих стукачей под удар в угоду инструкции он не хотел — те и так по лезвию ходили. К чему-то полковник клонил.

Словно в подтверждение этих мыслей, полковник прихлопнул ладонью по столу, отчего телефон невысоко подпрыгнул и жалобно звякнул:

— Сегодня на оперативном совещании, на котором тебя почему-то не было… Кстати, где ты был?

— Да уж не в кино бегал, — довольно желчно ответил Мухин. — Накладные по кирпичу на автобазе проверял.

— И как?

— Хорошо. Треть накладных липовые. Дачи все строят. Думаю, на южное направление в основном отгоняют и там в стройку.

У вас, кстати, где дача?

Полковник с интересом посмотрел на лейтенанта; который глядел на него ясными наивными глазами.

— Мухин, ты вообще думаешь, что говоришь?

— Да нет, это я так… — Мухин отвел глаза. — На всякий случай.

— Н-да… — полковник вновь повернулся к окну и секунду-другую помолчал. — Так вот, на оперативном совещании было решено поручить тебе одно дело. Месяц назад в органы обратился гражданин Коломеец, утверждавший, что какие-то неизвестные ему люди вымогают у него деньги…

— А! — вспомнил Мухин. — Магазинчик у Пожарки. Помню.

— Был магазинчик.

— Не уследили? — удивился лейтенант. — Это зря. Коломеец тот, конечно, сам хорош. Дал бы он показания, повязали бы всех и магазинчик бы на месте остался. Но, помню, затрусил он. А с магазинчиком что?

— Подожгли. С Коломейцем внутри. Слава Богу, от пожарной части там минуту хода пешком, сам-то не пострадал, а магазинчика нету.

— Жаль. Я там сигареты по ночам покупал.

— Теперь днем будешь запасаться. Короче так. Это удар по престижу наших органов. Человек обратился, а эти чмо из районного управления прошляпили.

— Да. Теперь фиг кто к нам обратится.

— А этого допустить нельзя! — полковник сказал это со всей возможной вескостью. — Короче: завтра, ты понял? — завтра! — этих бандитов надо взять.

— А Коломеец что говорит?

— Отгадай.

— Что ничего не видел, и вдруг пожар. Правильно?

— Точно. Но было их двое, на серой «девятке». Вот и все.

— Ну, этого больше чем достаточно! — язвительно заметил Мухин. — Я прям сейчас пойду их арестую.

— Шутишь опять?

— Какие уж тут шутки? «Девяток» этих в городе сотни три. И в большинстве парами на них разъезжают.

— Это твои трудности. На то ты и сыщик. Ступай и помни: это вопрос престижа. Чтобы завтра бандиты были задержаны.

Спорить было совершенно бесполезно. Мухин встал и, внутренне решив ничего не делать по этому делу, даже смирившись с возможным выговором, направился к двери.

— Постой!

Мухин остановился и посмотрел на полковника. Тот все так же смотрел в окно.

— Поймай мне их, Мухин.

— Ладно, — мгновенно переменив решение, просто согласился лейтенант. — Можно идти?

— Ступай.

* * *

Ник довольно хорошо чувствовал любую машину, поэтому не слишком волновался по поводу грохота, который издавал при движении его металлический конь. Гремели подвески, дребезжали дверцы, барабанили инструменты в багажнике. Мотор работал нормально. После превентивных мер и регулировки оборотов «Запорожец» смог не только установить личный рекорд, разогнавшись до ста километров, но на горках прибавлял еще десяточку. Которую, правда, на подъемах трагически терял.

«Додж» однако потерялся где-то в дали, и Ник проклинал себя и тихоходность своего автомобиля.

Вопреки ожиданиям, по трассе ехать было так же тяжело, как в городе. Несмотря на то, что еще не стемнело, Ник постоянно вылезал на полосу встречного движения — разметка и тут отсутствовала. В тех двух рядах, что шли из города, машины двигались, забив все пространство и с одинаковой скоростью километров пятьдесят-шестьдесят. Вправо никто не подавал. Вообще правый ряд был отчего-то свободнее левого и двигался немного быстрее.

Смекнув это, Ник перестроился в него и начал сновать между машинами, не успевая переключать сигналы поворотов. Ему гудели, над ним смеялись. Но он уверенно шел на ста и скорости не сбавлял, оставляя за собой не только тракторы и покосившиеся грузовики, но и вполне полноценные машины..

Ник знал, что «Додж» скорее всего поехал не очень далеко. Поэтому приходилось не только смотреть за движением, но и концентрировать свое внимание на периферийном зрении. Сейчас внутри Ника как бы сидело два человека: один был шофер, который сломя голову мчал вперед, а другой внимательно смотрел по сторонам, не увидит ли на какой-нибудь уводящей в сторону от трассы дорожке переваливающийся «Додж»?.

Вдруг движение в правом ряду застопорилось. Машины неуклюже перестраивались в левый и тащились медленно. В правом же просто стояли.

Проехали улитками с километр, прежде чем Ник, заставлявший себя не дергаться, не понял, что справа машины стоят не просто так. Это оказалась очередь за бензином.

«Господи! — удивился он. — Сколько же тут простоять нужно, чтобы заправиться?»

И тут, словно провоцируя его на проверку, на приборном щитке зажглась веселенькая красная лампочка, предуведомляющая о том, что очень скоро у него кончится бензин.

Такого предательства Ник не ожидал. Ясно было, что день потерян, завтра опять к четырем в «трубу», а потом эта бессмысленная гонка за «Доджем». Весь план рассыпался на части.

Справа как раз показались красные колонки заправки, около которых гужевались люди и толпились люди. И тут сердце Ника возбужденно подпрыгнуло: буквально метрах в двадцати от него из левого ряда вырулил тот самый «Додж» и, презирая условности правил, подъехал к заправке.

Ник, не торопясь, тоже прижался к обочине.

* * *

Лепчик подогнал машину поближе к колонке, перекрыв с нее выезд и, не заботясь ни о чем, грузно вывалился из кабины, разминая уставшие ноги.

К нему тут же устремился патлатый парень в замызганом комбинезоне, что дирижировал потоком машин. Весь его вид, доселе неприступный и нахальный, теперь являл собой угодливость и «чего изволите?»

— Полный бак, — лениво бросил Лепчик и, покуривая, отошел к краю площадки, где принялся расстегивать ширинку.

Подобная наглость и невозможность выехать с заправки волной окатила сомлевших от ожидания автолюбителей. Они полезли из кабин:

— Тебе чего, козел, закон не писан?..

— Безобразие!

— Мы четыре часа на солнцепеке!..

— А ну отгоняй свою тачку, а то…

Лепчик, не переставая струить желтоватую влагу, повернулся к очереди лицом и пошел в сторону самого голосистого.

Парень в комбинезоне зыркнул глазами по сторонам, решая, чью сторону принять, но в руках его уже был шланг и, сунув его в бак «Доджа», он примирительно обратился к очереди:

— Не волнуйтесь, товарищи! Все в порядке! Он занимал, отъезжал просто…

Но унять недовольных было не так просто.

— Ты что, самый козырной? — орал голосистый, приближаясь к Лепчику. — Все правы, а ты правее?..

Ник с интересом наблюдал за сценой и уже с внутренним злорадством предвкушал, как сейчас измордуют шоферы этого пухляка. Но скандалисты как-то рассыпали единый фронт. Кто-то неожиданно залез обратно в машину, кто-то остановился на полпути.

Словом, наступление захлебнулось, оставив авангард — голосистого, — без прикрытия с флангов и тылового обеспечения. Лепчик тем временем потряс концом, скидывая капельки, не торопясь заправил свое богатство обратно в штаны, застегнул молнию и, кивнув грязнуле: «Ты давай, давай, не отвлекайся…» — направился к крикуну:

— Ты чего, флендра? Смерти ищешь?

Лепчик точно знал, что до тех пор, пока его все боятся, он неуязвим. Все эти вопли и возмущения — ничто по сравнению с его наглостью. Поэтому ситуацию надо было «дожать», поставить под свой контроль.

Он тоже заметил, как поредели ряды нападающих, в конце концов оставив его один на один с малохольным крикуном. Это было кстати. Припугнуть надо было всех разом. А для этого наказать было достаточно только одного.

Крикун, почувствовав себя в одиночестве, забеспокоился и сбавил тон, внутренне надеясь, что, может, и пронесет:

— Ну, ты чего? Все четыре часа стоят… Попросил бы толком…

Не вступая в разговор, Лепчик мясистой пятерней толкнул оппонента в лицо.

Горластый, даже не предполагая сопротивляться, послушно отлетел назад и ударился спиной и затылком о чью-то машину:

— Ну ты чего, чего… — забормотал он.

— Глазенки твои повыдавливаю, понял? — Лепчик неспеша приближался к нему, зло щуря маленькие заплывшие глазки. — Ты у меня говно жрать будешь…

Ник потерял интерес к происходящему и решил заняться собственными проблемами. Он снял ногу с тормоза и машина плавно стала скатываться вниз, к колонкам. Остановилась как раз удачно, шланг мог дотянутся.

Его маневр остался незамеченным. Все зачарованно наблюдали за разборкой.

— Ты мне жопу вылизывать будешь, плевки собирать… Лепчик продолжал наступать, а притихший крикун

пятился от него вдоль ряда машин. Водители в них скромно потупливали и отводили глаза. Все как-то разом присмирели, вжались. Страшен был Лепчик. Пугал он их всех.

Чего, собственно, и добивался. Но по опыту он знал, что перебарщивать тоже нельзя. Не ровен час, кто-нибудь не выдержит, полезет на него с монтировкой, и тогда-то уж остальные поддержат — места живого не останется, размажут.

Поэтому он вглубь очереди заходить не стал, а также медленно двинулся к своей машине.

Работник колонки уже ее заправил и тоже наблюдал за драматической сценкой, когда Ник тронул его за плечо:

— Корешок, «Запорожец» заправь. Полный бак… Грязнуля вздрогнул, но, переведя взор на Ника, развеселился:

— Ты что, не в себе, ушастый? Может тебе и в шинку перднуть?

— Литр — доллар, — спокойно ответил Ник и покрутил у того перед носом несколькими банкнотами. — И скоренько давай:

Спешу я.

Работник сразу перестал иронизировать и без слов засунул шланг в бак «Запорожца». Он не мог отвести взгляда от денег и потому не сразу попал.

— Малой, — крикнул он напарнику. — Стекло человеку протри!..

Напарник начал протирать стекло, с удивлением глядя на Ника. Тот быстро отсчитывал деньги за сорок литров. Две новенькие двадцатки с портретом президента Джексона по плавной траектории исчезли в кармане комбинизона.

Лепчик тем временем, не глядя по сторонам и, что характерно, не заплатив, забрался в «Додж» и начал тыкаться на нем туда-сюда, пытаясь развернуться на узком пятачке. Мотор ревел, шины взвизгивали…

— Жаль машинку, — заметил Ник. — Исковеркает движок.

— Так ему и надо, — неожиданно зло ответил работник, тонко сплюнув в сторону. — Подонку.

— Это кто там опять без очереди влез?! — раздалось сзади из очереди.

Ник себя не переоценивал. Лепчиковой удавьей удалью он не отличался и испугать никого не мог, да и не хотел. Но бак уже был полный и, вскочив в машину, он круто развернулся, стараясь вписаться в поток на трассе.

— Смотри, братва, жопорожец подсуетился! — кричали ему вслед водители, а работник, вынув из кармана доллары, зачарованно рассматривал их и, глядя вслед машине Ника, заметил с некоторым оттенком философского восхищения:

— В какое мы все-таки интересное время живем, а, мужики?..

* * *

Ник водил машину лучше Лепчика, но тот был во всем наглее. Если Ник юркал во все дырочки и выскакивал вперед благодаря опыту и отличной координации, Лепчик пер напрополую, словно остальных машин вовсе не существовало. Вокруг него визжали тормоза и гудели сигналы, но Лепчик этого не слышал: окна в «Додже» были закрыты, кондиционер нагнетал в салон прохладный ароматизированный воздух, из динамиков неслась громкая музыка.

У Ника в салоне было серо и туманно от пыли, грохот стоял невообразимый, но теперь, уловив методику движения Лепчика, Ник его из виду не терял. Тот то уносился вперед по встречной полосе, то тормозил. Средняя скорость его была невелика. Ник же ехал равномерно и, если бы поставил перед собой такую цель, легко обошел бы преследуемого. Но он, предпочитал держаться чуть сзади, чтобы не прозевать поворот.

И, как выяснилось, правильно делал. Лепчик вдруг резко затормозил, «Додж» окутался клубами пыли и, перевалившись, двинулся в сторону от трассы по петляющему проселку.

Ник моментально прикинул свои действия. Вплотную за «Доджем», даже если его водитель и не подозревает о слежке, ехать не хотелось. Но чуть дальше Ник разглядел другой проселок, который шел почти параллельно первому. Он предпочел его.

«Запорожец» весело запрыгал по кочкам. Справа пылил «Додж».

Ник довольно хорошо ориентировался в здешних местах. За перелеском, к которому приближался сейчас «Додж», находился залив. Несколько «генеральских», как их называли за большие участки с соснами, дач, пансионат местного комбината металлоконструкций и спортивный комплекс «Динамо», где Ник начинал заниматься спортом.

Место было красивое. На берегу залива в выходные дни летом загорали, приезжая специально из города. Была лодочная станция, небольшое кафе, тир — словом, все те нехитрые развлечения, что обычно встречаются в зоне отдыха средней полосы. Деваться «Доджу» особенно было некуда и Ник не боялся его потерять. Поэтому, когда тот свернул в рощицу, Ник спокойно продолжал ехать своей дорогой, которая углубилась в ивняк.

Двигаться стало труднее. Почва тут была песчаной и запросто можно было подсесть в какую-нибудь яму с перспективой искать трактор, чтобы вытащить машину.

Стараясь не менять скорость, не особенно разгоняться и не тормозить, Ник продвигался вперед до тех пор, пока дорога, наконец, не вывела его на берег. Ивняк остался позади и теперь по берегу Ник быстро приближался к зоне отдыха.

Проехал запертый на замок шлагбаум с «кирпичом» и строгой надписью, что «Машинам на территорию зоны отдыха въезд строго запрещен». Шлагбаум стоял посередине директории, но сама дорога перед ним раздваивалась, огибала препятствие с двух сторон, а затем опять сливалась.

Вот начался перелесок и заборы дач. Ник проехал еще немного вперед, выбирая место для парковки. Удачное нашлось не сразу, но миновав пол-улицы, он развернулся и поставил «Запорожец» под сень развесистой бузины.

Заглушил мотор, вышел, посмотрел. Машина стояла смирно, в глаза не бросалась. Несколько сосен удачно прикрывали ее стволами со всех сторон — если придется уходить, то они скроют Ника на то время, пока он будет садиться за руль, являя собой легкую мишень. Хорошее местечко.

Ник не торопясь прошелся в обратном направлении. Выезжать следовало прямо и налево — через поле к трассе, которую можно было вычислить отсюда по гари и пыли, которые поднимались над ней плотным облаком.

Довольный осмотром, Ник сунул руки в карманы курточки, сжал рукой рукоятку пистолета и пошел, прогуливаясь и посматривая по сторонам.

Впрочем, особенно глазеть не следовало: человек любопытствующий обращает на себя внимание. Да в этом и не было большой необходимости. Следы протекторов ясно указывали, где несколько минут назад проехал «Додж». Не надо было ни наклоняться, ни ковырять палочкой в земле.

Следы вели к пансионату и там сворачивали в покосившиеся ворота.

Ник, насвистывая «Добро пожаловать домой, усталый мальчик», не торопясь вошел на территорию пансионата.

* * *

Железяка вернулся в свой кабинет и без особого интереса стал просматривать тоненькую папочку с делом, которое на него навесил полковник. Это дело было гиблое по всем возможным параметрам.

Свидетельские показания сводились к достоверному факту, что нападавших было двое и путешествовали они на серых «Жигулях». Словесные портреты уже давно ничего не давали: большинство «разъездных шестерок» были на удивление лишены какой бы то ни было индивидуальности. Короткие стрижки, спортивная одежда, борцовская фигура. Если тот или иной персонаж имел особые приметы или просто сильно отличался от усредненного типажа, он либо становился «авторитетом», либо рано или поздно выходил из игры. Некоторые мирно, но большинство с пулей в каком-нибудь жизненно важном органе.

Из вещественных доказательств имелась канистра, которую нападавшие бросили на поле боя. Эксперты проявили чудеса и смогли установить, что канистра была выпущена три года назад Пензенским станкостроительным заводом и хранился в ней очевидно бензин номер 93.

Зная экспертов как облупленных, Железяка мог смело предположить, что в саму канистру они даже не заглядывали и, спросив, какой марки была машина супостатов, предположили наиболее вероятное. Насчет Пензенского завода лейтенанта тоже посещали сомнения, но все это настолько ничего не давало, что не вызывало даже проблеска интереса.

Имелись кое-какие отпечатки пальцев: с одной стороны палатка так и не занялась. Но чьи это отпечатки, сказать было некому. Возможно, местных алкоголиков или еще кого. Их пока отправили в картотеку.

Но даже если по удивительной случайности и окажется— дня через два, три, — что «пальчики» правильные, родные и до боли знакомые, то имена бандитов и их фотографии следствию ничем не помогут. Надо будет их искать, а как в любой игре эта фаза наиболее длительная и неперспективная.

В конечном счете придется действовать старым дедовским способом: ловить какого-нибудь хулиганчика из организации и стрясать с него информацию за отпущение его скромненьких грешков. Не один, так второй расколется, будет лично Железякой выпущен в странствия на зарабатывание более серьезного срока, а на подсказанный адресок выедут оперы с ОМОНом, повяжут голубчиков и в кутузку. Железяке нравились эти слова «кутузка», «тюрьма» и он с удовольствием ими пользовался.

Но можно действовать и по-другому. Сразу обратиться к стукачу и спросить просто, без обиняков: кто палаточку потревожил и где их найти? Тот, если на серьезном крючке, информацию даст. Как не дать? Посажают менты в ту же кутузку. А там тоскливо и скучно. Заложит дружков. Тех опять-таки оперы с ОМОНом повяжут, а за доказательствами дело не станет. «Ваша канистра? Нет? А по почкам? Теперь признали? И теперь не признали? Тогда по печени…» Ну, а тут как раз и «пальчики» вернутся, с ними проблемы никакой. Если, конечно, их. А если не их, то всегда можно смухлевать по маленькой. Эти-то дактилоскопию не изучали, а за что там в заполохе хватались и сами не помнят.

Дело-то для них пустяковое. В сущности — хулиганство. Если бы не некоторый политический аспект, их и искать никто не стал бы, на что и рассчитано. Но тут Близнецы ребят подставили. Может, и сами не предполагали, в какую кучу дерьма влезают, но факт налицо.

Железяка выглянул в окно. Там скоропостижно темнело. Чая уже не хотелось, можно было собираться домой, но там как-то одиноко, тоскливо.

«Займусь быстренько павильончиком, в ночи повяжем шкодников, а там и на боковую, — решил Железяка и потянулся к телефону. — Порадую нашу башню пизанскую. Вот ему как маслицем душу смажем. К утру изловим, и ему радость. Мигом про Дикого и стоматолога забудет, станет любить меня и ставить в пример коллегам по работе…»

Он набрал номер:

— Здравствуйте, Константина будьте добры.

— А кто его спрашивает? — насторожился немолодой женский голос в трубке.

— Василий Горчаков, — назвал Железяка условное имя.

— А его нет. Что-нибудь передать?

Железяка давно приметил, что людей успокаивает, когда называют какое-нибудь конкретное имя. Все товарищи по работе и одноклассники выглядят как-то на удивление расплывчато, и недостоверно, вызывают ненужное раздражение и подозрение, столь же лишнее. А назвал имя — и вот пожалте: все в порядке. Не с каким-то абстрактным голосом дело имеешь, а с вполне конкретным человеком.

Пользовался он именами свободно и с удовольствием.

— А когда он будет? — придавая голосу максимум приличных интонаций спросил Железяка. — Или он все-таки дома? Так вы передайте, что Горчаков звонит, он возьмет трубочку…

«Еще как возьмет», — про себя размышлял лейтенант. — Схватит. Оттого что боится зверски.»

И действительно, на том конце провода произошла небольшая заминка, трубку явно зажимали рукой. Железяка успокоился: значит, на самом деле дома. А то звони ему бесконечно, разыскивай. Глядишь, и не успеть к утру к полковнику с подарком…

Наконец в трубке зазвучал голос Костика:

— Василий?

— Ну, — ответил Железяка. — Ты от кого хоронишься-то? От дружков или с девушкой поругался? Можешь, впрочем не отвечать. Нечего маму беспокоить. Это мама подходила?

— Да.

— Ну вот и хорошо. Значит, статья за беспризорность тебе не грозит. Слушай меня внимательно и молчи. Надо мне узнать, кто сегодня потревожил павильончик у пожарной башни. Территория эта ваша, значит, ваши и действовали. Ты сейчас-то ничего сказать не можешь?

— Нет, — промямлил Костик. — Мимо меня шло… А чего это тебя такая мелочевка вдруг зацепила?

— А вот это не твоего ума дело. Знаешь, как мне первая жена говорила: твои друзья — это мои друзья, твои деньги это мои деньги. Мои проблемы — это твои проблемы.

— Это я давно понял.

— Ну, значит, в путь. В полночь встретимся у рынка.

— Ага…

— У рынка, уловил? Где я тебе говорил. — Да помню я, помню…

— Вот и хорошо. И убери из голоса эти недовольные интонации. За тебя же беспокоюсь.

— Ладно, — Костика явно тяготил разговор. — Пока.

— Костик, — не сдавался Железяка. — Слушай, а день рождения у тебя когда?

— Тебе-то что? Ну, в сентябре…

— Хорошо. Подарочек тебе какой-нибудь приготовлю…

— Вот уж этого не надо, — взорвался Костик. — Знаю я ваши подарочки. Самый лучший — телефон мой забудь. А записную книжку потеряй.

. — Эх, Костик, — добродушно проговорил Железяка, прикуривая. — Не ведаешь, о чем просишь. Если все так и случится, то заметут тебя месяца через два и пойдешь ты тянуть непопулярный и, прямо скажем, позорный срок года три. Тебе этого надо?

— Не надо.

— Вот и не возникай.

Тут Железяка что-то услышал каким-то неправильным средним ухом. Чьи-то, почти неразличимые шаги какое-то время назад шли по коридору, но теперь он заметил, что они стихли. Без хлопка двери. Стихли и все. Человек тот просто остановился в коридоре, а зачем?

Железяка попытался припомнить, называл ли он Костика по имени с тех пор, как стихли эти шаги, но не вспомнил.

— Подожди-ка, — сказал он в трубку, а сам плавно выпрастался из-за стола и бесшумно подошел к двери.

За дверью была тишина. Вообще-то в помещении вот так нервничать не стоило, однако Железяка все-таки положил правую руку в карман к пистолету и, распахнув дверь, выглянул в коридор.

Тот был девственно пуст.

Но это Железяку ни в чем не убедило. Он вернулся к телефону:

— Слушай, браток, а у тебя родственники дальние есть? Так, чтобы подальше.

— В Австралии тетка троюродная… А что?

— Нет, это далековато. Ты чего, дитя что ли? Вот, Костик, умом ты не блещешь, да тебе и необязательно. Но о собственной-то шкуре хоть разок побеспокоился?

— Да в чем дело-то? — забеспокоился Костик и начал проявлять наконец неподдельный интерес к разговору. — Ты чего, знаешь чего-нибудь?

— Мне и знать нечего. Но рано или поздно проколешься ты. Либо со мной, либо дружки твои тебя под мокрятень подведут. И тогда уж я тебя покрывать не стану.

Лейтенант сел поудобнее с прозрачным желанием немного с Костиком поболтать. Обычно на это ни времени, ни желания у Железяки не было. Но, в сущности, Костик ему был даже немного симпатичен: большой такой, трусливый… Но не злой. Такие долго в криминальной среде не живут.

— Ты хоть на секундочку думал, куда тебе деваться, если вдруг припечет?

— Ну, думал… — Неуверенно промямлил Костик, хотя ясно было, что врет. — У меня бабушкина сестра…

— Да нет, мне это не интересно, — прервал его Железяка. — От меня ты все равно не спрячешься. Я же многолик, как всякий слуга закона. Я тебя и в Австралии достану, только лицо у меня будет загорелое, форма другая и права твои я тебе прочитаю на чужом языке. А вот от своих качков ты куда помчишь? К бабушке? На недельку? Попишут тебя, дурачок, попишут…

— Да ты чего мне нервы треплешь? — взорвался Костик, но по голосу было слышно, что забоялся он вдруг серьезно. — Чего я делать-то должен?

— Подумать, — менторски изрек лейтенант. — Головой. Тебе, Костик, надо из этого города съезжать. Не торопясь, всем сказать, что к бабке, на недельку. Заболела-де. И не в тот момент, когда земля заполыхает, а заранее.

— Это когда? — спросил вдруг Костик.

Железяка задумался. В сущности, он тут сам себя подставлял. Остаться без осведомителя в близнецовской организации было глупо. У него была еще парочка, но те даже по сравнению с Костиком оказывались глупыми, да и помельче. Однако он знал, что у каждого агента есть свой срок службы, срок годности и за ними — предел.

— Я думаю, что скоро. Близнецы уже наверняка просекли, что кто-то стучит. И начнут они проверять. А когда проверять начнут, долго не протянешь. Рано или поздно — проколешься. Мы с тобой, Костик, — вдруг решил Железяка. — Мы с тобой сегодня в последний раз встречаемся. Жаль, конечно. Но ты жди, глупостей не делай, беды на себя не навлекай. В течение следующей недели кто-нибудь тебе обязательно какую-нибудь лакомую дезуху предложит…

— Почему мне? — вконец испугался Костик.

— Да не тебе… Всем будут что-нибудь подобное случайно сообщать. И ждать. На чью я кляну, тому, значит, не повезло. Так вот, дезуху эту ты мне обязательно сообщи. Сам. Чтобы я от случайности смог тебя прикрыть. Потом выжидаешь Дней десять и как бы в отпуск. К бабке. Пару раз сам оттуда своим позвони. Лепчику тому же. Скажешь, что бабке хуже, задерживаешься… А сам пока спокойненько еще куда-нибудь переезжай, работать устраивайся… И помни мою доброту.

— Ни фига себе добродетель! — возмутился Костик. — Я тут случайно узнаю, что мне не сегодня завтра Тупым ножом начнут горло пилить, а он еще о доброте! Спасибо! Вот спасибо-то!

— Дурак ты, Костик. И дуростью своей уже меня достал. Все. В полночь. До встречи.

— Пока, — обескураженно начал говорить Костик, но Железяка уже бросил трубку на аппарат и с удовольствием потянулся. Времени до полночи было еще хоть пруд пруди, писаниной заниматься не хотелось, а желудок давал о себе знать.

Но на этот раз дом представлялся менее негостеприимным. Да и в магазин Надо было заглянуть, посмотреть, может, продуктов подкупить, сахара там, рожков, фарша, если он, паче чаяния, есть в этот, уже поздний час.

Когда Железяка подходил к подъезду своего дома, уже отягощенный сумками с тем, на что ушли почти все деньги, и планировал нехитрый ужин, в котором соленые огурчики и картошечка с разварки удачно монтировались с рюмочкой водки и котлетками, любовно слепленными собственными ладошками, ему издалека почудилось, что кто-то за ним следит. Но чувство это так мощно заглушалось зовом желудка, что, блеснув, словно плотвичка бочком на вечерней глади реки, было сметено рябью, потерялось в помехах.

Свою роль в этом минутном досадном небрежении сыграло то, что ничего серьезного он на сегодняшний момент за собой не чуял и слежку, даже если таковая и была, всерьез не принял. С этими казаками-разбойниками он теперь, в зрелом возрасте, сталкивался едва ли не чаще, чем в детстве, и остроту для него эта игра потеряла.

* * *

Человечек в плаще и кепочке, который действительно за Железякой следил, увидев, что тот вошел в свой подъезд, огляделся в поисках телефона-автомата.

С этим добром и раньше было не просто, а теперь-то и вовсе получалась совершеннейшая труба. Однако топтуну повезло: буквально через квартал он заметил облезлую телефонную будку, продуваемую всеми ветрами. Внутри нее висел скромный труженик, на металлическом кожухе которого непогода, вандалы и просто время, которое почти никого не красит, оставили свои царапины и потертости, надписи и пятна грязи.

На удивление инвалид продолжал служить. На месте оказались и диск, и трубка. Вопреки ожиданию трубка могла продемонстрировать гудок. Человечек, все поглядывая себе через плечо на подъезд дома Железяки, набрал номер и, стараясь перекричать уличный шум и помехи, залепетал в трубку:

— Алё, Сема! Это я. Я говорю!

— Да кто это? Ни фига не слыхать. Алё!

— Серый это, Серый! Я это!

— Ну что? Ты откуда звонишь?

— Из автомата я. Он домой ушел.

— Как это — домой? Ну-ка перезвони мне через минут пять… — и в трубке зазвучали короткие гудки.

Серый, пожав плечами, вышел из будки и прошелся по противоположной стороне улицы напротив подъезда Железяки. Тот наблюдал за ним из окна кухни. Он как раз лепил котлетки и забрасывал их на шипящую сковородку, отчего по квартире разливались чарующие запахи и звуки: котлетки шипели в масле и от этого пахли.

«Сущие дети!» — несколько печально подумал Железяка. Он сам регулярно звонил на телефонный узел и за этим автоматом следили особенно. К сожалению, получить санкцию на его постоянное прослушивание Железяке так и не удалось, а заводиться самому не хотелось. Надо было покупать специальный магнитофон, подключаться к линии, тянуть домой воздушку… Словом, мороки слишком много. И главное, что его останавливало, это то, что слушать запись все равно будет некогда: жители микрорайона прознали про такое чудо, как постоянно работающий телефон-автомат, и он почти никогда не пустовал.

Расположен автомат был удачно. Из него хорошо просматривался подъезд дома Железяки, и топтун, если уж был приставлен, непременно разговаривал по нему. Ему как-то не хватало фантазии на то, что сам он тоже виден, как на ладони.

Теперь лейтенант знал, что за ним действительно следили. Значит, все он правильно рассчитал, и Костик больше не боец. Пусть себе уезжает с глаз долой…

Он перевернул котлетки и забросил в кипяток макароны. Близилось заветное.

* * *

Лепчик лихо затормозил на берегу и, заглушив мотор, остался сидеть в машине, ожидая пока вокруг нее улягутся плотные клубы пыли.

Когда пыль рассеялась, из нее показались двое блатных, которые спешили к своему шефу за указаниями. Те не замедлили:

— Кривой! — командовал Лепчик, выковыриваясь из салона. — Машину в гараж поставь…

Он с удовольствием прошелся по травке, потягиваясь и, словно гирю, выжимая пакет с деньгами. Пансионат давно не работал и место это носило все следы запустения: поломаная и поблекшая детская площадка, на которой теперь стоял, дымясь мангал, блочное облезлое здание самого пансионата с наполовину выбитыми, наполовину заколоченными окнами, искореженные местными малолетними хулиганами тенты на пляже…

Территория была замусорена донельзя. Как и в любом в меру одичавшем месте, созерцая, можно было вычленить несколько временных пластов наслоения мусора. Так, наполовину ушедший в землю остов бульдозера очевидно относился еще ко времени строительства пансионата. Он был тут всегда, и долговременность пребывания его в данном месте как-то сгладило шероховатости, примирило эту ржавую корягу с окружающей природой. Кустики курчавились вокруг, травка привольно росла там, где когда-то располагался мотор. В целом бульдозер смотрелся даже и не очень-то чужеродно, вписываясь в ландшафт, как хорошо сработанная скульптура талантливого авангардиста.

От отдыхающих вообще ничего не осталось: их мусор исчез, поглощенный землей. Зато обгорелые руины каких-то складских помещений, относящиеся ко времени, когда пансионат уже стал не по карману комбинату и о нем забыли, возвышались среди молоденькой зелени, а кирпичи и балки, разбросанные по всей территории очень портили вид.

Теперешние жильцы украсили общий фон битыми бутылками, банками из-под пива, обрывками бумаги и окурками.

Лепчик не торопясь вышел на берег. Извилистая тропинка, сквозь кусты черемухи вывела его к пляжу и беседке. Там один из блатных меланхолично накрывал на стол.

— Чего там пожрать есть? — заинтересованно приостановился Лепчик.

— Да ща свининки…

— Достала меня ваша свининка! — неожиданно разъярился Лепчик. — Совсем оборзели! Присосались к подсобке, и только с нее и тянете! Ну-ка быстренько подхватился и погнал на птичку!

Блатной поугрюмел лицом и без всякой надежды на успех пробурчал:

— А может все-таки свининки? Вот она, есть уже, — он неопределенно повел рукой.

— Я сказал, гуся хочу, понял? Нет, ты понял? — Лёпчик приближался к блатному с таким видом, что тот попятился:

— Ну ладно, ладно… Сейчас сгоняю. Машину можно взять?

— Хрен тебе, а не машину, — Лепчик был непримирим. — Ножками побежишь. Машину ему!..

Лепчик продолжал спускаться к берегу, а блатной печально побрел в другую сторону.

К небольшому пирсу была пришвартована красавица яхта. Лепчик в какой-то момент решил жить в пансионате, но там было как-то гулко и страшно. Он тщательно обследовал все помещение и пришел к выводу, что жить там вообще невозможно. Но место ему нравилось, а тут как раз подвернулась яхточка. Близнецам она досталась путем неведомым, но не пострадала ничуть. Плавать на ней никто не умел, и ее поставили пока на прикол у пансионата — в излучине ее никому не было видно.

Большая, комфортабельная, — Лепчик от нее просто тащился — в ней до сих пор присутствовал какой-то отсвет невозможной и прекрасной жизни

Он взошел по сходням и, крикнув:

— Эй, Конь! — спустился в кают-компанию.

Конь — нескладный, с лошадиным лицом детина, — зашел следом.

— Пересчитай и в сейф, — бросил ему мешок с деньгами Лепчик. — Мне никто не звонил?

— Косой звякнул. Проблемы там какие-то. Связаться просил, что ли.

— Ладно, пошел отсюда, — Лепчик плюхнулся в кресло у стола. — И пива мне принеси!

Пока Лепчик набирал номер на сотовом телефоне, Конь обернулся с пивом и поставил перед ним граненый стакан со щербинкой и две баночки. Лепчику удалось приучить своих бойцов к мысли, что он из банок пить не любит. Но, когда Конь вышел, он с удовольствием вскрыл баночку и хлебнул прямо из нее.

— Ты меня искал? — без приветствия спросил он, когда на том конце провода сняли трубку.

— Лепчик! — обрадовался Косой. — Все тебе твой человечек набрехал.

— Ты че несешь?

— Железяка по магазинам прошелся и домой пошел. Так что я своему глухарю велю монатки собирать и отчаливать.

— Я тебе отчалю! Пусть у дома торчит. Там выход один?

— Один.

— Вот пусть от него и не отходит, — но сомнение было посеяно. — Ладно, я сейчас перезвоню.

Он еще глотнул пивка и набрал другой номер.

— Вам кого? — там сразу сняли трубку.

— Краснова попросите.

— Минуточку… — и в сторону, громко:

— Краснов! К телефону!

Наступила недолгая пауза, а потом раздался голос:

— Краснов.

— На работе горишь, Краснов, — заметил Лепчик. — Узнал меня-то?

— У тебя что, совсем крыша поехала? Я же тебя просил сюда вообще никогда не звонить…

— Че ты дергаешься? Тоже мне, подвиг разведчика! Ну, накроют тебя и что? Уволят без выходного пособия? Так я тебе работку найду, не ссы.

— Кончай базар. Чего звонишь? Мне говорить неудобно.

— Начальник-то твой домой пошел. И ни с кем не встречался.

— Я сам слышал, как он договаривался. Он уже на два часа ночи опергруппу заказал…

— Это меняет дело. Ладно, не дергайся. Пока. Лепчик бросил трубку и снова набрал номер:

— Косой, пусть следят. И пошли к нему еще двоих, пусть сзади дома встанут.

— На хрена? Там же одна дверь!

— Не твоего ума дело! Я сказал поставить, значит поставь. Он, кстати, хвоста не обнаружил?

— Вроде нет…

— Ну и ладно. Что б глаз с него не спускали до утра.

— Слушай, Лепчик, пидоров-то предупредить надо. А ну как запоют, если их действительно повяжут?.

— Я сам предупрежу.

Лепчик бросил трубку и откинулся в кресле. Собрался было позвонить, но отложил на потом.

— Конь!

— Чего! — крикнул тот откуда-то из глубины яхты.

— Бутерброды есть какие-нибудь? Жрать охота!

— Да там ща Кривой шашлык из свинины делает!

— Ни хрена он не делает. Бутербродов сваргань и мне принеси. А я пока на берег схожу, потренируюсь.

* * *

В это время Ник столкнулся с одним из громил, который выходил понуро из ворот пансионата и мрачно зыркнул в его сторону:

— Тебе чего?

— Не подскажите ли, где тут дача Манукяна? — как можно более дружелюбно и наивно спросил Ник. Манукян был их замполит в Афганистане. Редкостной глупости и нечистоплотности человек. Долго не протянул, но не это важно. Просто в свое время еще в спецшколе, Ника учили, что реальные фамилии настоящих людей, которых когда-либо знал или с которыми был знаком, выглядят достовернее и естественнее различных мифологических Клюквиных, Сидоровых или Оленевых-Манских, выдуманных с налета.

И на этот раз номер удался: громила, хоть и не сделался радушен, но совершенно потерял к Нику всякий интерес:

— Не знаю, — буркнул он и пошел куда-то в сторону шоссе не оглядываясь.

Вообще-то в тылу его оставлять не следовало, но и начинать с него не хотелось. Просто так, чтобы не обрекать себя на лишние неожиданности, Ник немного прошел по сельской улице и сквозь кусты пронаблюдал, как громила удалялся. Тот шел тропкой параллельно шоссе по направлению к стоящим на горизонте строениям.

Ник машинально глянул на часы и прикинул, что раньше чем через тридцать минут этого можно не ждать. «Баба с воза — кобыле легче, — меланхолично подумал он. — В конце концов, со всем преступным миром сразу бороться все-таки утомительно, поэтому сконцентрируемся на главном».

И он вернулся к забору пансионата. В ворота заходить не хотелось, зачем же так сразу? Поддержки с воздуха у него сейчас нет. Поэтому Ник прошел до угла и, прикинув, что с той стороны забора заросли бузины, легко вскарабкался по бетонным плитам.

Наверху он огляделся. Ни на улице, ни на территории никого не было видно, только в одном, чудом сохранившимся от пожара боксе, поблескивал загнанный туда «Додж».

Безлюдье настораживало и заставляло напрягаться. Где враги, пока неизвестно, а Ника приучили тщательно разведывать все интересные места предполагаемого рода.

Оп бесшумно соскользнул в куст бузины и сразу присел на корточки: тихо. Только резко пах кустарник, нагретый за день солнцем. Что-то такое этот летний запах попробовал Нику напомнить, но тот запер ему выход из подсознания. Он сконцентрировался на пространстве вокруг себя и, чуть прикрыв глаза, начал ждать.

Постепенно сознание прояснилось и стало прозрачным, как горный воздух. В нем не было ничего, кроме заброшенного архитектурного строения, территории пансионата, со всеми хитрыми изгибами местности, реки и неких абстрактных единиц врага.

Ник не смог бы объяснить, откуда он это знает, но знал — их около пяти. И еще: там, за зданием, ему невидимая, стоит еще одна мощная и хорошая машина, которую нельзя скидывать со счетов.

Все враги были на берегу и Ника увидеть не могли, но он, все равно пригибаясь, быстро и бесшумно пробежал до здания пансионата и без единой паузы скользнул в выбитое окно.

Внутри пахло запустением, строительным мусором, тоской и фекалиями. Стараясь не наступать на битое стекло, которое устилало пол, и не скрипеть досками, для чего следовало идти, придерживаясь проложенных под ними лаг, которые угадывались по шляпкам гвоздей, Ник плавно вышел из комнаты и попал в полумрак коридора. В гулкой тишине заброшенного строения даже его дыхание вызывало эхо.

Тут он впервые услышал голоса. Он проникали в коридор через разбитые окна другой стороны и при желании можно было бы даже разлечить слова, но этого делать не следовало: единицы врагов должны оставаться анонимными. Это просто преграда, которую надо преодолеть, чтобы достичь цели: вот того толстого, который собирал деньги. Слишком он был упитан для шестерки, а значит предоставлял интерес. Поэтому голоса для Ника сливались в совершеннейший птичий щебет.

Он быстро миновал коридор и шмыгнул по лестнице на второй этаж. Тут тоже было грязно, зато поспокойнее. И все-таки стараясь зазря не шуметь, Ник приблизился к окну и, не таясь, выглянул.

В этом окне еще сохранилось стекло, в котором для наружного наблюдателя отражалось лишь предвечернее яркое западное небо.

Двое уголовников что-то там делали в беседке. Скорее всего готовили еду, рядом дымил мангал. Еще. один подтаскивал вязанку хвороста…

«Где же машина? — удивился Ник. Он так ясно ее чувствовал. — Должна быть…»

И тут он увидел пришвартованную к лодочному пирсу красавицу-яхту. Ник никогда не был большим поклонником морских путешествий. Видимо, в этом его обделила судьба. Но эта яхта ему понравилась совершенно отвлеченно, как, бывает, может понравиться дом, удачно вписанный в ландшафт или, к примеру, скульптура у фонтана.

Впрочем, он отвлекся только на секунду, а потом, почти сразу, яхта стала просто объектом на воде, моторизированным.

На объекте, кстати, мелькала еще одна единица врага. Самого его не было видно, но по тени, падавшей сквозь открытую дверь каюты, Ник смог определить, что тот был один.

«Мало, — отметил про себя Ник. — Где-то должен быть еще один, а то и двое… И, кстати, куда же толстый подевался?»

Он повнимательней осмотрел берег и вскоре толстого обнаружил. Тот, в ярком и диком тут японском кимоно, с толстенькими волосатыми ножками совершал нехитрую китайскую гимнастику, по временам вставляя в нее примитивные и дурацкие, в контексте гимнастики, па из каратэ.

Судя по увлеченности спортсмена, Ник пришел к выводу, что тот проскачет еще минут пять или десять. Значит, время есть.

Правда получалось, что пистолетом пользоваться совсем нельзя. Толстый мог убежать, а гоняться за ним в планы Ника не входило. А вообще было заманчиво: вот этих двоих в беседке он, даже из непристрелянного «Макарова» снял бы за три выстрела. Если повезет, то за два. Этого с хворостом — следующим. Он даже понять не сумел бы, откуда пальба, а только озирался бы или, что того лучше, упал бы на землю и тогда сверху мишень получилась бы совершенно замечательная. Тот, на яхте, непременно к этому моменту высунется. Ник неоднократно обращал внимание, что когда стреляют в другое место, люди зачем-то хотят знать, что происходит. А пистолет к тому времени уже был бы пристрелян и, несмотря на расстояние, получил бы он свою пулю

точнехонько в лоб

Но толстый бы в это время убежал. И Нику пришлось бы за ним гоняться, ловить…

Нет, пистолет не подходил. Если бы у толстого тоже с собой была пушка, то и он повлекся бы на выстрелы, но у него пушки не было. Значит, прыгнет в кусты и ищи ветра в поле… Но можно и без пистолета.

Ник так же плавно спустился на первый этаж, выскочил в окно и спокойно, не торопясь, двинулся к беседке. Он старался выглядеть максимально беззаботно и безопасно.

Шел ровно посередине дороги, чтобы сразу становилось ясно, что пришел он один. Шел с ленцой, как бы прогуливаясь и беспечно поглядывая по сторонам.

Когда он повернул за угол, блатные его заметили, но не сразу. Боковым зрением Ник отметил, что те на мгновение напряглись, но тут же расслабились.

Один из них уже направился было к Нику навстречу, чтобы отшить, но в это время в беседку вошел тот, который таскал хворост. Диспозиция получалась на редкость удачной. Теперь все, что нужно было Нику, это попасть в центр треугольника, вершинами которого были единицы врагов.

Приветливо улыбаясь и старательно щуря как бы в улыбке глаза, Ник все приближался и к ним, и не к ним, а к мангалу, а они совершенно автоматически по волчьей своей привычке обступали его со всех сторон, чтобы один оказался со спины.

— Свининка? — весело спросил Ник, удачно обойдя того, который шел ему навстречу и попав в центр. Глаза он продолжал щурить в бессмысленной улыбке, отлично зная, что наивными их не сделать. В них любой дилетант углядел бы холодный металлический блеск бойца в деле.

— Ты чего сюда приперся? — грубо спросил один из блатных и длинно сплюнул в сторону.

— Да чего вы, ребят? — удивился нелюбезности Ник. — Заплутал я. Дачу тут одну ищу.

— Здесь не дача, — отрезал все тот же и как бы невзначай глянул Нику, за спину.

— Может вы знаете? Манукяна мне дача нужна. Заместителя директора автокомбината…

Блатные видимо решили с ним не связываться:

— Ты знаешь? — спросил главный у того, который приносил хворост.

— Не-а, — протянул он.

— А ты?

Он обратился к тому, что за спиной у Ника, что самому Нику позволило обернуться как бы вслед за вопросом. Третий стоял там, где и надо. «Он первым сейчас будет», — отметил про себя Ник.

Третий-первый покачал головой, не спуская однако с Ника настороженного взгляда.

— Видишь? — примирительно спросил главный. — Не знаем мы. Ступай, откуда пришел.

— А яхта там чья? — Нику надо было, чтобы задний оказался почти вплотную, поэтому он сделал провокационный шаг вперед.

И немедленно почувствовал у себя на плече жилистую лапу заднего и его злобное шипение:

— Ты куда ползешь, ветошь? А ну…

— Да чего вы, ребят?

Ник говорил все так же миролюбиво и как бы удивляясь, а в это время одна его рука плотно прижала кисть заднего к своему плечу, а локоть другой с молниеносной силой вдавился ему в печень.

Нику надо было, что бы тот не закорчился, не закричал, а просто рухнул и все. Со стороны это выглядело, как будто Ник скинул руку нападавшего с плеча, а тот почему-то упал.

Блатные остолбенели.

— Чего это с ним? — опять удивился Ник, поворачиваясь и подставляя блатным спину, а сам склоняясь нзд упавшим.

Сейчас его это не очень интересовало, а интересовало то, что происходит сзади но чисто автоматически он отметил, что печень он блатному порвал. Тот, если еще не умер, то умрет теперь тихо минут через пять-семь.

Что, вообще-то, входило в планы Ника. Миндальничать он не собирался и свидетелей оставлять не хотел.

Он затылком почувствовал, что сейчас кто-то из тех, кто сзади ударит его по голове. Ник сразу распрямился и, перешагнув через тело, очутился лицом к нападавшим:

— Чего это с вашим парнем?

Но те уже наступали и на игры не поддавались. Вот только они до сих пор не могли понять, что имеют дело не с надоедливым дачником, а потому перли тупо и совершенно бесперспективно.

Ник отступал потихоньку по хитрой траектории, пока блатные не оказались на одной линии с ним. Дождавшись момента, он резко пригнулся, словно норовясь схватить первого из нападавших за ноги, и, когда тот автоматически стал наклоняться, растопырив нелепо руки, с небольшим размахом раздробил ему ребром ладони сильно выступавший кадык.

Этот тоже упал совершенно беззвучно и без перспектив на выздоровление.

Последний блатной явно опешил и заозирался. Ему уже очень хотелось позвать на помощь, но он никак не мог признаться себе в серьезности происходящего. Этот малец абсолютно не вселял страха, и третий даже подумал, что с eгo друзьями, может и правда, что случилось.

— Чего это с ними? — неожиданно для себя хриплым голосом спросил он.

— Заболели, наверное, — ответил Ник ровно и сделал к нему небольшой шажок.

И тут блатной понял наконец, что все страшно и стал набирать в грудь воздуха, чтобы закричать, а этого Ник ему позволить не мог. Он совершил какое-то балетное па, подлетел в воздух и, когда с губ блатного уже готов был сорваться первый звук, нога Ника с хрустом врезалась в его переносицу.

Блатного отнесло в кусты и там он тоже затих, булькая кровью, обильно поступающей в носоглотку.

Ник даже подходить к нему не стал. Он знал по опыту, что тот умер, даже не долетев до земли.

— Эх, ребят, намусорили-то вы как! — отчасти для себя, отчасти на случай, если кто вдруг окажется рядом, спокойным тоном произнес Ник: тот, который попал в кусты, наделал много шума. Никто не отозвался.

Надо было убрать тела, чтобы, по крайней мере, сразу не бросались в глаза. Ник огляделся в поисках подходящего места. Лучше всего было бы закинуть всех в разбитое окно первого этажа здания пансионата, но для этого пришлось бы пройти по открытому пространству, хорошо просматривающемуся со всех сторон, а бродить по территории с трупами, да еще три раза туда-сюда, Нику не улыбалось. Кусты у беседки не были достаточно густы. Времени на то, чтобы рассуждать, тоже не было.

Тут Ник почувствовал запах шашлыка. Тот уже подгорал на мангале и оставлять его гореть было нельзя: запахи распространяются быстро и кого-нибудь могла обеспокоить печальная судьба мяса.

Ник вернулся к накрытому столу, снял шампуры с мангала и положил их на одну из тарелок. Потом, решив упростить себе жизнь, затащил трупы в беседку и рассадил их за столом в привольных позах. Общее впечатление портил только последний, с разбитым и залитым яркой кровью лицом.

Стараясь не испачкаться, Ник посадил его на лавочку спиной к дорожке и примостил грудью на ограждение беседки. Голова того очень естественно, словно в минутной усталости, облокотилась на столб. Сзади выглядело достоверно, но с другой стороны из кровавого месива безостановочно длинной вожжей до земли сползала густеющая кровь. Ник понадеялся, что с другой стороны никто рассматривать не станет.

Но на этом уборка не закончилась. Приученный к внимательности и аккуратности, к тому, что называлось «искусством чистой комнаты», Ник еще раз пристально осмотрелся.

«Искусство чистой комнаты» сводилось к тому, чтобы, войдя в любое пространство и совершив там любые действия, по окончании их совершенно ликвидировать все следы своего пребывания. Если речь шла об обыске, следовало разложить все так, как оно и лежало, открыть книгу на той странице, на которой она была открыта, носовой платок опять заложить под подушку, а самой подушке вернуть первоначальную форму с характерной вмятиной, к примеру, посередине.

В данном случае Ник не собирался скрывать какие-то улики, а просто хотел создать наиболее достоверную картину на первый взгляд. На утоптанной площадке следов борьбы не было заметно, пока Ник убивал этих людей, он ничего не перевернул.

Но на земле кое-где остались пятна крови, которые, возможно, в глаза не бросались, но были вполне заметны. И борозды от ног, которые оставили тела, когда Ник волочил их в беседку. Так оставлять не следовало.

Ник набрал в пригоршни теплой пыли пополам с разогретым меленьким речным песком и присыпал подозрительные места, кое-где разравнивая неровности подошвой.

Получилось довольно мило. Конечно, профессионалов его детские ужимки не проведут, но как раз на профессионалов Нику было глубоко плевать: он убирал за собой не от них, а от случайного наблюдателя. И не навсегда, а минут на десять, от силы двадцать. Больший временной лимит ему был не нужен.

Кинув последний взгляд назад, Ник спокойно стал спускаться по тропке вниз, к яхте.

К счастью, ни беседки, ни яхты не было заметно с того пляжика, на котором занимался толстяк.

По дороге Ник глянул на часы. Из графика он не выбился: пока с начала операции, то есть с того момента, как он перелез через забор, прошло восемь минут. Из них пять ушло на наблюдение.

Нику не очень хотелось идти к яхте. Он знал, что там точно есть один человек. Но ничего про других знать не мог, и это его беспокоило. Так может беспокоится настоящий мастер, который вынужден наобум подключать к какому-нибудь прибору блок питания, не зная точно, какое напряжение он выдает. И проверить нельзя. Дилетант бы сунул и посмотрел, а профессионал сует в розетку с внутренним содроганием души: не по правилам это, не так делается… Да времени нет, и приходится вести себя как хазар необразованный, чурка неотесанная, что обидно.

По трапу Ник всходил внутренне совершенно спокойный, готовый ко всему. Рук в карманах не держал: решил для себя, что пистолетом воспользуется только когда уж совсем подопрет, иначе все насмарку.

Заходящее солнце просвечивало яхту насквозь и Ник видел тень того, который был в каюте. Судя по всему, с противоположной стороны дверь была тоже открыта и эта единица врага работала на сквознячке, что-то делала. Ник не мог различить что именно, да его это и не интересовало. Важно было, что враг там не сидит, а стоит, склонившись над столом.

Конь не слышал, как Ник поднялся на борт. Он, ловко орудуя двумя блестящими тесаками, кромсал на бутерброды хлеб, ветчину, сыр. В такт движениям и время от времени отправляя себе в рот особенно лакомый кусочек, он напевал что-то веселенькое:

«У моей мадонны глаза бездонны, у моей мадонны гибкий стан…»

Ник слышал с палубы его бубнение, но не двинулся сразу к двери, а пошел в другую сторону, обходя палубой яхту со стороны носовой части. Яхта казалась безлюдной. Ничто не предупреждало об опасности.

Ник вышел на солнечную сторону и стал, не слишком таясь, но и стараясь зря не шуметь, двигаться к открытой двери.

Погода стояла тихая, теплая. Река ласково плескалась о борт, противоположный берег уже вечерне темнел, а тут был еще день. С легким стрекотом на поручень села примитивная синенькая речная стрекоза и замерла.

В любой другой момент Ник отдался бы этому неброскому великолепию средней полосы, но сейчас он его просто не замечал. Он замечал только опасности и безопасности: стрекоза, к примеру, опасностью не была, и солнце было безопасностью, поскольку он теперь подходил к двери с его стороны, а значит сам он противника будет видеть как на ладони, а того солнце станет слепить. Обо всем этом он даже не думал, это как-то само собой подразумевалось, словно какая-то часть мозга моделировала необходимый план.

* * *

Конь увидел тень и от неожиданности отпрянул от стола, сжимая в каждой руке по тесаку. Кто-то стоял в дверях, причем не со стороны трапа, а с другой.

— Привет, — спокойно сказал Ник. — Слушай, я тут дачу ищу…

Ошибка, которую Ник допустил, была проста: Конь его действительно почти не видел, и самим появлением на яхте незнакомого человека, который неизвестно, как сюда попал — был напуган. Если бы Ник просунулся в другую дверь и позволил Коню себя рассмотреть, тот скорее всего не забеспокоился бы и неприятностей не доставил, но тут он чутьем уразумел подвох и на

дружелюбный тон, которым было Ник начал задавать невинный вопрос, не клюнул, а без всякого вступления совершил ножом выпад в сторону человека, темным пятном стоящего в двери.

Ник заметил выпад и без труда отклонился, попутно ногой сильно ударив Коня по вынесенной вперед руке с ножом, отчего

лезвие с искрами врезалось в металлическую переборку и, вырвавшись из пальцев, тесак полетел на пол.

— Ты чего, браток? — опять спокойно проговорил Ник, отступая однако на полшага назад. — А поговорить?

Но говорить Конь не собирался. Он молниеносно перехватил другой нож из левой руки в правую и опять двинулся на Ника, но на этот раз не выставляя его далеко вперед, а держа грамотно, на уровне пояса, чуть отведя лезвие в сторону.

Лезвие блистало на солнце нестерпимо и приковывало к себе взгляд. Но Ник точно знал, что за лезвием следить бессмысленно: следить надо было за глазами нападавшего. Именно они в нужный момент покажут, куда тот действительно целит. Лезвие будет делать обманные движения, а глаза точно укажут Нику цель, и он сможет отразить удар.

— Чего ты нервный такой? — продолжал говорить Ник, медленно отступая на палубу и выжидая удачного положения для удара. Он говорил не для себя и не для противника. Просто, как он знал, слова, совершенно любые, в поединке противника капельку отвлекают, он, сам того не желая, слушает их и понимает, а значит на бой уходят не все его силы. — Я всего-то про дачу спросить, заплутался я, народу никого, вот яхту с берега увидел, зашел по-соседски… Мне бы соли… Но если нет, то я пойду, если нет, то чего же нарываться… И прием такой нелюбезный. Я с вопросом, а на меня с ножиком… Где это ты ножик такой оторвал? Знатный ножик… Немецкий, наверное. Они сталь умеют…

В этот момент Конь стал вылезать следом за Ником на палубу и наступил удачный момент, но пока не для нападения. Просто сейчас Конь не мог по-настоящему нанести удар и Ник воспользовался секундной паузой, чтобы скинуть брезентовую курточку и одним движением намотать ее на левую руку, оставив болтаться часть полы, как тряпку.

Он успел как раз вовремя: Конь тут же сделал очередной выпад, но нож до Ника не достал. Тот выставил вперед обмотанную руку и попытался сделать так, чтобы лезвие пропороло болтающуюся полу. Тогда круговым движением можно было бы лезвие замотать и вырвать оружие, но Конь уловил замысел Ника и быстро отдернул руку.

«Может, его все-таки пристрелить да и дело с концом?» — без всякого интереса подумал Ник, видя как противник готовится к новой атаке.

Теперь они оба были на палубе, но со стороны реки, так что схватку с берега заметить не могли, и Ника это вполне устраивало.

Устраивало его также и то, что блатной вел себя тихо, не орал, на помощь не звал, видимо считая, что и сам справится. С одной стороны это было здорово: тихо. С другой стороны, Ника все-таки интересовало, есть ли кто-нибудь на яхте, а оттого, как противник будет звать, это стало бы совершенно ясно. Он бы извернул голову и кричал как бы в направлении берега, если бы обращался к ним. Но если бы кричал как бы под себя, значит ожидал бы подмоги с яхты. А на подмогу обы