Мустафа не всегда был таким порывистым, если дело касалось женщины. А может, и всегда. Наверно, мне трудно судить в силу нашего родства. Расскажу-ка я лучше об одном эпизоде, и пусть судят мои слушатели.

Это случилось давно. Мустафе было пять лет, мне — десять, нашему среднему брату, Ахмеду, — восемь. К нам в селение из Рабата приехали врачи, чтобы в рамках общенациональной кампании сделать прививки от гриппа. В наш дом они постучались рано утром, еще до восхода солнца. Услышав шум во дворе, мы решили, что почтальон принес письмо от маминого старшего брата, дяди Муньеса, который работал на фабрике в Сале́ и время от времени посылал весточки. Но в следующую секунду мы услышали женский голос. По-городскому выговаривая слова, женщина спрашивала, есть ли кто-нибудь дома. Снедаемые любопытством, мы вскочили с постели. Я был первым, как и положено старшему сыну; за мной — Мустафа. Последним выбрался из-под одеяла осторожный Ахмед. Протирая заспанные глаза, мы высыпали во двор и в лучах восходящего солнца увидели молодую женщину-врача в розовом шелковом хиджабе и опрятном белоснежном халате. Она была очень красивая — высокого роста, с пухлыми губами и высокими скулами, а лицо у нее было совсем светлое, не то что привычные нам обветренные, загорелые лица местных женщин. Не ожидавшие ничего подобного, мы резко остановились и стали на нее таращиться. Теперь, по прошествии лет, я понимаю: мы, верно, выглядели сущими деревенщинами — всклокоченные спросонья, чумазые, с припухшими от дымного очага веками.

Когда следом за нами вышел отец, высокий, суровый, в гандуре до колен, красавица сначала извинилась за столь раннее вторжение, а уж потом пояснила: наш дом — первый с краю, значит, нас и обслужат первыми. С почтением и одновременно с живостью и серьезностью она представилась сама и представила своих спутников. Тот, что справа, бородатый и мрачный, но тоже в белом халате, — ее ассистент; второй, бритый наголо солдат, — водитель медицинского фургона, остановленного прямо напротив нашей хлипкой деревянной калитки.

Отец слушал молча, но я понял: ему неприятно иметь дело с женщиной, представляющей власть.

Доктор, вероятно, почувствовала его неловкость, поскольку сразу стала объяснять, что приехали они из-за гриппа, свирепствующего в регионе, и почему необходимо нас вакцинировать. На собственной руке она показала, как будет делать прививки, и заверила, что управится за несколько минут.

Пока она говорила, ассистент принес из фургона складной стульчик и металлический столик, на котором расположил медицинскую сумку, коробку с инструментами, сифон, металлический лоток, металлический поднос с ватой и тампонами, а также несколько пузырьков.

При виде ряда блестящих игл в запечатанных пластиковых пакетиках Ахмед стал пятиться к дому, но Мустафа опередил его — и появился вновь несколько секунд спустя с подушкой, которую плюхнул на складной стульчик.

— Эта глисса для тебя, — сообщил он доктору.

— Спасибо, малыш, — сказала красавица. Она не ожидала подобного, и ее деловой тон заметно смягчился.

— Я счастлив служить тебе, — возгласил Мустафа и протянул руку: — Можно, я первый?

— Конечно!

Мне, как старшему из сыновей, следовало бы вмешаться и заявить о своем праве первенства во всем, однако на сей раз я рад был уступить.

Когда доктор начала протирать Мустафе руку спиртом, отец откашлялся и с достоинством осведомился, намерена ли она лично делать прививки.

— Разумеется, — спокойно отвечала женщина. — Я ведь здесь единственный врач.

— Да, только… — начал отец, но красавица перебила его:

— Не волнуйтесь, на моем счету тысячи прививок.

Отец помолчал в некоторой нерешительности; было видно, что ситуация ему не по нраву. Еще я заметил, что мой младший братец, всегда такой разговорчивый, теперь притих, не сводит глаз с красавицы в белом халате и ловит каждое ее слово. Когда она велела Мустафе сжать кулак и вонзила иглу в его плоть, он даже не поморщился. Доктор извлекла иглу, положила на крохотную ранку комочек ваты и приклеила пластырь. Мустафа направился ко мне, поскольку ни отец, ни Ахмед не выказывали желания получить прививку. Очень беспокоясь за свое будущее, я встал перед доктором и вытянул руку, точь-в-точь как Мустафа. Прикосновение спиртового тампона показалось ледяным, шприц был точно жало, но все закончилось быстрее, чем я предполагал, — как и обещала красавица.

Оставались отец и Ахмед. Отец нехотя шагнул к металлическому столику, но Мустафа влез впереди него.

— Можно мне еще прививку?

Доктор улыбнулась и охладила его пыл:

— Ты храбрый мальчик, но каждому полагается только одна прививка.

Я стоял у деревянного подоконника, где в беленых жестяных банках мама выращивала мяту, и смотрел, как отцу делают инъекцию. Затем заставили подойти Ахмеда, который все это время предпринимал неудачные попытки спрятаться среди красных и белых олеандров, затенявших наш дворик. Когда под кожу ему проникла игла, он издал вопль, створаживающий кровь. Не успел Ахмед, кусая губы и неся руку на отлете, отойти от доктора, как Мустафа вновь выскочил вперед точно чертик из табакерки.

— Ана моаджаба бик, — с чувством произнес он. Было видно: Мустафу так и тянет к доктору. — Я тебя люблю.

Красавица в изумлении распахнула ресницы, посмотрела на его мягкие темные волосы, на миндалевидные глаза, на пухлые щечки.

— Семели, — произнесла она. — Извини, малыш, что ты сказал?

Мустафа повторил, на сей раз громче, не забыв прижать ручонку к сердцу.

— Ах ты, деточка! — воскликнула польщенная красавица. — И я тебя люблю, хабиби. — Взглянув на отца, она заметила: — У вас очаровательный сынишка.

Отец не ответил.

Доктор улыбнулась нам всем и спросила:

— Еще кто-нибудь есть?

Мустафа бросился в комнату и вернулся с Шакибом, нашим полосатым рыжим котом, отчаянно извивавшимся в его руках. Солдат расхохотался. Доктор улыбнулась и сказала:

— Отпусти его, милый. Кошкам прививки не нужны.

Послушно бросив Шакиба на землю, Мустафа вернулся в дом и принес канарейку в плетеной клетке. Доктор снова покачала головой.

— И птицам прививки не нужны, малыш. — И обратилась к отцу: — Есть еще кто-нибудь в доме?

При бледном утреннем освещении отец казался изнуренным. Взгляд его небольших, глубоко посаженных глаз скользил по нашим лицам, предупреждая: молчите, молчите. Доктору он холодно ответил:

— Никого.

— Разве в вашей семье нет ни одной женщины?

— Нет.

Мы с Ахмедом молча проглотили эту вопиющую ложь, но Мустафа не сумел сдержаться. Выскочив вперед и стиснув ладонь красавицы, он своим высоким звонким голоском выкрикнул:

— Неправда! У нас есть женщины. Мама готовит хелбу на кухне — вот что правда.

Повисла тишина. Ветер пронесся по двору, зашуршал соломой, устилавшей утоптанную землю. Наша ослица Худа стала бить себя хвостом.

— Пожалуйста, пойдите и приведите вашу жену, — сказала доктор. — Прививки от гриппа необходимы всем.

Отец не сдвинулся с места.

— Это противоречит нашему таквлиду, нашим традициям, — твердо сказал он. — Вы должны сделать исключение для женщин.

— Боюсь, в данном случае исключение нельзя сделать ни для кого, — отвечала доктор. — Я выполняю распоряжение столичного министерства.

— Все равно, — возразил отец. — Мы, берберы, живем по своим законам. Это наши горы.

Тут к отцу обратился солдат; как мне показалось, довольно грубо.

— Назовите вашу фамилию! — крикнул он.

Сейчас, подумал я, солдату не поздоровится. Я ожидал вспышки ярости, одной из тех, что были столь характерны для отца. К моему изумлению, отец переступил с ноги на ногу и ответил:

— Хамоу.

— Итак, Хамоу, вы слышали, что сказала доктор? Именем его величества короля, ступайте и приведите жену.

Отец заколебался, мы с Ахмедом таращились друг на друга.

— Именем его величества? — переспросил отец.

— А вы как думали?

К моему удивлению, отец молча кивнул и пошел в дом.

Спустя несколько секунд он вернулся.

— Моя жена не выйдет из дому, — сказал он, глядя в землю.

— Если она не желает выходить по своей воле, — продолжал солдат, — значит, мы выведем ее силой.

Отец вздрогнул. Голос его изменился, он заговорил тоном, какого я у него раньше не слышал.

— Не надо, — произнес он с полной покорностью.

Ахмед закатил глаза, не меньше меня смущенный внезапным умалением нашего грозного родителя. Отец, со своей седеющей бородой и обветренной, темной от загара кожей, вдруг показался нам совсем старым. Он пошел в дом, и мы услышали его голос, снова громкий — отец изливал гнев на маму. Именно тогда я понял: умение верно оценить, кто в конкретной ситуации обладает полномочиями, и есть первый шаг к зрелости.

Вскоре отец вышел. За его спиной пряталась мама. На ней была лучшая ее джеллаба, коричневая с белыми и красными полосками, запястья отяжелены массивными серебряными браслетами, нижняя часть лица скрыта тонкой черной тканью, которую мама удерживала в надлежащем положении уголком рта. Глаза ее округлились от страха; я бросился к ней, чтобы успокоить, и мама крепко стиснула мне руку.

Я оглянулся на отца, но он, оскорбленный, молча отступил на задний план.

— Поздравляю, — с мрачной иронией сказал ему бородатый ассистент. — Не всякий способен быстро усваивать новые правила.

Доктор взяла маму под крылышко.

— Вся процедура займет несколько секунд, — ласково произнесла она.

— Это правда, Ммай, — заверил я. — Тебе не будет больно; ты и не заметишь, как все кончится. Будто комарик укусит.

— Никакой не комарик, — мрачно возразил Ахмед. — Не ври, Хасан, это ужасно больно.

— Совсем не больно, — вмешался Мустафа. — Просто ты, Ахмед, слюнтяй.

— Я не слюнтяй! Придержи язык, малявка!

Стыдясь за наше поведение, мама хотела уже выбранить нас, но тут доктор сказала;

— Вот и все, можете идти.

Потрясенная, мама несколько секунд не верила своим глазам и ушам и вдруг по-девчоночьи рассмеялась от облегчения.

— Вот, я же говорил, — сказал я.

— И я, и я! — снова вмешался Мустафа. — Я тоже говорил!

— Да наградит вас Господь за вашу доброту, — сказала мама и, поколебавшись, смущенно добавила: — Я приготовила сфиндж. Не желаете ли отведать?

— Желает, желает! — закричал Мустафа. — Мамины лепешки самые вкусные в долине, госпожа. Ты должна попробовать.

Доктор засмеялась и сказала:

— У вас прекрасные сыновья.

— Нет, это ты прекрасная, — перебил Мустафа.

— Уймись, Мустафа, как тебе не стыдно! Что это на тебя нашло? Простите его, госпожа. Не ребенок, а наказание: вечно приходится за него краснеть. Он сам не понимает, что говорит.

— Но ведь это правда, разве нет? — защищался Мустафа. — А ты, мама, сама велишь всегда говорить правду.

— Хватит, Мустафа, замолчи, — рассердилась мама. — Ты довольно осрамился. — Мне она сказала: — Принеси нашим гостям воды, Хасан.

Я вернулся с водой, прохладной, потому что мы держали ее в бурдюках из козьей кожи.

— Шукраан, — сказала доктор. — Спасибо.

Мама вынесла лепешки на нашем лучшем терракотовом блюде.

И бросила робкий взгляд на отца.

— Пожалуйста, попробуй, чтобы я знала, достаточно ли они хороши.

Однако отец молча развернулся и скрылся в доме. Чтобы и дальше не смущать маму, доктор взяла одну лепешку, откусила кусочек и ответила вместо отца:

— Как вкусно! А какой дивный аромат! Что вы добавляете в тесто?

— Эвкалиптовый мед из Кенитры, госпожа.

— Ваш младший сын был прав. Я никогда не ела таких восхитительных лепешек.

Мама залилась густым румянцем, а доктор спросила Мустафу, не хочет ли он проехаться с ними в медицинском фургоне. Мустафа от счастья потерял дар речи и только умоляюще посмотрел на маму. Когда же она отпустила его ласковым кивком, ибо ее природная доброта была сильнее раздражения, Мустафа исторг победный клич и вприпрыжку обежал весь двор. Мы с Ахмедом в это время тщились скрыть зависть за надменным безразличием.

Доктор, улыбаясь, протянула Мустафе чемоданчик с медицинскими инструментами. В благоговейном трепете от такой привилегии он разинул рот.

— Это… это я понесу?

Он едва держал тяжелый чемоданчик.

— К полудню ваш сын будет дома, — заверила доктор.

Мы смотрели вслед медицинскому фургону, в кабине которого, между солдатом и ассистентом красавицы доктора, уезжал наш Мустафа.

Как и было обещано, его доставили обратно перед полуднем.

Мы с Ахмедом вели шахматную партию во внутреннем дворике под навесом. Воздух был густой и горячий. Тени от шиферных пластин и полосы солнечного света образовали на полу клетчатый узор. Мы сделали вид, будто не замечаем Мустафу, открывающего калитку.

— Смотрите! — закричал Мустафа. — Я получил целых две медали!

И указал на значки, украшавшие его грудь: один был с красным крестом на белом поле, другой — со звездой в полумесяце.

Я ограничился равнодушным кивком, Ахмед зевнул.

Мустафа подошел ближе и насмешливо констатировал:

— Вы просто завидуете.

— Предатель! — с презрением процедил Ахмед. — Ты заставил отца потерять лицо, и теперь он с нами не разговаривает.

Ничуть не огорчившись, Мустафа принялся рассказывать, как провел утро, и мы, сами того не желая, слушали с интересом. Мустафа сообщил, что ф’квай, школьный наставник, громко ссылавшийся на Коран, где ничего не сказано о прививках, в конце концов был вытащен из мечети бритым солдатом и подвергнут унижению посредством шприца.

— Как он извивался, как визжал! Точно девчонка! — смеясь, рассказывал Мустафа, и мы с Ахмедом разделяли его торжество, ведь наставник был тиран, безжалостно запугивал и шпынял нас.

И тут из дома вышел отец. Наш смех мгновенно оборвался. Не в силах смириться с потерей авторитета, отец все утро пролежал на постели, отвернувшись к стене. При виде Мустафы его лицо исказилось. Когда отец направился к младшему сыну, ни у кого из нас не осталось сомнений относительно его намерений.

Мустафа не падал духом. Он коснулся значков, что были приколоты у него на груди.

— Госпожа дала мне это, потому что я был хорошим мальчиком, — с гордостью заявил Мустафа.

Отец, однако, приближался; Мустафа дрогнул и, в свою очередь, стал пятиться. Он снова коснулся значков — судорожным движением, еще надеясь, что отец просто не заметил их в первый раз.

— Я теперь рыцарь его величества короля, — произнес Мустафа возмущенно и настойчиво. — Так сказал солдат, Шоаш. Меня нельзя бить, Бба!

На долю секунды отец заколебался, затем продолжил наступление.

— А вот это мы сейчас увидим, — мрачно проговорил он.

Ахмед успел нажаловаться маме, и она очертя голову бросилась во дворик, отцу в ноги.

— Молчи, Мабрука! Этот мальчишка выставил меня дураком, да еще перед чужими.

Мустафа теперь упирался спиной в стену. Загнанный в ловушку, он скорчился, почти распластался на земле. Отец навис над ним. Раболепная поза не помогла. От одного яростного удара, сотрясшего воздух подобно грому, Мустафа пролетел почти через весь двор.

Я было шагнул вперед, но отец остановил меня взглядом.

Мустафа, шатаясь, поднялся. Отпечаток отцовской руки был как клеймо на его лице. Он пару раз кашлянул и как бы удивленно покачал головой. Изо рта хлынула кровь. Мама пронзительно вскрикнула, но отец заступил ей дорогу. Непроизвольно дрожа, мой маленький брат побрел к деревянной калитке, вышел за пределы дворика. Мама хотела бежать за ним, отец остановил ее грубым окриком:

— Не смей утешать его. Это будет ему хороший урок.

Бессильные что-либо предпринять, мы провожали Мустафу взглядами. Он брел мимо валунов, оторочивших ближнюю гору. Мама упала на колени и заплакала, завыла:

— Мое дитя! О мое бедное дитя!

Едва отец исчез в доме, как Ахмед будто забыл, что сам же и позвал маму, отстранился от происходящего.

Я обнял ее, задыхаясь от сдерживаемых слез.

Мустафа не возвращался до позднего вечера и еще много дней не разговаривал с нами. Красное пятно на его лице потемнело, сделалось багровым, затем — мраморно-черным.