1

Подготовка к броску в сельву началась с неприятностей. В то время как я благодушно ожидал только хороших новостей, появился сильно смущенный Боб и заявил, что на этот раз фокус со взяткой прошел лишь частично: все необходимые для справки анализы он для терьера «сделал», но вот саму справку «этот чертов ветеринар» — а это был особый таможенный ветеринар, который сидел где-то на задворках аэропорта, — не дал, категорически заявив, что должен «осмотреть животное».

Я сначала даже не понял, о ком идет речь, Джерри уже давно перестал быть для меня «животным». Ума у него было много больше, чем у отдельных человеческих особей. Недаром, как шутил один из моих друзей, «у пса уже формируется кисть, а скоро он вообще заговорит».

Пришлось тащиться в аэропорт к этому странному ветеринару. Это же надо, «грязные» деньги не берет — просто чудеса в такой взяткоемкой стране, как Перу. В этом смысле перуанские чиновники — сиамские близнецы наших отечественных. Я даже заочно начал уважать ветеринара и снисходительно простил ему неудачное слово «животное»: в конце концов, он же не знаком еще с Джерри. Да и вообще, наверное, слишком долго имел дело с какими-нибудь хомяками.

Психологически я тщательно подготовился к справедливой выволочке, которая была неизбежна после неудачи Боба. Ветеринар же не дурак и догадается, кто к нему послал Боба. Значит, надо терпеть.

Я не ошибся — это стало ясно еще до того, как мы с Джерри вошли в кабинет ветеринара. Минут тридцать мы сидели в очереди, и я понял, что не одному мне пришла в голову греховная мысль о взятке. Ветеринар разговаривал громко, поэтому происходящее за дверью слышали все. На каждое сомнительное слово, сказанное посетителем, старик произносил отповедь о морали, достоинстве человека и его ответственности за ближних (в данном случае — собак, кошек и попугаев).

Пожилая француженка со своим мопсом вылетела из кабинета вся красная, к тому же брезгливо держа свое вчерашнее сокровище за шкирку — у мопса оказалась экзема, а потому справку псу не выдали. Солидный уравновешенный голландец со своим котом, напротив, долгожданный документ получил, но был глубоко возмущен тем тоном, каким ему сделали выговор за попытку всучить старику взятку. Видимо, голландец, как и я, много лет прожив в этой стране, легко отвык быть законопослушным.

Мы с Джерри втиснулись в кабинет скромно, с мордами, полными раскаяния, и всю отповедь старика выслушали молча, согласно кивая головой. То есть головой, конечно, кивал я, а Джерри изо всех сил строил из себя милого песика и невинными глазами восхищенно смотрел в сторону на дипломы. Впрочем, он-то действительно был чист перед Господом и ветеринаром.

Для начала мне пришлось выслушать от седовласого человека лекцию о том, что не все в Перу покупается и продается. И что Амазонию перуанцы оберегают как зеницу ока, чтобы не погубить тамошнюю фауну и флору. И что вообще стыдно присылать к пожилому, заслуженному ветеринару — тут айболит сделал горделивый жест в сторону различных дипломов, которые украшали стену его кабинета, — какого-то подозрительного индейца, похожего на террориста (это он о Бобе), вместо того чтобы не погнушаться и честно привести к нему собаку.

Справку мы получили. Сказался мой вид раскаявшегося грешника и порода Джерри. Выяснилось, что, при всем своем богатейшем опыте, норвич-терьера ветеринар еще не видел ни разу. А когда старик узнал, что терьер еще и крысолов по образованию, лед был окончательно сломан. Без особого преувеличения можно сказать, что встретились соратники по борьбе. Как истинный охранитель всего здорового на земле, врач, как и положено, больше всего на свете ненавидел крыс и уличных голубей — извечных переносчиков всяческой заразы. А потому признал в терьере коллегу. К тому же, как и он, дипломированного: я на всякий случай захватил собачью родословную и медаль с дипломом, полученные Джерри еще в подростковом возрасте на выставке.

Старик внимательно осмотрел английского джентльмена и в заключение меня даже похвалил.

— Замечательная собака, и очень хорошо, что вы его не перекармливаете, он в отличной форме.

Ну а после рассказа о битве Джерри с семейством кондоров я бы мог получить от старика и десять справок, настолько рассказ ветеринара умилил.

— Только зачем вы тащите это славное создание на Амазонку? — заметил дед, уже подписывая справку. — Неужели не с кем оставить? Вы даже не представляете, сколько там ядовитых тварей и разнообразных кровососущих — переносчиков инфекций. Разве можно рисковать подобным экземпляром?

Я честно признался, что терьер мне как родной брат, с которым я просто ни на минуту не могу расстаться, и твердо обещал оберегать пса от анаконд, ядовитых пауков и пираний.

— Понимаю, — любуясь «славным созданием», сказал врач. — Ну что же, давайте я ему хотя бы сделаю прививку. И не уверяйте меня, — тут старик брезгливо отодвинул бумагу о прививках, добытую Бобом, — что это не липа. Мне все время пытаются подсунуть липу, но с доном Рикардо, — это старик о себе, — такие фокусы не проходят.

После этого Джерри стоически вытерпел укол, а я наконец получил справку.

— Ну как? — с тревогой спросил нас Боб после возвращения от ветеринара.

— Нормально, — ответил я. — Можешь не беспокоиться за свою страну, у нее еще есть безгрешные хранители. Но вот что будет с Перу, когда старый ветеринар умрет, не знаю.

2

Первое препятствие мы преодолели, но второе оказалось мне не по зубам.

Падре Иосифа я знал давно и периодически с поляком общался, однако человек он по природе замкнутый, так что общение носило формальный характер. Хотя в то время, когда кошачий коготь не был столь популярен, а точных научных доказательств его эффективности еще не хватало, я написал пару статей о когте для перуанской прессы, чем в меру своих сил помог травнику. Но, как и многие поляки, он не доверял русским в принципе, поэтому лишь холодно поблагодарил меня за поддержку. Я не обиделся, прекрасно зная многовековую и всегда противоречивую историю русско-польских отношений.

Падре, став еще в юности убежденным травником и сделав ставку в первую очередь на кошачий коготь, долго действовал в одиночку. Однако позже, когда ему удалось вылечить богатого американца от одной из самых сложных форм рака — костного, благодарный пациент дал падре денег на организацию небольшой клиники. Клиника, продолжая экспериментировать с когтем и другими лечебными растениями, оставалась скромной, коек на двенадцать, но скоро стала хорошо известна среди онкологов, сначала местных, а потом и иностранных.

Кроме того, при клинике монахи организовали аптеку, где торговали самыми разными целебными травами, причем и здесь зарекомендовали себя с самой лучшей стороны. Если на всех рынках продавали травы весьма сомнительного качества, то в клинике люди покупали лекарства без доли сомнения. Монахи сами ездили за травами по стране, сами готовили лекарства и своей репутацией очень дорожили.

То, что теперь в клинику зачастили эксперты-врачи, неудивительно. «Польское чудо» ставило в тупик, изумляло, вызывало скепсис, но никого не оставляло равнодушным. Попасть к падре на спасительную койку было крайне трудно: мест было мало, да и брали туда лишь при строгом выполнении ряда условий.

Сам падре, не будучи дипломированным врачом, диагноз никогда не ставил. Желавший у него лечиться должен был принести все необходимые анализы, рентгеновские снимки и официальное заключение нескольких независимых специалистов. А после окончания курса лечения пациенты были обязаны повторить все те анализы и снимки, с которыми приходили в клинику. И снова получить заключение нескольких независимых экспертов. Наконец, требовалось повторять эту процедуру раз в три года и письменно извещать клинику о результатах. Все бумаги и снимки аккуратно подшивались в папки. Делалось это, чтобы прекратить разговоры о том, что падре берет на лечение лишь легких больных, которых можно поставить на ноги и другими способами. Я сам держал в руках эти папки и перебирал рентгеновские снимки сначала со злокачественными опухолями, а потом без них.

И еще одно непременное условие поставил монах-целитель. Больной должен был рискнуть. То есть прийти в клинику с подтвержденным диагнозом, но до этого не подвергаться ни лучевой, ни химиотерапии. Как говорил падре Иосиф, оба этих способа напоминают ему атомную войну, после которой остается лишь мертвая земля. В клинике делали ставку на повышение иммунитета, а облучение и химия вместе со злокачественными клетками уничтожают и последние бастионы сопротивления организма. Так что лечить таких больных падре никогда не брался, хотя, как потом показали опыты, проведенные в перуанских, а затем и в зарубежных онкологических центрах, кошачий коготь отчасти помогал даже после подобной «атомной войны». Силы больным коготь все равно прибавлял.

3

Впрочем, пора подробнее рассказать о самом кошачьем когте, или, как его называют по-испански, «Унья де гато» (Uña de Gato, по-латыни Uncaria tomentosa, по-русски ункария опушенная).

В 1974 году врач Клаус Кеплингер открыл «большому миру» это лекарство. Общаясь с индейцами племени ашаника, доктор узнал о том, как они используют это растение, и занялся его изучением. В 1989 и 1990 годах Клаусу Кеплингеру были выданы два патента на выделенные им из корней растения шесть щелочных ингредиентов. На самом деле все эти патенты, на мой взгляд, стоят не так уж и много, потому что «малый мир» индейцев Амазонки об удивительных свойствах когтя знал уже давным-давно. Индейцы этой лиане, которая цепляется за деревья своими колючками, похожими на кошачьи когти — отсюда и название, — поклоняются примерно так же, как китайцы женьшеню.

Хотя, между прочим, многочисленные исследования, проведенные в самых разных уважаемых научных центрах США и Западной Европы, доказали, что коготь обладает более сильным действием, чем женьшень, а спектр его лечебного применения шире. Список всех заболеваний, при которых помогает коготь, приводить, разумеется, не буду. Назову лишь две самые страшные болезни нашего времени: рак и СПИД.

В 1988 году в Лиме проводился международный конгресс по вопросам традиционной перуанской медицины. Основной докладчик по когтю уже тогда сообщил, что за четыре года экспериментов с помощью экстракта этого растения в госпиталях перуанской столицы было остановлено развитие злокачественных опухолей у 700 пациентов с 14 различными типами рака. Это был триумф падре Иосифа.

Uncaria tomentosa произрастает в предгорьях Анд и вдоль берегов Амазонки. Беда только в том, что в сельве есть множество разнообразных лиан. Часть из них совершенно бесполезна, а некоторые обладают, правда в значительно меньшей степени, свойствами Uncaria tomentosa. Многие из лиан цепляются за соседей, чтобы подняться к солнцу, примерно такими же «когтями». Таким образом, в природе существует несколько видов ункарии. Известен, например, родственный вид — Uncaria guianensis, который похож на Uncaria tomentosa, но не содержит самой главной щелочи, изоптероподина, которая и обусловливает удивительные целебные свойства растения. Вероятно, именно вследствие этого данный вид не столь эффективно воздействует на иммунную систему.

Лабораторные исследования, проводившиеся в Неапольском университете, позволили выделить из коры кошачьего когтя три новых кислотных гликозида, которые проявили высокие антивирусные и противовоспалительные свойства. Короче, волшебное снадобье.

Найти в сельве Uncaria tomentosa сложно. Хотя случались и курьезы, когда лиана сама находила травника — люди, зацепившись за устрашающие «когти» этого растения, оказывались буквально подвешенными в воздухе.

Надеюсь, что после всего сказанного никого уже не удивит мое желание увидеть это чудо в месте его обитания. Я соглашался даже на то, чтобы коготь и меня подвесил, как елочную игрушку. Хотел я, разумеется, набрать на всякий случай чудодейственной коры и для себя, чтобы увезти ее домой, твердо зная, что зачерпнул не мутной, а истинно чистой, родниковой воды, без всяких ненужных примесей.

Но для этого требовалось, чтобы падре Иосиф дал мне хоть какие-то контакты в Икитосе. Идти в сельву без проводника и опасно, и бессмысленно.

Увы, падре меня внимательно выслушал, напоил чаем с какой-то травкой и вежливо отказал.

— Знаете, — ответил он, — истинную Uncaria tomentosa вы вряд ли точно определите, слишком похожа ее родня. А значит, в результате после долгих мучений привезете с собой никчемный мусор, а потом будете удивляться, почему коготь вам не помогает. Ради вашего же здоровья купите лучше его в нашей аптеке. Там все настоящее, это я вам гарантирую. Если же все-таки решите ехать на Амазонку, обязательно возьмите в нашей аптеке коготь с собой. Это куда эффективнее, чем любые прививки.

Кажется, отец Иосиф под старость стал деловым человеком и никак не хотел рисковать своим бизнесом.

Спорить было бесполезно. А вот советом падре я воспользовался и в аптеку зашел.

4

Мы вступили в полосу невезения. Между тем отправляться на Амазонку за когтем, не имея нужных контактов, — дело гиблое: мы же собирались прогуляться не по туристической «кабаньей тропе». Ну, приедем мы в Икитос и что будем делать дальше?

По идее, коготь мог быть где угодно. Сельва переполнена разными лианами. И ты их видишь, едва отплыв по Амазонке от Икитоса, но что это за лианы? Я, конечно, знал, как Uncaria tomentosa выглядит на фотографиях, но этого было недостаточно: схожий ствол, похожие листья и даже цветочки, которыми лиана иногда покрывается, имели и другие ункарии.

Тем более было обидно, что мы искали не плантации этого растения — продажей когтя я заниматься не собирался. Мне хотелось взглянуть хотя бы на один-единственный экземпляр. На саму живую лиану, а не на ее перемолотую кору в пакетике. Возможно, кому-то это желание и непонятно, но для меня это было все равно что увидеть подлинник «Джоконды».

С точки зрения Боба, это была, конечно, моя обычная «дурь». Но на этот раз он и сам заболел той же самой «дурью», поэтому делал все возможное, чтобы найти в Лиме среди своих старых знакомых тех, кто хоть как-то связан с добычей этого снадобья. День за днем он честно садился в «тойоту» и мотался по городу, но улов был жалким.

Он нашел контрабандистов, которые тайком вывозили с Амазонки попугаев, анаконд и прочую экзотику для дальнейшей нелегальной переправки в США и Европу, но это было не то. Он достал подробнейшую карту перуанской части Амазонки. Ну и что? Мы, лежа на полу, внимательно и даже под лупой рассмотрели ее, только вот, где растет коготь, на ней помечено не было.

Какой-то подозрительный китаец (в Перу довольно большая диаспора японцев и китайцев), державший аптеку и продававший в ней Uncaria tomentosa, дал Бобу адрес своего поставщика в Икитосе, но сам честно признался, что не очень ему верит: кора, которую ему присылали, пациентам помогала не сильно.

Лишь на пятый день поисков Боб вернулся домой с радостной новостью: он нашел каких-то нелегалов — поставщиков лианы, которые работали на небольшую американскую фармацевтическую компанию. Вот от них-то мы и получили заветный адрес в Икитосе.

В отличие от Боба, я большого оптимизма не испытывал, потому что предпочел бы иметь дело с законными поставщиками. Но с солидными людьми разговор не клеился, мои разговоры про «подлинник „Джоконды“» их не убеждали. Оберегая свой бизнес, они отказывались помочь, считая, что я налаживаю новую линию поставок когтя в Россию. А это им было совершенно ни к чему. По их мнению, русские обойдутся и тем, что им пересылают зарубежные фармацевты.

— Ничего, — утешал меня индеец, — не найдем, так просто прогуляешься на прощание по сельве. Ты же все-таки не за когтем приехал, а попрощаться с Перу.

Это правда. И все же так хотелось лично познакомиться со знаменитой лианой. Я еще тогда подумал: а сколько у нас в стране людей, самостоятельно находивших в Уссурийской тайге женьшень? Гордыня, конечно, грех, но уж очень хотелось хоть ненадолго залезть в шкуру первопроходца.

Наконец Боб поехал в аэропорт за билетами, а я остался дома укладывать рюкзаки.

5

Перелет в Икитос прошел нормально, если исключить переживания Боба по поводу взлета и посадки и крайнее недовольство Джерри, вызванное его путешествием в грузовом отсеке, где он замерз. Да и не понимал, бедняга, за что подвергается пусть и краткому, но уже не первому тюремному заключению.

Жизнь на поводке, который он обычно терпеть не мог, по сравнению с клеткой показалась терьеру куда симпатичнее, а жара в Икитосе быстро прогрела все его косточки. Подозреваю, что он с удовольствием снял бы свою рыжую шкуру, потому что не без зависти смотрел, как мы с Бобом, зайдя в аэропортовый туалет, тут же переоделись в шорты, майки и шлепки. Затем мы втроем водрузились на рикшу — в Икитосе эти ребята на велосипедах почти вытеснили обычные такси — и поехали искать какой-нибудь дешевый пансион, где бы нас приняли втроем, то есть вместе с собакой. Нашли на удивление просто: рикша подсказал, что в городе есть русский ресторанчик.

Предприимчивая хозяйка пансиона и крохотного ресторанчика, который к нему примыкал, оказалась бывшей москвичкой, убежавшей от горбачевско-ельцинского хаоса на Амазонку. Вот уж не ожидал встретить землячку так далеко от дома. Разумеется, Екатерина нас приняла с распростертыми объятиями и суетилась в свои сорок, как восемнадцатилетняя.

Затем, когда мы все трое приняли душ, которому Джерри обрадовался по понятным причинам даже больше, чем мы с Бобом, нас угостили русскими пельменями — фирменным блюдом ресторана. Чтобы не обижать Катю, я не стал ничего комментировать, но русские пельмени Катина стряпня напоминала только с виду. С начинкой что-то было не так. Видимо, расставание с родиной даром не прошло. Однако спрашивать о том, какое мясо использовала любезная хозяйка, не рискнул. А вдруг какая-нибудь местная обезьяна? Впрочем, Бобу и Джерри, для которого не пожалели целую миску этих амазонских пельменей, еда пришлась по вкусу.

Ресторанчик был маленький, но уютный. Русского, правда, в нем при внимательном осмотре нашлось немного, разве что пара фарфоровых гжельских чайников да расписной сувенирный электрический самовар, но этого, собственно, и не требовалось. Ресторанчик имел в своем меню все то, что и остальные подобные заведения в городе, плюс, для экзотики, пельмени. А уж гостеприимный климат создавала хозяйка. Судя по количеству посетителей — время как раз приближалось к обеду — Кате все (кроме пельменей) удавалось.

Большой радости на лице хозяйки после наших комплиментов я, однако, не заметил.

— Это все мелкие клерки из соседних офисов, — пояснила она, — я делаю для них очень дешевые комплексные обеды. Сил эти обеды отнимают много, а выручка мизерная. А вечером у меня, как и у всех: главный клиент — турист. Но жить можно, особенно пока не начались дожди.

Узнав, зачем мы приехали, Катя с сожалением пожала плечами:

— Ничем не могу помочь, вообще первый раз слышу об этой вашей лиане.

А я-то, грешным делом, думал, что в Икитосе только и разговоров о том, как фармацевтическая мафия борется здесь за зоны влияния.

6

На следующее утро Боб отправился искать проводника, пользуясь теми контактами, что ему дали в Лиме, а я снова взял рикшу, чтобы проехаться по знакомым местам в Икитосе и хоть чем-то занять время.

Заслуга открытия Амазонки принадлежит испанцам. В 1500 году Висенте Яньес Пинсон вошел в устье огромной реки на восточном побережье Южной Америки и назвал ее Рио-Санта-Мария-де-ла-Мар-Дульсе — река Святой Марии Пресного Моря. Но Пинсон на самом деле не понял, да и не мог понять, что открыл одну из величайших рек мира — размер бассейна 7,2 миллиона квадратных километров. Не мог, потому что даже не знал, что плывет вдоль побережья континента.

Именно поэтому перуанцы считают первооткрывателем Амазонки Франсиско де Орельяну. Правда, Орельяна обнаружил Амазонку в 1541 году, как и Колумб Америку, совершенно случайно. Он и его люди входили в небольшой голодающий отряд испанцев, который на свой страх и риск отправился на поиски Эльдорадо, спрятанного, по мнению конкистадоров, где-то в дебрях сельвы. А потом «плавсредство», где находился Орельяна со спутниками, посланное раздобыть хоть какое-то пропитание, унесло течением от основного отряда. Сопротивляться сил у голодных золотоискателей уже не было, так что они вынуждены были отдаться течению, положившись на удачу.

Золота они так и не нашли, зато совершили географический подвиг — горстка храбрецов за восемь месяцев добралась до Атлантического океана.

Однажды на Амазонке, а точнее на одном из ее притоков — реке Укаяли, я побывал в маленьком местечке, что носит имя Орельяны, там даже стоит обелиск в честь его отважного плавания. Конкистадор дал и название всему этому региону — Амазония, как говорят, ошибочно приняв за женщин длинноволосых индейцев ягуа, одетых в волокнистые юбки. А заодно «перекрестил» саму реку. Название «река Святой Марии Пресного Моря» осталось в прошлом.

Потом этот край снова надолго погрузился в сон, пока в конце XIX века Амазонию не разбудил интерес к каучуку. Именно тогда наступила эра беспощадной эксплуатации амазонских лесов каучуковыми баронами в основном из Северной Америки, которые делали здесь огромные и легкие деньги. С встречавшимися на пути местными индейскими племенами поступали так же, как в свое время это делали конкистадоры или поселенцы на североамериканском континенте. На этой каучуковой волне возник и Икитос — крупнейший город в бассейне перуанской Амазонки. Сегодня в Икитосе 400 тысяч жителей и одна достопримечательность — живописный речной порт Белен, где все здания построены на плотах.

В основном лодочный порт Икитоса хаотичное, но по-своему привлекательное место, где сталкиваются два мира — уже окультуренный белыми людьми индейский мир и полуцивилизованный индейский мир. В Икитос за покупками на моторках или на каноэ приплывают индейцы, живущие относительно недалеко от города по берегам Амазонки или на ее многочисленных притоках: либо в маленьких деревушках, где обычно всего три-четыре примитивных полудеревянных-полулиственных домика на сваях, либо вообще в одиночку.

Когда плывешь по Амазонке километрах в десятидвадцати от Икитоса, то нередко можно увидеть на берегу семью, предпочитающую жить обособленно. Крохотная лачуга и небольшой участок, возделанный, чтобы выращивать рис. Иногда рядом растет несколько кокосовых пальм и бананов. Все остальное для выживания дает сельва и река.

По сравнению с подобными лачугами Икитос, разумеется, кажется почти Нью-Йорком. До сих пор дома, покрытые португальской черепицей, хранят следы богатства прежних времен. А на центральной площади города можно увидеть творение Гюстава Эйфеля — обветшалый металлический павильон, спроектированный им для Всемирной выставки в Париже в 1889 году и перевезенный сюда позднее в разобранном виде каучуковым магнатом Жюлем Тотом. С какой целью было совершено это безумие, правда, не понимаю: ни жить, ни работать в железном доме в тропическом климате невозможно.

Впрочем, домик Эйфеля, изящно украшенный литыми балконами, никто не собирается отправлять на металлолом. Зачем, если этот театр абсурда доставляет неимоверную радость всем посещающим Икитос туристам?

Каучуковый бум в Южной Америке закончился примерно в двадцатых годах прошлого века, когда на мировом рынке появился более дешевый африканский и азиатский каучук. А затем использование природного каучука вообще ушло в прошлое, его вытеснили современные синтетические материалы. В результате этого немало местных толстосумов попросту разорились. Не ведаю, что стало с магнатом Тотом, но хорошо знаю несколько когда-то очень богатых «каучуковых» граждан Перу, которые под старость лет вынуждены работать простыми клерками в столичных офисах. Не повезло.

7

В первую свою поездку на Амазонку я честно бегал за гидом по туристическому маршруту вместе с группой. Тогда нам показывали ряженых индейцев и специально построенные для туристической братии псевдоиндейские хижины, на каждой из которых непременно красовался попугай ара. И конечно, водили по натоптанной тропинке якобы в сельву. Вот, собственно, и вся экзотика. Ах да, забыл, нас еще катали на местных индейских лодках по озеру, в котором, как сказали, можно купаться, только если нет ранок на теле, потому что в озере водятся пираньи. Это придавало определенную остроту ощущениям, и все мужчины, чтобы продемонстрировать свою смелость, в озере хотя бы на секунду, но окунулись.

На самом деле все это постановочная туристическая бутафория. Настоящая сельва в районе Икитоса давно уже безжалостно вырублена, и тропа, по которой гуляют наивные заграничные гости, проходит уже по вторичному лесу, тому, что вырос на месте вырубки. Единственная правда в том, что и сюда иногда заползают, видимо в силу глубокой задумчивости, змеи, иногда даже ядовитые, а с веток, бывает и такое, свешивается какой-нибудь гигантский паук.

Но вообще-то все эти туристические места регулярно прочесывают, так что шанс столкнуться здесь с опасностью мизерный. Самое большее, на что может рассчитывать турист, это сфотографироваться со средних размеров анакондой. Есть такая фотография и у меня. Смотреть на нее не люблю, поскольку прекрасно знаю, что рядом, за кадром, стоит местный дрессировщик, а саму змею накормили предварительно каким-то снотворным, так что она еле-еле шевелится.

Вот вам и весь сказ про туристический вариант путешествия на Амазонку. Но все равно каждый побывавший там очень горд собой и теми сувенирами, что привез. Среди них обязательная трубка (чисто декоративная), из которой местные дикие индейцы якобы стреляют, то есть выдувают короткие ядовитые стрелы. Настоящие охотничьи трубки похожи на эти, но все же другие. Да и яд на самом деле вовсе не смертельный, а нервно-паралитический, который на охоте просто позволяет завалить добычу.

Впрочем, как утверждают ученые, в глубине сельвы, где обитают действительно дикие индейские племена, до которых цивилизация еще не добралась, используют яд и покруче, правда только во время войны. А воюют дикие племена между собой нередко. Да и кровная месть, распространенная в сельве, косит амазонских индейцев изрядно.

Однако и тут разноголосица. Например, чехи И. Ганзелка и М. Зикмунд, чья книга «К охотникам за черепами» была крайне популярна у нас в стране где-то в 1950-е и которую я перечитал перед отъездом из Москвы, убеждены, что не в обычаях индейцев (правда, чехи бывали не в перуанской, а в эквадорской Амазонии) убивать противника с помощью яда. Главное оружие в войнах между племенами, по их версии, это копья. Возможно, но есть и другие мнения.

Вторая моя поездка получилась гораздо интереснее. Тогда удалось побывать в лесах амазонской низменности в национальном парке Ману, а это 13 тысяч квадратных километров нетронутой территории — настоящий рай для зоологов. По видовому разнообразию мир пернатых в этом районе — самый богатый на континенте. Если не ошибаюсь, более пятисот разных видов на каждые пять квадратных километров, от невиннейших колибри до гарпий. Да-да, именно гарпий. Harpia harpija — это самая крупная птица в Южной Америке из семейства ястребиных и название свое полностью заслужила, потому что питается в первую очередь обезьянами и ленивцами. Думаю, и человеку на пути этой гарпии, если она голодна, лучше не попадаться.

Эта вторая поездка произвела на меня гораздо большее впечатление. Но в заповеднике нас сопровождали и защищали надежные проводники. А что будет теперь?

И куда, черт возьми, запропастился Боб? Я исколесил весь Икитос, успел пообедать у Кати, еще час тупо смотрел, уединившись в нашей комнате, на карту, снова, к радости Джерри, окатил его под душем, а индейца все не было.

8

Боб появился лишь затемно и в такой ярости, в какой я его не видел в жизни. Как оказалось, все его контакты в Икитосе, которые он с таким трудом «нарыл» в Лиме, оказались пустышкой.

— Сплошь одни проходимцы, — не вдаваясь в детали, прокомментировал он.

Затем Боб пытался поискать какие-то зацепки самостоятельно. Побывал и на здешнем нелегальном рынке, где торгуют разными запрещенными к вывозу из Амазонии экзотическими товарами: необработанными шкурами «тигрильо» — так перуанцы часто называют оцелота, — кожей анаконд, чучелами разных хищников и засушенными пираньями.

— И еще этим. — Боб не без брезгливости показал мне прокопченную, высушенную голову обезьяны, которая была главным украшением на нехитрых растительных бусах (в процессе мумифицирования по местным рецептам голова сильно уменьшается в размерах). Предполагалось, видимо, что эту «драгоценность» кто-то захочет носить на шее или повесит у себя дома в Париже или Чикаго. Голова обезьяны была обработана тем древним способом, каким дикие племена на Амазонке высушивают отрезанные головы своих врагов.

— Кошачий коготь на этом рынке не котируется, — заметил Боб, отдавая мне обезьянью голову, — другая мафия. Добрался до торговцев живым товаром — редкими животными, но и они по поводу охотников за когтем ничего не знают. Правда, кое-что слышали и даже подумывали, не заняться ли им еще и этим бизнесом, но потом от идеи отказались. У них дела и так идут неплохо, зачем новая морока?

Побывал и на пристани, поговорил с лодочниками — все пожимают плечами. Один кивает на другого, замкнутый круг. Да и вообще среди этой публики проводника не найдешь, их дело река. Доставить туда-сюда — пожалуйста, а берег они знают плохо. Да и просто побаиваются влезать в сельву. Поведали мне о всяких ядовитых пауках, змеях, пчелах. Со старых бамбуков какая-то ядовитая пыль сыплется, кожу обжигает. Куда мы с тобой приехали?

Боб залез под душ и оттуда продолжил свой рассказ:

— Наконец нашел одно шустрое молодое существо — завтра часов в десять обещал зайти, — он якобы какого-то англичанина куда-то возил за когтем, но съездили неудачно. На второй день англичанина так искусали муравьи, что он с воплями повернул назад. Да еще парню, похоже, в тот раз не заплатили, так что он настаивает — деньги вперед, иначе не поедет. Да и вообще какой-то скользкий тип, сам увидишь. Боюсь, заведет в дебри и удерет или сопрет все наши вещи и снова удерет. Либо протаскает нас недели две бессмысленно по сельве, а потом скажет: сделал все что мог — не повезло. Я ему не верю, но решать тебе.

Целый день провел впустую. Надо думать. Может, попробовать просто спуститься по Амазонке, иногда сходя на берег, и попытаться найти коготь так, на удачу? Не знаю.

Последнюю фразу Боб произнес, уже вытираясь. Потом безнадежно вздохнул и пошел ужинать.

Да, если уж не везет, то не везет. Правда, подумал я, стоит, пожалуй, еще поговорить завтра с местными врачами-инфекционистами, а Боба отправить на поиски колдунов. Шаманы наверняка коготь используют, попробовать стоит.

А на «скользкого типа» завтра посмотрим. Если он действительно ненадежен, то с таким в сельву — тут Боб абсолютно прав — лучше не соваться.

9

Следующий день принес надежду. Мы все еще торчали в Икитосе, но уже появилась ниточка.

«Скользкий тип», о котором говорил Боб, был отвергнут категорически — настолько плутовскими оказались глаза у этого щупленького, но шустренького индейца с неразборчивой речью. Он хотел денег, но толком не знал ни единого названия на великой реке, которые мы уже вызубрили в ходе беспрерывного ползания на брюхе вокруг огромной карты перуанской части Амазонии. Нам такой проводник был, конечно, не нужен. Зато к вечеру появились две реальные зацепки, из которых можно было уже всерьез выбирать.

Во-первых, Боб все-таки добрался до местного шамана (или колдуна) по имени Чоко. По словам Боба, по своему интеллектуальному уровню он и в подметки не годился нашему горному Пабло.

— Пабло — светлый человек, — заметил Боб, — а этот темен как ночь. Но свое дело знает. О когте слышал, сам его использует, а главное, утверждает, что собирал кору лично и хорошо знает местность, где лиану можно найти. Плохо, что сам идти отказывается, мы не вписываемся в его планы, а денежный вопрос, в отличие от нашего «скользкого типа», его почему-то не волнует. Предполагаю, что он вообще живет в мире без денег. Так сказать, натуральным образом. Он колдует или лечит, а ему в благодарность приносят продукты питания. Попросит — принесут и штаны. А что ему еще надо в таком-то климате?

Но это исчадие ада, — добавил Боб, — готово познакомить нас с кем-то из своих подопечных, которые постоянно снуют между городом и сельвой. То есть уже носят на голове шляпу и не едят сырую человечину. Весь вопрос в том, насколько мы готовы довериться колдуну. Лично я на себя такую ответственность не возьму. Если хочешь, завтра съездим вместе.

Даже если Боб прав, подумал я, и мы имеем дело с «исчадием ада», тем не менее это уже прорыв в нужном направлении. Да и племя, по словам колдуна, располагалось относительно недалеко. Следовательно, оно уже не было в полном смысле диким и, скорее всего, действительно не захочет употребить нас в пищу.

Уже неплохо.

10

Обнадеживающую информацию принес после дня мотаний по городу и я. Поговорив с нашей Катей, я выяснил, кто в городе главный инфекционист, а потом честно высидел почти час, чтобы попасть к нему на прием.

Инфекционист Мигель оказался толковым молодым человеком из Лимы, просто решил, что в провинции быстрее сделает карьеру. И это ему, судя по всему, удается: как он сказал, материалов собрал уже на несколько диссертаций. При его врачебном профиле это неудивительно. К тому же Мигелито, с которым мы быстро перешли на «ты», оказался сыном моего хорошего знакомого — крупнейшего в Перу нейрохирурга. Папа, конечно, мог пристроить сына и в столичной клинике или даже отправить его работать в США, но парень настоял на своем: сначала ему надо набить руку в глубинке.

По своему образованию и по семейной традиции Мигель был, конечно, убежденным аллопатом, но, поработав несколько лет в глуши, понял, насколько эффективны народные методы лечения. Поэтому мое восхищение кошачьим когтем его не удивило и не шокировало.

Более того, он и сам потихоньку использовал коготь при лечении ряда инфекционных желудочных болезней, а доставал кору лианы, как выяснилось, у того же самого колдуна Чоко, с которым общался Боб.

По словам Мигеля, к нему обращались фармацевты разных зарубежных фирм с просьбой о помощи — наладить постоянные поставки Uncaria tomentosa. Естественно, не бесплатно. Всем им доктор отказал, боясь, что в Икитосе наступит вторая «каучуковая лихорадка» — крупные компании полезут в сельву всерьез, а потому нанесут ей непоправимый ущерб. В общем, парень оказался с принципами.

Логика в словах молодого доктора, безусловно, была, поэтому я постарался объяснить, что мы заниматься бизнесом не собираемся. Мы лишь охотники за приключениями, а поиск когтя и есть одно из таких приключений.

Когда мне удалось его убедить, разговор пошел уже по делу. Наш молодой доктор рассказал, что знаком с одной немкой по имени Марта (везет же нам на немцев). Она из «зеленых» и сейчас, подружившись с каким-то племенем, живет вместе с индейцами на притоке реки Укаяли. Добраться туда не так уж сложно: день на моторке по реке, ночевка в знакомом уже мне Орельяне, а потом почти весь светлый день на каноэ по протоке. Так вот, эта «зеленая» Марта построила с помощью индейцев себе домик, привезла из Германии радиостанцию, бензиновый движок и теперь просвещает индейцев, говорящих на испанском, по радио. Как заверил меня Мигель, здесь у многих индейских семей, живущих на границе дикой сельвы и цивилизованного мира, уже есть транзисторы.

Более того, по словам доктора, немка — убежденная сторонница лечения народными средствами, и в первую очередь как раз кошачьим когтем, который ей регулярно доставляют ее слушатели. Мигель выразил готовность написать «радионяне», чтобы она нас приняла, как родных. Правда, для этого, как он не без юмора заметил, нам требуется немного «позеленеть»: то есть никакой охоты, обожание природы, от змей до бабочек, вера в светлое будущее и лютая ненависть к глобализму.

Доктор был уверен: если мы доберемся до этой Марты, она нас точно сведет со своими поставщиками. А проводить к ней сможет его постоянный пациент — ему как раз травы не помогают, и он раз в месяц обязательно приезжает к Мигелю на прием. Через пару дней, прикинул доктор, пациент должен появиться: у него кончатся лекарства.

Все это звучало многообещающе, поэтому я сразу же поручился, что веру в светлое будущее обеспечу — русским к этому не привыкать. Со змеями труднее, но постараемся на короткое время полюбить и их.

Обменявшись информацией, мы с Бобом задумались над тем, какой же из двух вариантов предпочтительнее. То не было ничего, а тут приходится выбирать. Наконец решили пока не пороть горячку, а на следующий день еще раз поговорить с колдуном.

Бобу я, конечно, доверял полностью, но все же хотелось, прежде чем принять окончательное решение, посмотреть на господина Чоко поближе.

11

Колдун, как оказалось, живет фактически за пределами Икитоса — прямо на берегу Амазонки, примерно там, где туристическая сельва начинает постепенно переходить в сельву настоящую. И как только Боб успел за один день и у контрабандистов побывать, и до колдуна добраться, не представляю. Машина, которую мы взяли в Икитосе, ехала до дома шамана часа полтора.

Прежде чем войти в убогую хижину — типичное для этих мест строение на сваях, — Боб придержал меня за руку.

— Забыл предупредить, — тоном, не обещавшим ничего хорошего, заметил он, — ты там руками, ради бога, не размахивай. Каморка обычная, но заставлена сверху донизу всякими склянками, а главное, соломенными ящиками. В ящиках — ядовитые змеи, Чоко их яд в свои лекарства добавляет. И еще там прыгает жаба — любимица колдуна. Насколько я понял, эта красавица как раз из тех жаб, что выделяют наркотические вещества. Видимо, колдун и сам не брезгует ее дарами, и пациентов иногда с ее помощью охмуряет. Очень рекомендую смотреть под ноги. Угробишь любимицу Чако — не видать нам от него никакой помощи, да еще, чего доброго, разозлится и выпустит на нас своих змей. Колдуна-то змеи уже знают, а мы чужаки.

Сказать, что слова Боба прозвучали ободряюще, не могу, но в хижину дяди Чоко я все же вошел. Все выглядело именно так, как и описал Боб. Забыл он лишь одну небольшую, но впечатляющую подробность — посреди всего этого хаоса с потолка на веревках свешивались три маленькие человеческие головы с какими-то немыслимо длинными волосами. Уже позже я узнал, что во время приготовления этого «продукта» черепа удаляются, кожа, натянутая на деревянный каркас, значительно уменьшается в размерах, а волосы какими были, такими и остаются. Поэтому-то каждая голова и была такой волосатой. Как потом небрежно заметил в разговоре Чоко, увидев, что мы опять уставились на его «сувениры», — это все «ошибки молодости», которыми он дорожит, потому что они навевают воспоминания.

Вероятно, приятные — иначе бы выбросил.

Не знаю, что звучит лучше, «шаман» или «колдун», но в принципе я понял, что, называя нашего друга Пабло шаманом, а Чоко — колдуном, Боб постарался как мог подчеркнуть разницу между ними. При всех своих шаманских штучках Пабло был все-таки совершенно современным человеком, а Чоко, хотя и жил рядом с цивилизацией, не желал иметь с ней ничего общего.

Устроившись на границе сельвы и города, колдун вел с этой цивилизацией пограничные бои, представляя собой арьергард природной дикости. Если вера Пабло умудрялась как-то гармонично сочетать в себе и Христа, и древние божества инков, то вера Чако покоилась исключительно на тех мифах, что породила дикая сельва. Да и сам вид колдуна не предвещал ничего хорошего. Сплошь татуированное тело, набедренная повязка, какая-то кость в носу и жутковатое под слоем растительной краски, какое-то прокопченное лицо с горящими наркотическим огнем глазами.

Впрочем, Чоко вполне прилично изъяснялся на испанском и был с нами, надо признать, вежлив. Во всяком случае, жабу, которая тут же появилась из хаоса и попыталась вскочить мне на колени, он решительно шуганул, прекрасно понимая, что ее близость не доставит мне большой радости. Не было и попыток нас напугать. Наверное, Чоко понимал, что и его внешний вид, и обстановка хижины, не говоря уже о человеческих головах, произвели на нас и без того сильное впечатление.

Что касается разговора, то ничего нового по сравнению с тем, что мне передал Боб, я не услышал.

По правде говоря, выбор между двумя вариантами я мысленно сделал, еще не входя в хижину Чоко, пока Боб наставлял меня, как я должен вести себя внутри. С таким типом или его приятелями ни в какую сельву я идти не собирался.

Дипломатично выслушав колдуна, мы обещали подумать, а потом бочком, чтобы не задеть коробок со змеями, и внимательно глядя на пол, чтобы не раздавить жабу, из дома колдуна с облегчением ретировались.

В машине, которая везла нас назад в Икитос, мы долго молчали, пока наконец Боб не произнес:

— Нет уж, пусть лучше будет «зеленая» Марта.

— Золотые слова, — согласился я.

12

Пациента Мигеля пришлось ждать не два дня, а неделю, которую мы с Бобом провели как на иголках.

— Может, он вообще больше не появится: либо умер, либо уже вылечился, — ворчал Боб.

Я еще раз съездил к нашему доктору, но он меня заверил, что индеец обязательно приедет за лекарствами: и раньше бывало, что он задерживался — уйдут на охоту, а там дни бегут быстро.

Наконец индеец пришел. Он действительно производил впечатление хроника, уж больно был тощ и бледен, что, однако, явно не сказывалось на его выносливости. Эти кожа да кости с сухожилиями могли, похоже, шагать без перерыва месяц. Правда, чуть прихрамывая на правую ногу. Это было заметно с первого взгляда.

Но больше всего поражал его рост. Индейцы в Перу все невысокие, а уж местные и вовсе мелкота. На их фоне даже малорослый Боб производил внушительное впечатление. Но этот среди сородичей был каланча, думаю, где-то под метр восемьдесят, не меньше. Да и одет он был не очень-то по индейски — в линялые джинсы и ярко-желтую майку. Как потом выяснилось, согласно племенному преданию, его далеким предком был испанец, отсюда, видимо, и рост, и необычное для индейца имя Пако — по-испански уменьшительное от Франсиско.

Короче, нам в попутчики достался почти сам Орельяна. Позже мы узнали, что индеец умел даже читать и писать, потому что госпожа Марта организовала в племени что-то вроде воскресной школы, а Пако был ее лучшим учеником. Всю неделю в перерывах между своими передачами по радио немка училась у индейцев их обычаям, верованиям и языку, а по воскресеньям преподавала сама. Желающих ходить в ее школу оказалось немного — человек пять, но благодаря этому ученики успешнее усваивали уроки.

Договорились с индейцем мы быстро. Пако своего доктора буквально боготворил, поэтому его просьбу доставить нас к Марте воспринял с радостью: хоть как-то отблагодарить «дона Мигеля». Не пришлось искать и лодку. Своей моторки у Пако не было, но он позаимствовал ее у своего друга в Орельяне, поэтому туда мы надеялись доплыть без проблем, а в Орельяне должны были пересесть уже в лодку Пако.

— Возьму у приятеля еще два весла, — с энтузиазмом заключил индеец, — так что доберемся даже быстрее, чем обычно.

День исторического отплытия наметили на субботу, то есть через день, потому что Пако еще должен был сдать какие-то анализы и получить из лаборатории результаты.

Это уже не имело значения. Главное — мы едем!

13

Отплыли еще перед рассветом, чтобы выиграть время — мало ли что приключится. Я однажды уже дрейфовал по Амазонке часа четыре, пока лодочник возился с заглохшим мотором. Сначала мотор натужно тащил нас против течения, а потом уже вопреки нашему желанию нас несло назад. И ничего не сделаешь, только считаешь потерянное время.

Поднялись ночью, конечно, с трудом. Зато я увидел Амазонку такой, какой ни разу не видел. Солнце еще не взошло, а лишь обозначило свое приближение легким светом. И в этом первом, робком освещении сквозь утренний туман вдруг начала открываться вся великая река. Наконец из тумана проступили еще нечеткие очертания сельвы на берегу, будто нарисованные акварелью. Этот короткий предрассветный миг стоил того, чтобы подняться в такую рань и пешком добираться по абсолютно пустым, спящим улицам Икитоса до лодочной пристани, где нас около своей моторки ждал Пако.

Было тепло, но по сравнению с уже привычной дневной жарой, да еще на воде, поначалу казалось прохладно, и мы с Бобом даже достали свои пончо.

Джерри устроился на самом носу и смотрелся молодцом, учитывая, что раньше он плавал на лодке лишь раз в жизни — на Титикаке, да и то с неприятным приключением. Несмотря на тогдашнее холодное купание, терьер влез в лодку, как будто это было самое обычное для него дело, и теперь держал нос по ветру, внимательно анализируя незнакомые запахи сельвы и ее загадочных обитателей. Ни малейшего страха прирожденный охотник за крысами, похоже, не испытывал. Что отметил даже Боб:

— Нет, этот пес мне начинает понемногу даже нравиться. Он, конечно, наглец, но в смелости ему не откажешь.

Пако какое-то время молчал, настороженно прислушиваясь к звуку мотора, но потом разговорился:

— Пока плохая видимость, пойдем посередине, чтобы не столкнуться с упавшим деревом, тем более вчера был ливень с сильным ветром, наломало, думаю, много. А чуть позже подойдем к берегу, сможете увидеть сельву вблизи. Вам будет интересно.

Я хорошо представлял, что мы увидим, когда взойдет солнце и мы подойдем ближе к берегу, все-таки не первый раз на Амазонке, но на это можно любоваться бесконечно.

Вода в реке, как я и ожидал, оказалась в этом районе мутной (вода в Амазонке в разных ее частях разная, от кристально чистой до мутной — все зависит от вида почвы, по которой протекает река), а после вчерашнего вечернего ливня даже почти коричневой. Зато зелень, которую ливень только освежил, и попугаи, что летали рядом с нами, казались ярче обычного. А может, все дело было в солнце, которое обрушило на берег, вдоль которого мы плыли, всю свою еще не растраченную за день энергию.

Очертания берегов стали четкими, а поскольку лодка шла теперь метрах в десяти от берега, были видны даже мелкие детали.

Изредка на берегу попадались обитаемые места. То одна хижина, то две-три. Более крупных поселений долго не встречалось. Каждый дом стоял на высоких сваях. В апреле на Амазонке начинается половодье, и тогда вода плещется у самого входа в жилище или вообще заливает эти примитивные хибарки. Впрочем, думаю, большой беды это не представляет. Восстановить такое жилье просто: достаточно с топором отойти метров на пять-десять в сельву, притащить пару деревьев и набрать несколько охапок подходящих листьев для крыши.

Обитатели хижин обязательно выходили на звук редкой моторки и внимательно нас рассматривали, причем особое внимание привлекали не мы с Бобом и не Пако, а рыжий Джерри. Собака и сельва — сочетание редкое. Здешние леса населяют змеи, ядовитые насекомые, оцелоты, ягуары и другие хищники, что делает содержание собак практически бессмысленным — они погибают или исчезают обычно в течение недели.

Как-то раньше я об этом не думал и теперь не без тревоги посматривал на терьера. Кажется, я погорячился, его надо было оставить если не в Лиме, то хотя бы в Икитосе у нашего нового приятеля доктора Мигеля.

Боб, с которым я поделился своей тревогой, меня немного успокоил, пообещав не спускать глаз с английского джентльмена.

14

Сразу же с наступлением рассвета как-то неожиданно, кроме крупных попугаев ара, которых мы наблюдали и в полутьме в силу их немалого размера, появилось немыслимое количество других пернатых, а в зарослях — на деревьях и в переплетении лиан — стали заметны птичьи гнезда. Некоторые из них претендовали на особую оригинальность: с ветвей будто свешивались плетеные бутыли.

Где-то минут тридцать нас, как и недавно в горах, сопровождала любопытная колибри, которая то летела параллельно нашему движению, то зависала в метре около носа терьера, что пса, естественно, неимоверно раздражало. Правда, наученный горьким опытом Титикаки, Джерри не пытался броситься за птицей, чтобы не упасть в воду, а лишь демонстрировал птице во всей своей красе оскал и предупреждающе рычал. Лаять рыжий джентльмен счел ниже своего достоинства, уж слишком мелким был досаждающий объект, но на всякий случай все-таки недвусмысленно давал колибри понять, что с ним лучше не связываться. Выглядело это забавно.

Колибри, наверное, самая любопытная из птиц, обитающих на американском континенте. Видов колибри несколько десятков, и у каждого свой окрас.

Но колибри интересна не только своими размерами или разнообразной окраской, но и уникальным полетом. Вес колибри от двух до двадцати граммов, а по маневренности среди птиц ей просто нет равных. Дело в том, что вместо обычных для других птиц взмахов крыльями вверх и вниз колибри машут ими вперед и назад, словно описывают восьмерку, что дает этой птахе возможность не только лететь вперед, но и «сдавать» назад. Или просто подолгу висеть в воздухе на одном месте, словно крошечный вертолет или стрекоза.

Вот колибри, к раздражению терьера, и зависала у его морды, с изумлением разглядывая рыжую шкурку: а вдруг это огромный яркий цветок, полный нектара и разных насекомых — лакомства, которые колибри поглощают в неимоверных количествах. Чтобы летать так, как летают колибри, и выживать при понижении температуры, им нужно немало протеина.

Кстати, если бы Джерри лучше знал колибри, то, полагаю, не рычал бы так агрессивно. Эта кроха, между прочим, обладает очень мужественным характером и охраняет свою территорию от вторжения чужаков изо всех своих сил, нападая при этом не только на других колибри, но даже, бывает, и на ястребов.

Сам не видел, но знакомый орнитолог рассказывал, как наблюдал за поединком довольно, правда, крупного колибри Patagonas gigas — размером с нашего стрижа — с несколькими птицами рода крючкоклювов (Diglossa), имеющих опаснейший клюв с перекрещивающимися, как у секатора, и загнутыми концами. И победителем в конце концов оказался колибри.

Мой крошечный терьер и колибри на самом деле были чем-то похожи. Оба были бойцами, хотя и в весе пера.

15

По пути случилась и еще одна, уж совсем неожиданная встреча. Наверняка мы не обратили бы ни малейшего внимания на легкое завихрение воды метрах в пяти от лодки, но Пако вдруг необычайно возбудился и начал указывать нам пальцем на что-то под водой, от удивления не произнося ни звука. Какое-то время мы с Бобом недоуменно смотрели на уже успокоившиеся воды реки, как внезапно на наших глазах из глубины выпрыгнул двухметровый дельфин.

Я раньше слышал о том, что в водах великой реки и ее притоков изредка встречается амазонский дельфин — иния, — но увидеть это существо было, конечно, необыкновенной удачей. Даже Пако за всю свою жизнь на Амазонке никогда его не встречал.

Судьбу инии — когда-то морского жителя — определили события, которые происходили в этих местах в глубокой древности. Как считают ученые, примерно 250–300 миллионов лет назад на территории современной Амазонии находилось море. Позже, когда начали подниматься из вод Анды, море, зажатое между гор, стало озером, а еще позже, когда реки, стекавшие с гор, это озеро переполнили, бурные потоки прорвались через горные заслоны и выплеснулись на равнину, где и образовали Амазонку со всеми ее нынешними многочисленными ответвлениями и притоками. Судя по всему, инии сумели пережить все эти катаклизмы, остались в живых и постепенно сделались пресноводными.

Выходит, не исключено, что мы увидели потомка тех дельфинов, что плавали еще в водах окраинной части Пангеи — древнейшего на Земле протоконтинента.

16

Отмечу одну интересную особенность. Индейцы Амазонки ее воды не любят, что, вообще-то, дело небывалое для жителей рек. Обычно прибрежное население видит в реке кормилицу и отличную дорогу, не говоря уже о лирическом отношении к текущим водам.

На Амазонке реку не любят и боятся, пожалуй, даже больше сельвы, где одних только змей и опасных насекомых видимо-невидимо, что уж там леопарды или пумы. Рыбу в Амазонке, конечно же, ловят, ее здесь по разнообразию раз в шесть больше, чем в Европе. Но все это не мирная плотва и даже не острозубая щука. Почти каждая рыбина здесь агрессивна, а некоторые еще и ядовиты. Спускаясь в воду, чтобы оттолкнуть от берега лодку, вы вполне можете наступить на зарывшегося в ил ската, который воткнет вам в ногу свой шип.

Неприятности местным жителям приносят и разливы Амазонки, но они случаются дважды в году, это явление вполне привычное. Однако больше всего здешние индейцы страдают от непредсказуемых приливов, которые наступают так быстро, что ни приготовится толком, ни среагировать на них иногда невозможно: так чувствительна Амазонка к океанским приливам, которые ощущаются порой и за тысячу километров от побережья.

Речь идет о знаменитой амазонской «пророке» — своего рода речном цунами, когда высокий вал воды вдруг начинает катиться от устья вверх по реке. Этот вал быстро и неотвратимо надвигается, переворачивая суда и лодки, разрушая на своем пути все, что встретит. На местном наречии «пророка» как раз и означает «разрушитель». Но и здесь загадка. Приливы на океане случаются регулярно, а вот «пророка» на реке возникает не каждый раз, а когда ей вздумается. Сколько ни жди, она придет все равно внезапно.

Есть, впрочем, на Амазонке и сезон «рыбной жатвы». Если в апреле-мае вода поднимается, то где-то в октябре спадает. Появляются отмели, на которых можно корзинами собирать черепашьи яйца, а рыба идет на нерест таким огромным потоком, что ее можно черпать тазами. Но это короткая пора. Затем воды снова покрывают все вокруг, и Амазонка становится для местных жителей источником не столько пропитания, сколько различных бед.

В Амазонии рассказывают множество историй о гигантских водяных змеях и прочих неведомых существах, которые не испытывают ни малейшей симпатии к человеку. Однако настаивать на том, что все это пустые байки, я бы не рекомендовал. Область Амазонии еще плохо изучена. Даже на твердой почве, в сельве обнаруживаются все новые совершенно дикие племена. Иногда их вдруг видят с вертолета участники какой-нибудь экспедиции. Дикие индейцы реагируют на вертолет агрессивно или, наоборот, прячутся в своих примитивных хижинах — вертолет для них примерно то же, что для нас НЛО.

Еще менее исследованы воды Амазонки. Лохнесскую таинственную зверюгу кто только не искал, но я не слышал о таких же интенсивных научных работах на Амазонке и в ее протоках. Между тем и здесь речь идет не только о преданиях, но и о свидетельствах живых очевидцев. Конечно, у страха глаза велики. Не исключаю. И никогда не забуду любимую фразу отца: «Врет, как очевидец». Но загадки тем не менее есть. И никто их пока не разгадал.

Однажды, когда я заночевал в хижине на берегу Укаяли, внезапно вместе с хозяевами домика услышал какие-то громкие и сильные удары, похожие на раскаты грома. Это нисколько не походило на землетрясение, уж на них-то я в Латинской Америке насмотрелся достаточно, но хижину заметно затрясло. По словам хозяина, явление это не столь уж и редкое. Как говорят индейцы, это поединок реки и сельвы, а называется этот феномен по-испански «барранко» (barranco).

Ни один ученый это самое «барранко» объяснить, насколько я знаю, даже не пытался. У меня есть своя, любительская разумеется, гипотеза происхождения этого явления. Дело в том, что река постоянно подмывает берег и в какой-то момент «откусывает» от сельвы изрядный кусок суши, который, обрушиваясь где-то неподалеку в Амазонку, и вызывает этот грохот и небольшое землетрясение.

17

До Орельяны мы добрались еще засветло, мотор не подвел.

Днем движение по реке оживилось. За время нашего пути от Икитоса мы встретили примерно с десяток моторок и пару крупных лодок со стационарным мотором — это что-то вроде местного общественного транспорта. Ходят они по реке с весьма условным расписанием, но в принципе у каждого, если, конечно, в кармане звенит мелочь, появляется шанс добраться до Икитоса и не имея собственной моторки. Как легко было заметить, все эти речные «трамвайчики» переполнены женщинами и какими-то фруктами, в основном бананами. Все это двигалось на рынок в город.

Причалив в Орельяне, мы разделились. Пако пошел к своему приятелю: надо было сдать тому моторку и получить взамен свое каноэ, на котором мы на следующий день должны были отплыть к «зеленой» Марте. Договорились с Пако встретиться на следующее утро прямо на берегу часов в девять, не раньше. Хотелось отоспаться — все-таки отплыли из Икитоса очень рано, а кроме того, как сказал Пако, нам предстояло почти сразу же, отплыв от поселка, нырнуть с Укаяли в узкую протоку, где в темноте плыть опасно: наткнешься на завалившееся после шторма дерево и окажешься в воде.

А такой вариант в наши планы совсем не входил. Хотя бы потому, что в этих притоках немало пираний и небольших, но всегда голодных аллигаторов. Встречаться с ними в воде, как говорится, нос к носу не хотелось. Да и зубастая пасть пираньи — а это любимый сувенир, который везут путешественники с Амазонки, — впечатление, конечно, производит. С кровоточащей царапиной руку в воду в здешних местах действительно лучше не совать. В этом нет ни малейшего преувеличения, можешь вытащить назад сильно обглоданную кисть.

Пако пошел к своему другу, а я на правах «первооткрывателя» Орельяны, отправился с Бобом и Джерри показывать им местные достопримечательности.

На самом деле их немного. С моей точки зрения, всего три: памятник Орельяне и его спутникам, о котором я уже упоминал, «бар», расположившийся среди нагромождения каких-то контейнеров и грязных ящиков, а также протестантская церковь, тоже сколоченная из подручных средств, то есть из разнообразной тары.

Орельяна — последний крупный (по местным понятиям) перевалочный пункт на Укаяли, поэтому сюда и свозили всякую всячину, от бензина для электродвижков и моторок до разной бытовой мелочи и дешевой выпивки. Жители поселка притязательностью и трудолюбием не отличались, потому-то вся эта тара: пластик, картон, деревянные дощечки, ржавые останки контейнеров — служила главным строительным материалом. В результате поселок сильно напоминал заполненную строительным мусором свалку посреди чудной природы. Сельва здесь стучалась буквально в каждую дверь. Это как-то сглаживало впечатление от довольно убогого вида поселка.

Да и народ здесь обитал, мягко говоря, своеобразный. Крепко испорченные «огненной водой» индейцы, белые авантюристы разного рода и племени, заросшие щетиной и, так же как индейцы, всегда навеселе, женщины вполне определенного рода деятельности, пара колдунов, державшихся, правда, на отшибе друг от друга — сказывалась острая конкуренция, — и один пастор, без особого успеха пытавшийся в этом небольшом филиале земного ада проповедовать слово Божье.

Впрочем, и он был не без греха. Прежнего пастора, с которым мы в прошлое мое посещение всю ночь провели за бутылкой местного рома, я уже не застал — его сменили. Но и тот пастор, что приехал на смену, сопротивлялся, видимо, недолго и теперь вел со здешней безнадегой лишь отчаянные арьергардные бои, сдавая дьяволу одну позицию за другой. Отчего пристрастился к дешевому рому.

Его мы и встретили, с трудом перебравшись по каким-то доскам через грязную лужу, в так называемом баре. Слуга Господень в замызганном, когда-то белом, пастырском воротничке сидел за столиком, сколоченным из упаковок с местным лимонадом «Инка-кола» и пил популярный среди бродяг ром «Картавио» — самое дешевое и некачественное пойло, что я встречал в Перу. Водители российского посольства, которые этим ромом также не брезговали, называли его нежно «картавенький».

Увидев двух людей, не напоминавших здешнюю публику, да еще английского джентльмена на поводке, пастор тут же пригласил нас за свой столик. Он был уже в том состоянии, когда хочется пофилософствовать и излить душу первому встречному. Мы с Бобом взяли, благо выбирать было не из чего, все тот же ром и, чтобы убить время, попытались вникнуть в монолог духовного лидера Орельяны.

18

Без всякого предисловия и даже не поинтересовавшись, кто мы и откуда, пастор тут же перешел к животрепещущим вопросам мироздания. С ним случилась самая большая беда, которая только может случиться со священником — он потерял веру в Божественный промысел. Он не понимал, зачем Господь создал все эти разноязыкие племена, сельву и алкоголь одновременно. С его точки зрения, три эти вещи в сочетании и создавали такие адские места, как Орельяна, где каждый второй законченный алкоголик, а остальные либо мошенники и воры, либо проститутки, либо колдуны, либо верящие черт знает во что индейцы.

Его предшественник был счастливее. Ему, помнится, здесь отчасти даже нравилось. Он довольно равнодушно взирал на свою паству, в какой-то момент просто поставив на ней жирный крест, а все свои силы и даже романтический порыв (в отличие от нынешнего, прежний пастор был молод) направил на миссионерскую деятельность, наладив контакты с ближними индейскими племенами. Другое дело, что знакомство с «дикарями» и их мифами и верованиями привело его к убеждению, что Евангелие во многом проигрывает в сравнении с индейскими преданиями. Пытаясь разобраться в здешней мифологии, он исписал груду бумаги, надеясь когда-нибудь издать книгу легенд индейцев Амазонии. Уж не знаю, удалось это ему или нет.

С новым пастором дела обстояли много хуже. «Дикари» его не интересовали совершенно, местная публика только раздражала, а все его мысли сосредоточились в основном на поисках собственного душевного покоя, утерянного в экстремальных условиях Содома и Гоморры.

Послушав его минут тридцать, Боб мне тихо заметил, что пастор ему изрядно надоел и вообще спасать чьи-то души — это его обязанность, а не наша. Он был прав, поэтому, допив с трудом свои сто грамм рома, мы ретировались из бара. Пастор нашего ухода, кажется, даже не заметил — привычка рассуждать вслух уже стала для него делом привычным.

Начало смеркаться, и самое время было подумать о ночлеге. Знакомых здесь, в отличие от Пако, у нас не имелось, а куда пропал сам Пако, мы не знали. Глядя на убогие жилища вокруг, можно было без труда догадаться, что двух лишних кроватей в них нет. Впрочем, нас вполне устраивали и спальные мешки, хотя, учитывая местный климат, спать в них, конечно, жарковато. То, что хорошо в горах, здесь не годилось. Но и уснуть на какой-нибудь пыльной доске или в бочке, как Гекльберри Финн, мы все-таки тоже не могли.

В поисках удачного места мы добрели до берега реки и устроились в конце концов прямо у лодочной пристани. Тем более что куда-то сюда утром Пако должен был подогнать свое каноэ.

Наскоро перекусив и запив «ужин путешественника» оставшейся водой из фляжек, мы разложили на траве спальники и плюхнулись на них прямо в одежде, сняв только обувь. Рядом предусмотрительно положили два фонарика. Мало ли что: кромешный мрак здесь падает с неба мгновенно, без всякого постепенного перехода от светлого к темному.

Как только нас накрыла тьма, сельва, расположенная буквально в двадцати шагах от нас, заговорила и заголосила: защелкали кузнечики, где-то рядом заорала благим матом какая-то птица, а Боб услышал из темноты даже чье-то рычанье. Джерри, спокойно улегшийся рядом со мной, тут же вскочил и напряженно уставился в темноту. Пожалуй, только в этот момент до нас троих по-настоящему дошло, что мы по доброй воле забрались не в самое безопасное на земле место. А ведь мы еще планировали двигаться дальше, вглубь сельвы.

Ночь прошла беспокойно. Когда наконец мы уже почти привыкли к неумолчному ночному голосу сельвы и начали засыпать, вдруг взвыл от боли Боб. Его кто-то больно цапнул за босую ногу. Боль была настолько сильна, что обычно очень терпеливый индеец буквально корчился и вертелся волчком на одном месте. Схватившись за фонарики, виновника ночной атаки мы установили быстро. Свой спальный мешок Боб умудрился расположить прямо на муравьиной тропе. Какое-то время насекомые терпеливо преодолевали неожиданно возникшее перед ними препятствие, но потом кому-то из муравьев с особо пакостным характером это надоело, и он вцепился в щиколотку индейца. Между тем амазонские муравьи это вам не муравьи Подмосковья, они раз в пять больше наших среднерусских, их укус очень болезненный, а для аллергиков и просто опасный.

К счастью, перед отъездом из Икитоса Мигель собрал для нас специальную аптечку на экстренный случай, большую часть которой составляли обезболивающие и желудочные средства. Теперь и пригодилась одна из мазей, что положил добрый Мигель. Боб натер ею место укуса и через какое-то время угомонился. Правда, к утру на щиколотке образовалась довольно заметная опухоль.

После внезапного нападения мы очень внимательно, с фонариками изучили место ночевки. Как оказалось, я не покушался ни на чью территорию, так что остался там, где лег с самого начала, а вот Боб перебрался от меня метра на три в сторону, да к тому же долго перетряхивал свой мешок, чтобы там не осталось ни одного муравья.

Из любопытства я, надев предварительно обувь, вернулся на место происшествия, чтобы посмотреть на муравьев. Изгнав со своего пути противника, насекомые спокойно, словно ничего не случилось, продолжали сосредоточенно ползти по своим делам по дорожке, на которую улегся, не подумав о последствиях, Боб.

Намаявшись, мы провалились в сон, как в омут. И спали настолько крепко, что нас с трудом растолкал Пако.

— Я уже час жду, когда вы проснетесь, а вы даже не шевелитесь. Уже одиннадцать, и давно пора в дорогу, — оправдываясь, сказал он.

Действительно, солнце уже давно поднялось, на причале суетились какие-то люди, а мы спали так, как будто вчера вечером в баре изрядно перебрали рома, как местный пастор.

Быстро перекусив, мы двинулись к каноэ нашего Пако. Боб после ночного происшествия слегка прихрамывал, но заверял, что грести сможет.

19

Не могу сказать, что каноэ оказалось столь же удобным, как и моторка, но троих взрослых мужчин, да еще собаку все-таки удерживало. Правда, такой чрезмерный вес, конечно, сказался на судоходных качествах: лодка здорово осела и потеряла обычную легкость и маневренность. Отчасти эти недостатки должны были компенсировать мы с Бобом — каждому из нас Пако принес по веслу.

Свое весло я потом привез в Москву и торжественно повесил на память о наших приключениях в кабинете. До сих пор висит. Такое весло вырезают из целого куска дерева, его рукоятка кончается своеобразным упором, похожим на тот, что бывает у некоторых лопат, — чтобы весло не выскальзывало из рук. Это важно. Остаться без весла где-нибудь на протоке в окружении пусть и некрупных здешних аллигаторов — вещь не самая приятная. Орудуя веслом, как оружием, можно все-таки держать этих зубастых тварей на расстоянии от лодки. Конец весла, та часть, которой, собственно, и гребут, напоминает то ли гигантский лист какого-нибудь местного растения, то ли примитивное изображение сердца.

С индейским веслом нам с Бобом пришлось немало повозиться, пока мы не попали в нужный ритм с Пако. Уже через час у меня на руках появились мозоли, потом они лопнули, и я стал грести в перчатках — хорошо еще, что взял их с собой. Мои руки городского жителя явно не были подготовлены к подобным перегрузкам. А как они болели к вечеру, словами не передать!

Увидели мы в каноэ и еще два предмета, которые жизненно необходимы на Амазонке, но о которых мы с Бобом благополучно забыли, — мачете. Без них в сельве местами просто никуда не пройдешь, дорогу надо прорубать. Опять спасибо Пако. Он же откуда-то принес белую пластмассовую канистру со свежей водой. Часа через два она почти раскалилась, но все равно это была чистая вода, а то бы нам пришлось пить прямо из реки.

Отплыв всего-то метров пятьсот от Орельяны, наше каноэ нырнуло в невидимую стороннему глазу узкую протоку, и я сразу же понял, что мачете нам понадобятся не только в сельве, но уже здесь, на воде. После дождя, а вернее ливня, с сильным ветром — тропики не Англия с ее моросящим дождичком — протоку изрядно захламили упавшие в воду деревья и лианы. Поэтому не раз нам приходилось делать вынужденные остановки. Но не для отдыха, а для того, чтобы расчистить себе путь.

Вообще плавание по протоке в Амазонии — это особый вид приключения.

Растительность здесь на открытом солнечным лучам месте — это не темные, всегда темные, дождевые леса Амазонки, где внизу, у земли, жизнь словно замерла и полна тревожной тишины. Все деревья в таких лесах тянутся вверх, а за ними, чтобы ухватить хоть крохи от солнца, вверх по мере сил устремляются остальные побеги. В первую очередь лианы, которые то ползут по земле, то, опираясь на соседей, круто взмывают ввысь, то снова меняют направление, отыскивая хоть щелку в кронах деревьев. Идти по таким зарослям трудно. Множество препятствий из корней и упавших деревьев, частью уже мертвых, частью полуживых, но уже обреченных, выматывают силы, а духота мешает свободному дыханию. Под ногами иногда появляется жижа. На самом деле это не болото, просто почва в сельве редко полностью просыхает от обильных ливней.

В глубине сельвы основная жизнь проходит на самом верху: там обитают все тропические птицы, обезьяны и прочие ползающие и цепляющиеся за ветви существа, которыми одарил сельву Господь. Нижний ярус населяют змеи, масса насекомых, часть из которых так же ядовита, как и многие из змей, разнообразные жабы, и среди них тоже есть ядовитые. А из крупных животных местные кабаны — свиньи пекари, редкие тапиры, — следов много, но увидеть трудно — и разные «саблезубые»: леопарды, ягуары, пумы и оцелоты. На них охотятся и, судя по контрабандному рынку в Икитосе, заваленному их шкурами, весьма интенсивно. Правда, не знаю кто: приезжие белые авантюристы или сами индейцы.

В отличие от здешнего леса, именно по берегам проток растительность может легко пробиться к солнцу. Поэтому тут в изобилии имеются пальмы, бананы, замечательные цветы, которые обычно в сельве растут лишь на верхушках деревьев, и мириады красочных птиц. Разобраться в этом бесконечном разнообразии видов может разве что опытный орнитолог. А потрясающие своими расцветками бабочки! Местами их просто тучи. Такова протока.

Многие животные, которые в сельве обычно обитают и кормятся на верхних ярусах, только там, где протока, и спускаются вниз. В первую очередь это обезьяны — особенно часто в зарослях или на сломанном дереве, свисающем над водой, можно увидеть мохнатых капуцинов. Но нередко можно заметить и ленивцев, и местного цепкохвостого медведя. Этот тоже на землю в глубине сельвы спускается редко. На берегу протоки, если повезет, вы встретите и великана броненосца, достигающего в длину вместе с хвостом двух метров, и опоссумов.

Кроме всего прочего, из протоки, на радость путешественнику, появляются аллигаторы, а в принципе здесь же обитает и водяная анаконда, удав изрядного веса и длиной до одиннадцати метров, который на нашем пути, слава богу, ни разу не попадался. Словом, плавание по протоке весьма занимательно.

Впрочем, божественная красота окружающего пейзажа вполне компенсирует страх перед анакондой. В некоторых более узких местах протоки вода совершенно скрыта под плотным ковром из крупных глянцевитых кувшинок с нежно-розовыми лепестками. Много папоротников с тонкими стеблями, украшенными маленькими ярко-красными цветками. Склоненные с обоих берегов деревья образуют местами арки, под которыми мы то и дело проплывали, отодвигая от головы свисавший гроздями зеленовато-серый мох. Добавьте к этому обилие разноцветных орхидей. Зрелище незабываемое.

Тут уже не думаешь о кровавых мозолях на руках. Тем более весло надо держать крепко, чтобы в случае чего можно было съездить по физиономии обнаглевшему аллигатору, который как раз и скалится из-под этих изумительных кувшинок. Не спускаешь глаз и с лежащего наготове мачете — вместо мха у тебя перед носом вдруг может оказаться змея. Это наше единственное оружие, если не считать, конечно, беретты в кармане у Боба.

В общем, через пару часов плавания по протоке мы с Бобом пришли к твердому заключению, что Амазонка — это рай и ад одновременно. И как только сюда осмелились сунуться конкистадоры!

Хотя в принципе и мы были подготовлены к встрече с сельвой ничуть не лучше. Беретта, разумеется, удобнее аркебузы, но у испанцев их было много, а у нас лишь один ствол на троих. Даже на четверых, если учесть терьера, который просто изошел от ненависти ко всему летающему и плавающему рядом с каноэ. О запахах даже не говорю, такой враждебной гаммы английский джентльмен не ощущал никогда в жизни. Думаю, и он полагал, что мы по какому-то нелепому недоразумению двигаемся прямиком в ад.

На всякий случай я привязал пса к своей ноге, хотя и сильно при этом рисковал: если бы у Джерри нервы все-таки не выдержали и он, забыв об уроке, преподанном ему Титикакой, бросился за каким-нибудь ленивцем или капуцином, то я от толчка точно свалился бы в воду. На радость аллигаторам. Тем более что каноэ никак не походило на прочную твердь под ногами. К счастью для меня, урок барбос усвоил крепко и сейчас терпел изо всех сил.

Честно говоря, увидев дома у доктора Мигеля бельгийскую винтовку, я не удержался и попросил ее на время, однако получил отказ. Как объяснил Мигель, «зеленая» Марта не любит вооруженных людей и всех их относит к охотникам, то есть заведомым врагам живой природы. А портить отношения с Мартой нельзя. Это был убедительный аргумент, поэтому винтовка так и осталась висеть на стене над кроватью Мигеля.

20

Из-за борьбы с поваленными деревьями и аллигаторов время нашего плавания по протоке пролетело незаметно. Поэтому, когда Пако вдруг повернул лодку в небольшую нишу между кустами и там причалил, я сначала решил, что он просто выбрал место для привала, поскольку перекусить уже действительно давно хотелось. Оказалось, однако, что мы уже прибыли. Раздвинув еще пару кустов, Пако показал на узкую тропку, которая вела к селению, где жило его племя.

Пройдя по берегу и чуть вглубь метров триста, мы вдруг вышли на довольно большую лужайку, посреди которой практически в один ряд, прижавшись друг к другу, стояли штук десять длинных сараев-хижин. Еще одна точно такая же хижина стояла метрах в десяти от остальных.

— Это дом Марты, — пояснил Пако, — но сначала надо из вежливости зайти к вождю.

Мы послушно последовали за ним, оглядываясь по сторонам. Индейская деревня казалась безлюдной, да и те немногие индейцы, что нам встретились, были либо стариками преклонного возраста (хотя в здешних местах возраст понятие относительное, живут в сельве, конечно, не так долго, как в Западной Европе), либо женщинами и детьми. Мужчины отправились, видимо, на охоту.

Никто с нами не поздоровался, но любопытные глаза буквально сверлили наши затылки. Поняв мое недоумение, Пако тихо произнес:

— Пока вождь не одобрит вашего присутствия в деревне, вы почти тени.

Жилище вождя внешне ничем не отличалось от остальных, а сам он восседал перед домом в окружении нескольких женщин — как потом выяснилось, жен — на большом пне, который при желании можно было назвать и троном. Вождю на вид было лет шестьдесят — шестьдесят пять, хотя из-за того, что вся кожа его, в том числе и на лице, была покрыта татуировками, определить возраст было трудно. Собственно, татуировки и являлись его главным украшением и одеждой. А так он был одет по-домашнему, то есть скромно: набедренная повязка, в волосах черное перо неведомой мне птицы, а на шее несколько рядов бус. Все бусы растительного происхождения, то есть ни малейшей роскоши, но вот одна нитка обращала на себя внимание: эти бусы были искусно сделаны из чучел разноцветных колибри, а нить пропущена через их глазницы. Черное перо в волосах здешнего лидера красовалось, как я узнал позже, не зря, поскольку на местном наречии вождя звали Черный Кабан.

Под этим прозвищем (разумеется, в переводе) он и остался в памяти. Марта долго пыталась вбить мне в голову его оригинальное имя, но мой язык категорически отказывался его воспроизвести, а мозг упорно отторгал непривычные для уха звуки.

Вождь, не поднимаясь со своего пня и уперев руки в колени, внимательно нас рассматривал, пока Пако на ухо объяснял ему, кто мы такие и зачем явились. Временами его зрачки удивленно косились на рыжего, не виданного в таких местах пса. Между тем Джерри, поняв уже, что мы стоим у самых ворот ада, прижался ко мне всем телом. Терьер не рычал, но его загривок чуть приподнялся, что всегда говорило о том, что в случае чего он готов к бою.

Из того, что говорил Пако, я уловил лишь три слова — «доктор Мигель» и «Марта». Видимо, оба эти имени имели для вождя определенный вес. Наконец Черный Кабан прервал свое молчание и что-то значительно произнес, обращаясь к Пако. Наверное, наш поручитель был убедителен или наш вид, к тому моменту довольно потрепанный, усталый и голодный, показывал, что мы не опасны, но вождь одобрил наше присутствие в своей деревне. Правда, оговорил свое согласие тем, что нас примет и поселит у себя Марта. Но это входило и в наши планы.

Я вежливо поблагодарил вождя за гостеприимство и в знак дружбы подарил ему последнюю оставшуюся у меня сувенирную матрешку. Подарок Черный Кабан с интересом принял, а когда я продемонстрировал главный секрет, то есть выстроил перед вождем прямо на земле все матрешечное семейство, восхищение заставило вождя вскочить с трона и взяться за сборку-разборку подарка самостоятельно.

Минут пять мы молча наблюдали за тем, как взрослый человек играет в игрушки, но наконец вождь взял себя в руки и величественным жестом отправил нас к хижине Марты. Уже на полпути туда я, оглянувшись, увидел, как вождь в окружении своих жен продолжает собирать и разбирать куклу. Мысленно я возблагодарил Господа за то, что не выбросил эту надоевшую мне матрешку на помойку, а догадался взять ее с собой.

Новости по такой деревне разносятся быстрее чем по Интернету, поэтому мы не удивились, что на пороге хижины нас уже встречала «зеленая» Марта.

Не знаю почему, но я представлял ее немного другой. Перед нами стояла довольно симпатичная худощавая, хотя и немолодая женщина с умными карими глазами, одетая в старенькое белое ситцевое платье. И с попугаем амазоном — есть такие, с синими шеями, — на плече. На фанатичку она совсем не походила, хотя, конечно, само решение переехать из Германии в такую глухомань, чтобы сеять доброе и светлое среди индейцев Амазонки, говорило о весьма твердом характере и не менее твердых убеждениях.

21

— Привет! — сказал попугай по-испански. И через секунду добавил: — Дон Педро — хоро-о-ший.

Доном Педро, как выяснилось, попугая назвал его прежний хозяин — главный «бензиновый магнат» Орельяны, у которого Марта выкупила птицу, когда тому надоела живая игрушка и он решил отпустить попугая назад в сельву. Марта понимала, что одомашненному амазону в сельве не выжить, поэтому и взяла его к себе.

Она действительно любила и всяческую живность, и птиц, и каждое дерево в отдельности, и индейцев, так что могла по праву именовать себя «зеленой». Политика ее интересовала мало, разве что в самом общем виде, а вот каждая травинка, что видели ее глаза, очень. Поэтому она и очутилась здесь. Ну что же, подумал я, познакомившись с Мартой ближе, должны же быть в мире и настоящие «зеленые», а не только политические имитаторы «зеленой идеи».

Нельзя сказать, что Марта приняла нас с распростертыми объятиями и огромной радостью, соскучившись по цивилизованному миру; нет, она по нему ничуть не скучала, но приняла нас по-доброму, полностью поверив в рекомендации Мигеля, которые я сразу ей вручил.

— Хороший человек, — резюмировала она, внимательно прочитав письмо доктора, — проходите. Уж не знаю, как все вместе устроимся, там еще и радиостанция, но как-нибудь потеснимся. А вот к тебе, мой друг, — очень серьезно обратилась она к терьеру, — убедительная просьба. Моего попугая не трогать и даже к нему не приближаться. Знаю я вас, рыжих. Один такой прохвост в моей молодости уже был, пришлось выгнать.

Поскольку Джерри явно не желал стать изгнанником, да еще в столь враждебном окружении, он, как мне показалось, даже кивнул головой. Возможно, я, как потомственный собачник, немного и преувеличиваю, но факт остается фактом: за все время нашего пребывания в доме Марты он к Дону Педро ни разу не приблизился. Иногда к терьеру с любопытством лез сам попугай, но тогда мы брали амазона на руки и относили его на так называемую веранду. Это был единственный свободный уголок хижины, где обычно вечерами Марта пила чай перед сном и ужинала чем бог послал. Или, если точнее, чай она пила одна, а вот ели они вместе с попугаем, который, сидя у Марты на плече, периодически с интересом залезал клювом к ней в рот и деликатно, но настойчиво отбирал у хозяйки наиболее лакомые куски. Причем и попугай, и Марта вели себя при этом так естественно, как будто иначе и быть не могло. Этот забавный симбиоз человека и птицы казался живым воплощением мечты всего мирового зеленого движения.

Все остальное пространство хижины занимали радиостанция, небольшая кушетка Марты, которая стояла так, чтобы хозяйка могла управляться со своим техническим чудом даже хворая — а это случалось все чаще, все-таки здесь было не слишком благоприятное для здоровья место, — и множество книг на немецком, английском и испанском языках. Частично библиотеку Марта привезла с собой, но главным и постоянным поставщиком книг стал доктор Мигель. А я-то еще удивлялся, что за сверток везет с собой в столь неблизкий путь Пако — оказалось, это очередная порция книг.

Нам для проживания оставалась та самая «веранда» — что-то вроде прихожей в хижине, где мы могли бросить наши спальные мешки. Стен у этой «прихожей» не было, зато над ней была крыша, так что можно было кое-как защититься от дождя. Впрочем, мы прекрасно видели, что другого места для нас просто не имелось. Выбирать было не из чего. К тому же, как показал недавний опыт, который закончился для Боба поединком с муравьями, ночевка на земле — это не очень удачный вариант.

Имелся еще уголок, который Марта называла кухней, хотя, конечно, это мало походило на кухню, поскольку там стояла лишь одна древняя керосинка. Схожий агрегат, на котором немка делала себе утром кофе, а вечером чай, я у нас на родине видел в чулане у бабушки еще ребенком. Сколько лет этому немецкому чуду техники, трудно представить. Марта, как она рассказывала, долго искала нечто подобное в антикварных лавках перед выездом в Перу и с трудом нашла сломанную керосинку у одного старьевщика. Потом друг-инженер неделю приводил этот музейный экспонат в рабочее состояние, поэтому Марта почти молилась на свой артефакт и никому не позволяла до него дотрагиваться.

Керосин тоже приходилось экономить, его привозил Марте Пако, причем из Икитоса, потому что в Орельяне даже не знали, что это такое. Там в ходу был один бензин. Между тем Пако ездил в Икитос раз в месяц, а значит, надо было экономить. Тем более заливать древнюю керосинку бензином друг-инженер Марте категорически запретил.

Керосинку хозяйка использовала только два раза в сутки — чтобы кипятить воду: изредка для кофе, а чаще для чая. Или, точнее, настоя на каких-то местных травах, который Марта упорно называла чаем, хотя пах этот напиток, на мой взгляд, довольно подозрительно. Обедала же Марта нерегулярно, когда вождь приглашал ее как почетную гостью на местный «банкет» по поводу удачной охоты. А так и она, и вся деревня обычно жила впроголодь. Немного овощей давал небольшой общий огород, а остальную еду — в основном бананы — племя собирало по берегу протоки. Кое-чем помогала и сама протока, рыбы там было не очень много, но все же.

К постоянному недоеданию индейцы и Марта приноравливались по-разному. Индейцы жевали листья коки. Поблизости от деревни ее найти было трудно, поэтому запасы коки здесь берегли примерно так же, как Марта свою керосинку. Впрочем, немка коку жевать при всем уважении к индейским традициям не хотела, поэтому, чтобы убить аппетит, нередко жевала какую-то другую местную травку, которую почему-то считала съедобной. Я пробовал — не понравилось. Впрочем, голод не тетка. «Я как старая лошадь, — шутила Марта, — мне и капельки овса на дне мешка достаточно, я же не на ипподроме бегаю».

Попугаю было, понятно, легче, он всегда находил для себя что-нибудь съедобное в соседних кустах.

Куда больше Марту волновали неполадки с радиостанцией, которая, хотя и работала на очень мощном аккумуляторе, тем не менее периодически требовала, чтобы этот аккумулятор подзаряжался, а с бензиновым электромотором, как она выразилась, «у нее очень сложные отношения». И инструкция по эксплуатации Марте ничуть не помогала. Это с гуманитариями обычное дело. Я и сам такой, поэтому в деле с электромотором помочь, конечно, не мог, но у нас, к счастью, был Боб, который починил движок за пять минут.

Обычно, когда аккумулятор в радиостанции садился, а движок ей не подчинялся, Марта грузила аккумулятор с помощью индейцев на каноэ Пако и везла в Орельяну.

— Если бы не эта проблема, — как-то призналась она, — я бы забралась в сельву намного глубже. Здесь все-таки пограничная зона между цивилизацией и настоящей сельвой. А я мечтала о первозданной дикой природе и диких индейцах.

Мы вежливо промолчали, но, переглянувшись с Бобом, подумали об одном и том же: нам с ним, да и Джерри, и местной дикости хватало вполне.

К припасам, которые мы вывалили из своих рюкзаков — а там еще оставались мясные консервы, гороховый суп, лапша и настоящие чай и кофе, — Марта отнеслась как к немыслимому богатству. И ужин, приготовленный Бобом на костре возле дома, чтобы не жечь драгоценный керосин, показался ей изысканным пиром.

За ужином мы подробно поговорили и о наших делах, о которых Марта в целом уже знала из письма Мигеля. О кошачьем когте ей, разумеется, было известно, но поклонники из соседнего племени навещали ее редко, так что Мигель слегка преувеличил возможности своей знакомой.

Ситуация складывалась для нас снова безнадежная. Коготь находился где-то рядом, но ухватить его мы не могли. Выручил Пако, ставший для нас в последние дни палочкой-выручалочкой. Индеец с испанским именем и ростом, которого мы также позвали на ужин, до этого все время скромно молчал, но тут вдруг заговорил, предложив свои услуги:

— Где именно кошачий коготь я не знаю, но поискать можно.

Мы тут же согласились, не сидеть же нам без дела в ожидании друзей Марты, еще неизвестно когда они пожалуют.

— Будем считать это разведкой, — бодро согласился я.

Боб и Джерри хмуро переглянулись, явно не одобряя моего энтузиазма — бесцельно бродить по сельве оба считали верхом глупости, — но возражать не стали.

Выступить решили на следующий день. А Марта нам клятвенно обещала, что, если вдруг появятся ее знакомые, она задержит их до нашего возвращения.

22

Планы сорвались из-за охотников, которые к вечеру после длительного отсутствия вернулись, да еще с хорошей добычей — на палках они торжественно несли трех пекари, поэтому свинины хватило и на всю деревню, и на нас с Мартой. Причем приглашение на торжественный обед мы получили лично от вождя. То есть он оторвался от пня и прошел десять метров до домика Марты. Это была величайшая честь, которую мы заслужили, разумеется, благодаря матрешке. После столь очевидной благосклонности вождя и все остальные индейцы к нам как-то потеплели, во всяком случае, на их лицах появились улыбки.

Всю первую половину дня деревня напоминала небольшой, радостно возбужденный муравейник. Кто-то таскал дрова, кто-то свежевал пекари и насаживал их на вертела, кто-то развел костер, чтобы зажарить бананы и сварить сладкую картошку. Откуда-то принесли папайю и другие неведомые нам с Бобом фрукты и овощи. Потом мы их честно попробовали, но сказать, что сразу же после этого стали вегетарианцами, не могу. Все, не считая папайи, было съедобно условно. Выручали бананы, их навалили целую гору, причем самых разных сортов.

За столом (то есть на землю) нас посадили на почетные места недалеко от вождя, чтобы мы могли изредка перекидываться фразами. Переводил Пако, потому что Марту, при всем уважении к ней, отправили к женщинам. Черный Кабан оказался неджентльменом.

Переводить Пако пришлось, однако, немного. То, что хотел сказать вождь, было понятно и так. Периодически, глядя в нашу сторону, он демонстративно гладил себя по животу, что означало — свинина вышла удачной. Мы с Бобом вежливо кивали и в ответ точно так же, как и вождь, сыто гладили себя по животам. Черный Кабан удовлетворенно качал головой.

Хуже было с питьем. По кругу передавалась огромная, сделанная из плода какого-то растения чаша, полная неаппетитной бурды. Отказаться пить было нельзя, Марта нас об этом предупредила, поскольку чаша представляла собой нечто вроде трубки мира. Отвергнешь чашу — станешь врагом.

Но и пить эту гадость было невозможно, тем более что мы уже многократно видели, как это пойло готовят: сидят в круг несколько старух, что-то жуют, а потом сплевывают эту жвачку в общий котел. Видимо, это усиливает брожение, а в результате получается слабоалкогольный напиток, который очень популярен среди индейцев Амазонки.

Заставить себя сделать хотя бы глоток из круговой «чаши мира» ни я, ни Боб не могли — плюющие старухи запечатлелись в нашем мозгу крепко. Поэтому, когда чаша доходила до нас, мы артистично имитировали глоток, а затем старательно вытирали губы и гладили себя по животу — этот жест производил на всех, а главное на вождя, самое благоприятное впечатление.

Причем чем чаще ходила чаша по кругу и чем больше пьянели участники банкета, тем легче нам с Бобом удавался наш фарс. Никогда не видел, чтобы взрослые мужчины столь быстро пьянели. Недаром североамериканские индейцы так пострадали от «огненной воды».

Между тем пить-то хотелось, поэтому мы периодически по очереди с Бобом выползали из круга на волю и бегали в домик Марты, где стояла наша канистра с остатками воды. Что мы будем пить, когда эти запасы кончатся, не хотелось даже думать.

Единственный, кто не чувствовал ни малейшего неудобства, был терьер, который с наслаждением подъедал за мной и Бобом все косточки, а потом бегал к какой-то луже и спокойно запивал из нее. Было заметно, что английский джентльмен изрядно исхудал как от жары, так и от недоедания, но и мы с Бобом сбросили немало, у обоих штаны начали сползать, из-за чего пришлось делать на ремне новые дырки. Неожиданный сытный ужин пришелся весьма кстати.

23

Вечером к нам на огонек пришел еще не вполне трезвый вождь. Ему явно хотелось поговорить, и мы с удовольствием составили ему компанию, а переводчиком на этот раз была Марта. Для начала мы рассказали о цели нашего приезда, на что вождь не очень учтиво хмыкнул, дав нам понять, что люди мы несерьезные и что таким в сельву соваться противопоказано. Спорить с Черным Кабаном мы, разумеется, не стали, но заметили ему, что уже слишком далеко забрались, чтобы отступать.

— Отступать никогда не поздно, — раздумчиво заметил вождь, видимо вспоминая какой-то боевой эпизод из своей биографии, — главное, чтобы ноги были быстрыми, а глаз зорким. Потому что, если бежать без оглядки, легко наступишь на змею или наткнешься на ядовитых пауков, которые у нас тут так же опасны, как змеи и белые люди с ружьями.

Подхватив важную тему, мы тут же рассказали о том, как на днях здоровый муравей укусил Боба. Черный Кабан опять как-то свысока взглянул на укушенного и заметил:

— Это ерунда, это совсем не то, что я имел в виду.

Как мы поняли из рассказа вождя, в сельве нередко можно встретить целые полчища муравьев, которые дисциплинированно, как настоящая армия, ровными рядами двигаются по только им известному маршруту, причем этот муравьиный поток иногда достигает в ширину нескольких метров и растягивается на многие километры. Эта муравьиная «река» пожирает на своем пути все, так что после них остается лишь голая земля.

— И не пытайтесь встать на их пути, — добавил вождь, — это не рискнет сделать ни леопард, ни змея — их просто заживо и мгновенно обглодают.

Для убедительности вождь заметил, что сам видел несчастного тапира, который ногой угодил в лесной капкан, свитый лианами, и никак не мог из него выбраться.

— Так вот, — веско продолжил вождь, — через несколько минут, когда на него надвинулось полчище муравьев, от него остались лишь белые кости.

Возможно, в словах вождя и было некоторое преувеличение, но не существенное, о подобных случаях я слышал и раньше. По правде говоря, лично я больше всего боялся смертельно ядовитых пауков, которых среди листвы и не разглядишь. Обглоданный скелет тапира или анаконда особого впечатления на меня, во всяком случае в тот момент, не производили. От муравьев можно уклониться, анаконда встречается чаще не на суше, а в воде, а вот пауки, свисающие на паутине как раз там, где легче всего пройти, пугали серьезно.

— Да нет, не бойтесь, — прочитав мои мысли, усмехнулся вождь, — в деревню змеи и пауки не поползут, разве что сдуру, они-то вообще в своем большинстве пугливые, поэтому туда, где много людей, предпочитают не соваться. А вот змеи сурукуку — это действительно мерзкие, агрессивные и очень опасные твари.

Позже, покопавшись в книгах, я прочитал, что сурукуку, или бушмейстер, — очень ядовитая змея длиной до четырех метров. Ее зубы достигают четырех сантиметров. Кожа покрыта ребристой чешуей, большая клиновидная голова, желтовато-коричневая окраска с характерным рисунком из темно-бурых ромбов. Жуть! Сам я бушмейстера, к счастью, не встречал, но снился он мне, пока я был в сельве, часто.

Вот эти змеи, рассказал Черный Кабан, действительно отличаются каким-то особо злостным характером и, бывает, преследуют свою добычу многие километры. Человек, не заметивший бушмейстера, может спокойно остановиться на привал. Тут ему и конец.

К слову, натуралисты все-таки какие-то особые люди, умеющие находить душевные слова даже для такой гадости, как смертельно ядовитая змея. В статье о подлом бушмейстере я, например, прочитал следующее жалостливое причитание: «В неволе эти змеи прихотливы в еде и часто теряют аппетит». Действительно, есть о чем пожалеть.

Пьяный вождь нагнал на нас страха и, довольный собой, удалился в объятья своих жен.

— Так мы идем завтра на разведку? — с сомнением в голосе спросил меня Боб.

— Безусловно идем, — бодро, пытаясь скрыть тревогу, ответил я.

24

К утру наша гордость поборола страх, и мы двинулись за Пако на разведку. Терьер остался дома. Я его привязал к одной из «ног», на которых держалась избушка Марты. Пес был, конечно, дико возмущен, но что было делать? Я слишком боялся за жизнь своего любимца.

Настоящая сельва началась метрах в тридцати от деревни. Только что были заросли кустарника, который наслаждался доступом к лужайке и солнцу, а затем мы словно провалились на дно. Это впечатление создавали высокий и непроницаемый для солнечных лучей зеленый купол и влага под ногами. Вообще слова «зеленый ад» вполне подходят для описания настоящей сельвы. Куда-то сразу же делись все птицы, бабочки и звуки. С такой тишиной я, горожанин, столкнулся в Перу уже во второй раз — сначала на Тропе инков и теперь здесь. Мир стал иным, словно мы с Земли перебрались на какую-то далекую планету из фантастических рассказов Брэдбери.

Это было нечто прямо противоположное тому, о чем однажды написал Дарвин: «В Англии каждый, кто любит естествознание, умеет получать удовольствие от пеших прогулок».

Ни малейшего удовольствия от «прогулок» по сельве ни я, ни Боб не испытывали. К тому же через каждые два-три метра приходилось либо перелезать через поваленное дерево, либо преодолевать какие-то заросли с лианами, либо перепрыгивать через огромные корни, которые тут и там вылезали из-под земли. Причем тянулись эти корни так далеко, да еще и переплетались между собой, что даже трудно было сообразить, какому лесному гиганту они принадлежат.

Долго мы не встречали вообще никакой живности, что неудивительно, поскольку, как я уже говорил, в сельве основная жизнь бурлит на вершинах деревьев, ближе к солнцу, а это довольно высоко. Многие неведомые мне породы деревьев вытягивались метров на тридцать, если не больше. Конечно, очень хотелось забраться на самый верх и высунуть голову из этого зеленого океана, чтобы оглядеться вокруг и снова увидеть хотя бы пернатых, но Пако от этой идеи нас мудро отговорил, попутно рассказав, какая неприятность случилась с ним в юности, когда он сам попытался осуществить подобный замысел.

Где-то уже на приличной высоте индеец имел неосторожность, отмахиваясь от семейства ядовитых пауков, задеть рукой пчелиный домик, обитатели которого тут же стали атаковать «агрессора». В результате Пако сначала искусали до полусмерти, а потом, падая, он при приземлении сломал о какой-то корень ногу. Смелая попытка закончилась для него плачевно: его долго спасали от укусов пчел разными травами, а нога срослась не совсем правильно, отчего он и прихрамывал.

— Хорошо еще, — заключил свой рассказ Пако, — что я во время своего полета хватался за все сучья и ветки, а то бы вообще разбился в лепешку. Да повезло, что был не один, приятели отнесли меня в деревню на своих плечах.

После такого рассказа желание совершить подъем у нас пропало. Через час, пообвыкнув, мы уже не только искали глазами змей и пауков, но и начали вглядываться в лианы, однако то, что мы видели, никак не напоминало кошачий коготь. Наконец Пако набрел на лиану, которая ползла, извиваясь, вверх, используя при этом довольно похожие на кошачьи когти зеленые колючки, но листья не походили на тот образец, что я видел на фотографиях у польского монаха в Лиме.

Время пролетело стремительно, и мы даже поначалу удивились, когда Пако дал команду возвращаться. Взглянув на часы, мы тут же согласились: во-первых, и так уже чувствовали себя почти героями, хотя в этой разведке ничего толком не увидели, но главное, прекрасно понимали, что должны выбраться из сельвы засветло.

Оставаться в «зеленом аду» на ночь не хотелось.

25

В приподнятом настроении, почти торжественно, как после крещения, мы подошли к домику Марты. Однако настроение сразу же обрушилось вниз после ее тревожных слов:

— Еле вас дождалась. Тут индейская малышня решила поохотиться на вашего пса. Шутки шутками, но мне пришлось весь день просидеть рядом с ним, чтобы они его не уволокли и не зажарили. С их точки зрения, он вполне съедобен.

По ее словам, сразу же после нашего ухода, как раз тогда, когда она начала готовиться к своей радиопередаче, Джерри вдруг бешено залаял.

— А когда я вышла, — рассказала Марта, — то увидела веселую стайку ребятишек лет по десять с ножами, рожи у которых были, как бы это сказать, довольно хулиганские. Скоро из разговора я поняла, в чем дело. И как им ни втолковывала, что собака — друг человека, они смотрели на вашего терьера исключительно как на потенциальное жаркое на вертеле. Знаете, здесь понятие о частной собственности не очень развито, собак они не видели, так что это просто нечто съедобное, и только. Пришлось отвязать вашего зверя и увести в дом. Там он и сидит, злой как черт.

Я представил себе Джерри на вертеле, и мне стало плохо. Для меня это все равно что увидеть на вертеле Боба или самого себя. Вопрос требовалось быстро и кардинально решить. Марта не могла стать сторожем при собаке, да и хитроумный Джерри мог, на свою беду, в один не самый прекрасный для себя день перегрызть поводок — он однажды это уже проделывал — и удрать на свободу, где его поджидали теперь не только змеи и леопарды, но и десятилетние «собакоеды» с ножами. Подумав, я решил идти за помощью к вождю. Марта согласилась, что это самый верный вариант, и пошла со мной к Черному Кабану в качестве переводчика.

Новостью тот факт, что члены его племени намерены полакомиться моей собакой, для него, конечно, не был. Он же сидел на своем пне всего лишь в десятке метров от дома Марты. И не вмешивался. А значит, счел, что желание разнообразить свой рацион у индейских детишек вполне оправданно. Следовательно, разговор предстоял непростой.

Вообще-то с ходу придумать веские для индейца аргументы, что собаку есть нельзя, не так-то легко. «Частную собственность», как верно заметила Марта, они не чтут, поскольку живут общиной, собаки для них лишь редкое животное, по виду вполне пригодное в пищу. Так почему бы и не съесть, особенно если учесть, что кушать хочется постоянно. Все эти мысли мгновенно пронеслись в моей голове, пока мы с Мартой двигались в сторону всесильного отца здешнего народа.

Честно говоря, я так и начал говорить, не имея в голове ни малейшего плана и никаких убедительных аргументов. Просто рассказал, как мне достался слабенький терьер-последыш, которого никто не хотел брать. Рассказал подробно, как его выхаживал, как он рос и в конце концов стал таким красавцем, а затем и отменным бойцом — охотником на свирепых и страшных крыс. Это что-то вроде ядовитых змей, для большего эффекта добавил я. Марта все это перевела не моргнув глазом.

Я завершил свой монолог словами, в которых не было ни капли лукавства. Я сказал, что, если Джерри съедят, это будет для меня огромным горем, словно я потерял лучшего друга. И я прошу вождя помочь мне отвести от терьера нависшую над ним опасность.

Выслушав мою горячую речь, вождь закатил глаза к небу и надолго задумался. Так надолго, что я уже решил: либо это такая местная вежливая форма отказа, либо отец народа впал в какой-то транс.

Переглянувшись с Мартой, мы уже собрались медленно и печально удалиться, как вдруг вождь открыл глаза и произнес то, что я меньше всего ожидал от него услышать:

— Знаете, в детстве отец подарил мне маленького попугая, он тоже очень болел, и я за ним ухаживал как мог. Потом он заговорил. А когда мне исполнилось десять лет, мой попугай вдруг взял и улетел в сельву. Я очень плакал. — Черный Кабан снова надолго замолчал, видимо пытаясь найти завершающие и подобающие случаю слова. Наконец он резюмировал: — Друзья — это важно. Я понимаю. Можете не беспокоиться, вашу собаку никто не тронет.

Замечательный оказался вождь. Его бы к нам на родину, в президенты.

26

На следующий день после физических и психических перегрузок мы решили устроить в наших поисках перерыв, а потому остались в деревне. Я даже на радостях выпустил Джерри побегать по деревне, хотя и не спускал с него глаз. Напрасно беспокоился. Вождь свое дело знал, так что ни один паршивый мальчишка к терьеру даже на три метра не подошел. Впрочем, следить за терьером надо было и для того, чтобы этот рыжий авантюрист не нырнул в кусты, а то потом ищи его тушку по всей сельве. Поэтому, прежде чем спустить Джерри с поводка, я провел с ним самую серьезную беседу и приказал ему бегать исключительно рядом со мной. Пес был воспитан, так что и здесь проблем, к счастью, не возникло.

Отдых позволил нам, между прочим, послушать радиопередачу Марты. Сидеть рядом с ней было необязательно. У немки имелся небольшой репродуктор, который каждую передачу громко и отчетливо разносил по всей деревне.

Поскольку Марта была и хозяином, и режиссером, и диктором радиостанции, темы на каждый день она выбирала сама. Вдохновленная вчерашней историей с Джерри, немка решила окончательно добить население и всю свою передачу, с перерывами на музыку — это постоянно был по заявкам индейцев сладкоголосый Хулио Иглесиас, — говорила о роли собаки в жизни человека. Рассказ был довольно занимательный, но временами, на мой взгляд, не вполне уместный.

Скажем, собаку-водолаза индеец не без труда, но еще мог представить, но вот эмоциональные истории о том, как сенбернары спасают несчастных, попавших под снежную лавину, житель сельвы, ни разу не видевший ни единой снежинки, оценить по достоинству, разумеется, не мог. Я наблюдал за слушателями, которые сгрудились у репродуктора, — их было человек двадцать. Сколько из них действительно понимали по-испански, я не знал. Но, судя по реакции, самое большое впечатление на них произвел рассказ о собаке — поводыре для слепых.

Дело в том, что один из самых старых членов племени ослеп еще в молодости после укуса змеи — жизнь ему какими-то травами спасли, а вот зрения он лишился. Так что историю про собаку-поводыря индейцы приняли близко к сердцу.

Единственное, чего они не смогли понять, что поводырем может стать не любая собака и что ее еще надо для этого долго натаскивать. Вдохновленные слушатели тут же побежали за стариком, привели его к Джерри и начали что-то лопотать старику и собаке о том, как они теперь будут счастливо жить. Пришлось с помощью Пако их разочаровать. От роли собаки-поводыря я терьера избавил, но авторитет Джерри оказался подорванным, поскольку после передачи Марты индейцы решили, что всякая собака одновременно и ньюфаундленд, и сенбернар, и охотник, и поводырь.

Имидж Джерри спас только вождь, который прекрасно запомнил, что мой пес — охотник на крыс, а это что-то вроде змей. По местным понятиям вполне достойная работа. Так Джерри, сам того не желая, приобрел славу змеелова, словно его папа был мангустом.

Но самую важную информацию Марта приберегла на финал радиопередачи. Она сообщила в эфир, что ей нужны проводники, которые могли бы провести двух ее друзей, за плату разумеется, к тому месту, где растет кошачий коготь.

Вечером я ее искренне расцеловал и за Джерри, и за этот призыв о помощи. Может быть, действительно кто-то откликнется, и наше дело, ради которого мы сюда и забрались, сдвинется наконец с мертвой точки.

Однако день шел за днем, а проводников все не было. От нечего делать у меня появилось своеобразное развлечение. По вечерам я отправлялся на протоку и наблюдал в сумерках забавное представление.

Сюда регулярно приходил на водопой охоту енот-ракоед. У этого смешного зверька размером с собаку косматый хвост в черно-белых кольцах, широкие и плоские розовые лапы, тело словно покрыто сероватым мхом, а на лисью мордочку будто надета черная маска Зорро, отчего и без того забавный зверек выглядит просто коверным клоуном. Зайдя в заводь, туда, где мелко, енот устраивался поудобнее на корточки, долго ерзая попой, потом погружал в воду длинные пальцы передних лап и начинал тщательно исследовать дно. Иногда удача сопутствовала еноту не сразу. Тогда он так же степенно перебирался на метр в сторону, опять тщательно прилаживал для удобства свое тело, как старый толстый рыболов с подагрой, и снова начинал ощупывать дно. В конце концов ему обязательно везло и он находил своего рака. Нежно обнимая добычу уже двумя лапами и прижимая ее к груди бережно, как ребенка, зверек выносил рака на берег и приступал к ужину.

Вот и я, как тот енот, терпеливо ждал, когда же и мне наконец повезет.

27

Однажды я вдруг проснулся среди ночи, почувствовав что-то неладное. Вокруг стояла тишина, которую нарушало лишь ритмичное сопение Джерри. Осторожно, чтобы не потревожить собаку, я сел и не увидел рядом на «веранде» Боба. Он исчез, ни о чем меня не предупредив. Что было необычно.

Вскакивать и поднимать тревогу я не стал, мало ли — все-таки взрослый мужчина, да и вообще Роберто терпеть не мог, когда я пытался его опекать, — он считал, что это его обязанность смотреть за мной. Окончательно проснувшись, я снова лег и стал ждать. Час шел за часом, и сон меня в конце концов сморил. А утром, проснувшись, я обнаружил Боба на обычном месте.

Обсуждать со своим другом и телохранителем его ночные приключения я не стал, тем более ничего страшного не произошло. Наоборот, мрачноватый обычно с виду Боб выглядел после бессонной ночи счастливым. Сопоставив некоторые свои наблюдения, я догадался, что происходит. Это было почти невероятно, но факт: непробиваемый, железный Боб влюбился. И я даже догадывался в кого.

Эту совсем молоденькую индианку Чоони — так местные называют одну из птиц — мы заметили с Бобом одновременно, сразу же, как только осмотрелись в деревне. Она оказалась сестрой Пако. Вместе с ним Чоони ходила на занятие к Марте, и точно так же, как и он, внешне заметно выпадала из круга остальных членов племени. Только Пако выделялся своим ростом, а его сестра — какой-то несвойственной индейцам гибкостью, статностью и почти европейскими чертами лица. Если к этому добавить редчайшие для индейцев зеленые глаза и великолепную молодую грудь (все женщины племени ходили с обнаженной грудью), доброе, миловидное лицо и вечно любопытный, немного наивный детский взгляд — все это вместе сразу же выделяло ее из общей женской массы.

Боб сразу же словно приклеился к девушке. Все время, свободное от наших с ним дел, Боб теперь проводил с Чоони, ходил с ней на уроки к Марте, помогал, хотя и крайне неуклюже, по хозяйству, а теперь еще и стал бегать к ней по ночам. Общению сильно способствовало и то, что Чоони, как и ее брат, считалась одной из лучших учениц Марты, а потому уже прилично, хотя и со смешными ошибками, щебетала по-испански.

Все было бы ничего, но, во-первых, Боб никогда не был склонен к флирту, да и Чоони было жаль, мы же здесь не навсегда. Во-вторых, у Боба уже была семья, с которой он, правда, виделся очень редко, но которой регулярно помогал, посылая немалую часть заработанных им денег. В-третьих, мне трудно было предположить, как на все происходящее отреагирует Черный Кабан: все-таки Чоони — самая красивая девушка племени, мало ли какую судьбу он ей уже уготовил. Наконец, существенная разница в возрасте. Боб был, конечно, кремень, но все же лет на двадцать старше Чоони.

Короче, предстоял серьезный разговор с Бобом, а затем, если понадобится, еще и новые переговоры с вождем. Я полагал, что лучше так или иначе разрешить ситуацию как можно раньше, прежде чем вопрос станет обсуждать все племя, а Черный Кабан сам потребует нас к ответу.

Зная непростой и самостоятельный характер Боба, крайне не любившего, чтобы вмешивались в его личные дела, к разговору с ним я мысленно готовился целый день. И все не знал, как его удачнее начать.

К счастью, на эту тему, необычайно смущаясь, что было на него совершенно не похоже, заговорил сам Боб.

28

Сообщив, что ему надо со мной кое-что серьезно обсудить, Боб сначала минут десять таскал меня за собой по всей деревне, пытаясь найти хоть какой-то укромный уголок. Дело это изначально безнадежное, здесь каждый квадратный метр, да еще днем, на виду. В полном отчаянии Боб уже хотел отвести меня в сельву, но этому я категорически воспротивился.

— Лишний раз я туда не сделаю и шага, — упрямо мотнул головой я, — даже если ты нашел карту с сокровищами Эльдорадо.

Пришлось вернуться в привычный уже для нас домик Марты. У нее как раз проходил рядом с хижиной урок испанского, так что она сидела в окружении небольшой группы индейцев, в которой находились и Пако с Чоони. Самое большее, что мы могли сделать в подобной ситуации, это сесть на другом конце веранды, повернувшись к ним спиной.

— Ну ладно, — успокоился наконец Боб. — Есть разговор.

И тут же надолго сосредоточенно замолчал, видимо подбирая правильные слова. Молчание затягивалось, поэтому я решил другу помочь.

— Насколько понимаю, — заметил я, — ты влюбился в Чоони. Об этом разговор?

— А что, уже так заметно? — искренне удивился индеец.

— Ну как тебе сказать, — ответил я, — если взрослый мужчина все свое свободное время проводит рядом с хорошенькой девушкой, помогает ей полоскать белье и жарить бананы, ходит за ней хвостом даже на уроки испанского языка, которым неплохо владеет с детства (даже удивительно, что ты и сейчас не там), — я, не оборачиваясь, красноречиво сделал рукой жест назад в сторону учебного класса Марты, — если, наконец, взрослый дядя, как юный Ромео, исчезает по ночам, чтобы залезть на балкон к любимой даме, то да, должен признаться, это становится уже не только заметно, но, я бы сказал, вызывающе заметно.

Боб выслушал всю мою тираду, как нашкодивший подросток. Видимо, он всерьез полагал, что никто ничего пока не заметил.

— Да ладно, — подбодрил его я, — не ты первый, не ты последний. Объясни лучше, что делать собираешься, не сегодня-завтра на ковер вызовет вождь, и нас отсюда с треском выкинут. А если ты уже зашел далеко, то мы покинем это славное местечко еще и без скальпов.

— Нет, ты ничего не понимаешь, — горячась, начал объяснять Боб, — я ее действительно люблю. Вообще люблю в первый раз в жизни. И не напоминай мне о семье. Это был глупый эпизод, продолжавшийся со скандалами чуть больше трех лет. Мы не зарегистрированы, да и бросать их без помощи, ты же меня знаешь, я не собираюсь. Но это совсем другое. Такого со мной не случалось никогда в жизни. И я не отступлю. Разговор лишь о том, как правильнее все сделать. Мне нужен твой совет и твоя помощь. Я хочу на Чоони жениться и остаться с ней.

Я уже думал. На какое-то время мне, наверное, придется остаться с племенем, но потом мы переберемся в Икитос. Деньги у меня есть, они у брата, так что средств, чтобы купить дом, достаточно. А в Икитосе работу я найду, не проблема. Может, и не вполне легальную, ну да и черт с ним, лишь бы зарабатывать. Испанский Чоони знает уже неплохо, а в городе освоит его быстро. В горы и, тем более, в Лиму я девочку не повезу, не ее климат. Уж лучше сам приспособлюсь к тропикам и отвыкну от гор, хотя для меня это, как понимаешь, совсем не просто. Ну, позже, может быть, удастся выбираться и в горы, да и к Мануэлю изредка, но это все позже, когда в Икитосе все наладится.

И не отговаривай, — упрямо мотнул головой Боб. — Если надо, я готов даже отсюда вместе с ней бежать. И я хотел бы посмотреть, как они меня и мою беретту остановят. Но это крайняя мера. Я хотел бы, конечно, чтобы все прошло по-хорошему. Чтобы мы с Чоони могли сюда из Икитоса временами приезжать, все-таки у нее здесь родня. Да и мне зачем скандал? Но как это все уладить мирно, не знаю. Тем более и тебе хочу помочь, как обещал. Надо ведь наше дело довести до конца, я же не дезертир какой-нибудь. Что думаешь?

— Примерно так я все и представлял, — ответил я. — Бежать со стрельбой, разумеется, безумие, надо все решать по уму и по совести. И для начала я хотел бы еще уточнить три существенные детали. Во-первых, что думает об этих планах сама Чоони? Во-вторых, как далеко у вас зашло дело? И в-третьих, нет ли у нее уже жениха? Знаешь, здесь, боюсь, о свадьбах договариваются чуть ли не сразу после рождения.

Боб помрачнел.

— Ну, что касается Чоони, то тут все в порядке. Ей вроде нравлюсь и я, и идея перебраться в Икитос, хотя она не верит, что ее вождь отпустит. Но я готов какое-то время потерпеть и пожить согласно их обычаям. Хотя долго, чувствую, не выдержу. А вот ответы на два других твоих вопроса тебе не понравятся. Дела зашли уже далеко, но, сам пойми, как я мог удержаться? И еще. У нее действительно формально есть какой-то жених, которого она никогда не видела, из дальнего племени. Этот договор о браке был частью пакта о мире, который подписал довольно давно еще предыдущий вождь. И о нем вспоминает, похоже, только семья самой Чоони. Но когда зайдет речь о наших с ней отношениях, вся эта местная высокая политика может вдруг всплыть. И тогда, конечно, могут возникнуть серьезные трудности. Для этого ты мне и нужен. У тебя уж и не знаю почему, но сложились хорошие отношения с вождем. В конце концов, все же решает он, а не родители Чоони. Кстати, они-то ко мне вполне неплохо относятся. Короче, поможешь?

Что я мог ответить? Конечно да. Хотя и не представлял пока, как этот любовно-дипломатический клубок распутать. Единственное, что пришло в голову сразу же: надо обязательно до разговора с Черным Кабаном поговорить с Пако и Чоони.

С Чоони — чтобы понять, насколько достоверно все, что сказал Боб, у влюбленных есть такая особенность, слегка преувеличивать и все видеть в искаженном свете. А тут нужна была абсолютная точность.

Ну а Пако был необходим по двум причинам. Во-первых, он все-таки старший брат и почти уже наш друг, так что держать его в неведении, на мой взгляд, просто нечестно. Да и его слово, если он окажется на нашей стороне, будет не лишним. Во-вторых, я бы предпочел, чтобы предстоящий сложный разговор с вождем переводил он, а не Марта: бог знает как на всю эту ситуацию отреагирует ее «зеленая» голова. Она же всю жизнь посвятила защите дикой сельвы от наступления дикой цивилизации, а тут вдруг появляются два загадочных типа и под разговоры о лекарственных свойствах кошачьего когтя планируют умыкнуть самую красивую девушку в деревне.

Марта, как я уже заметил, была умна, но не мудра. Есть такая порода людей, которые совершают исключительно правильные поступки, исходя из данного момента, но не умеют предвидеть их последствия в более дальней перспективе.

Чтобы сохранить сельву, Марте нужно было бы не обучать индейцев грамоте и не рассказывать им о гигиене и сенбернарах, а вообще никак к ней не прикасаться. Она же, хотя и из лучших побуждений, притащив в сельву свою радиостанцию, как раз и внедряла ту самую современную цивилизацию, которую считала глубоко порочной. Она никак не могла понять, что в чистом виде в природе и человеческих отношениях не бывает ничего. Отвечать приходится и за добрые поступки, потому что и они могут аукнуться в будущем, часто совсем не так, как тебе хотелось бы. Пако, который всю юность бегал в набедренной повязке, уже носит джинсы и обзавелся в Икитосе маленьким радиоприемником. Так в его уши и влезает та самая цивилизация, причем благодаря испанскому, которому его научила Марта. И это только начало.

Но это получился бы долгий и далеко не простой разговор о «зеленой идее», и еще неизвестно, чем бы он закончился. Легче и правильнее было привлечь на свою сторону Пако.

29

Беседы с Чоони и Пако я провел в тот же день. Или, если точнее, поздно вечером, чтобы не привлекать излишнего внимания. И, к счастью, они прошли удачно. Девушка действительно, похоже, без памяти влюбилась в Боба, что, собственно, и понятно. Внешне «железный» Боб был воплощением настоящего мужчины, а на фоне местных мужчин вообще выглядел Аполлоном: его небольшой рост был просто незаметен. К тому же Боб столько повидал, что слушать такого человека молоденькой девочке, не видавшей в жизни ничего, кроме своей деревни, было одно наслаждение. А любовь сделала из мрачного и молчаливого Боба красноречивого и занятного рассказчика. Сам слышал, как он рассказывал Чоони о нашей фотоохоте на кондора — получилось и забавно, и любопытно, и немного страшно. Короче, с Чоони все было ясно.

С Пако разговор прошел сложнее, потому что он, из-за того что постоянно отлучался с другими мужчинами на охоту, увлечение сестры пропустил. И внезапная страсть Боба и Чоони оказалась для него полным сюрпризом. От неожиданности он сначала даже нахмурился, но потом сообразил — недаром постоянно ездил в Икитос, — что у Чоони открываются в жизни немалые перспективы. Его и самого уже давно тянуло вырваться из рутинной и убогой жизни в деревне. Изрядно надоела и постоянная зависимость от вождя, хотя мы оба понимали, что деревне с лидером изрядно повезло. Черный Кабан действительно был разумным человеком, а это делало жизнь под его правлением для всех остальных куда более терпимой, чем это было в большинстве других племен.

Сдружился Пако и с Бобом, которого индейцы пару раз брали с собой на охоту, где мой друг проявил себя молодцом. Помогло даже общее знакомство с доктором Мигелем. Людей, которых рекомендовал доктор, индеец не мог не уважать. И не ждал от нас никаких козней. Наконец, возраст Чоони уже заставлял задуматься о замужестве. Почему бы и не Боб?

Не смущало Пако и честно высказанное желание Боба удрать при первой же возможности в Икитос — я счел нужным обо всем рассказать ему откровенно. И это не вызвало ни малейших возражений, тем более когда Пако узнал, что у Боба есть деньги на дом. К тому же это была давняя мечта и самого Пако, а комнату в этом будущем доме Боб ему гарантировал.

Короче, оставалось два препятствия. Во-первых, вождь — кто знает, что у него на уме. И, конечно же, давний военно-политический договор, частью которого, на нашу беду, оказалась Чоони. Даже здесь не обошлось без чертовой политики.

Переводчиком в сложном разговоре с вождем Пако быть также согласился.

Все это было хорошо, но решение главных проблем все равно оставалось за мной. Слепая надежда, с которой на меня глядели Боб и Чоони, не столько грела мое самолюбие, сколько заставляла волноваться перед разговором с Черным Кабаном еще больше.

Я вступал в игру со слабыми картами. С одной стороны, любовь этих двоих, мало что значившая для племени и вождя, а с другой стороны, загадочный мирный договор и данное когда-то слово, да еще перспектива потерять одного из членов племени, которое и без того явно вымирало.

Подумав, я уговорил Боба и Чоони из тактических соображений на время забыть об их планах перебраться в Икитос. Лишний раздражитель на переговорах нам был не нужен.

Боб долго сопротивлялся, но я, как змей-искуситель, ему сказал:

— Чудак! Сыграешь по местным понятиям свадьбу, дождешься, когда Чоони забеременеет, изобразишь тревогу и повезешь ее на консультацию в Икитос. Все свое барахло для отвода глаз оставишь здесь да еще передашь на хранение вождю свою беретту. Тут уж выбирай: или Чоони, или пистолет. Иначе вождь не поверит. А из Икитоса уже не вернешься. Понял?

Боб просиял. Он действительно сильно изменился, если готов был пожертвовать своей прежней возлюбленной — итальянской береттой.

30

Сконструировав наш заговор, мы стали ждать сигнала от Пако, который обещал сообщить, когда у вождя будет хорошее настроение. А оно зависело в первую очередь от его болей в коленях. Наверное, бедняга страдал артрозом, что и объясняло непонятную мне раньше привязанность вождя к своему пню-трону. Болело и сердце. Старик сдавал, а наследников и претендентов на пень не было. Никто из здешних мужчин устроиться на хлопотную должность вождя не хотел. Пока Черный Кабан жил, жило и племя, а вот что произойдет потом, предсказать было трудно. Хозяйство незавидное, а ответственность большая.

И вот дня через три после наших ночных посиделок, которые безбожник Боб тут же окрестил «тайной вечерей», появился Пако и сказал, что сейчас, пожалуй, самое подходящее время: вождь улыбается и даже попросил дать ему его любимую трубку, которую Пако набил привезенным из Икитоса табаком.

Я встал и направился к вождю примерно с тем же настроением, с каким обычно ходил к стоматологу, то есть без большого желания, но с пониманием, что это неизбежно. Тот действительно пребывал в неплохом настроении и с любопытством наблюдал за нашим с Пако приближением. На расстоянии нескольких метров позади нас с Пако почти обреченно плелся Боб. На всякий случай он должен был, как я считал, находиться рядом, вдруг у вождя возникнут вопросы к нему.

Не успел я открыть рот, как вождь (все-таки старик был умница) приветствовал нас словами:

— Ага. Наконец-то вы решились поговорить. А я уже думал, что придется вас подгонять ко мне палками.

Про «палки» прозвучало, конечно, не очень оптимистично, но я понял, что это шутка, а потому улыбнулся:

— Ну зачем же палки, когда речь идет об умных людях. Надеюсь, обойдемся и без них.

Фраза, на мой взгляд, устанавливала в разговоре нужный тон, но при этом пока не раскрывала тему разговора, ведь вождь ее еще не назвал. Пусть уж лучше он сам начнет и скажет, что считает нужным, а я отвечу по обстоятельствам.

Но не тут-то было. Вождь, конечно, все знал, но предпочел предоставить мне право начать трудный разговор. С удовольствием затянувшись и выпустив клубы дыма, он вопросительно кивнул:

— Так с чем пришел?

Ну, в общем, он был прав. Это же наша делегация прибыла к нему.

— Разговор деликатный. — начал я вежливо, но Пако на слове «деликатный» тут же споткнулся — в его испанском словаре такого слова не оказалось. Вождь, тут же поняв, в чем сложность, немедленно приказал Пако:

— Скажи им, чтобы говорили проще и прямо.

Перечить не имело смысла, и я как мог поведал в упрощенном варианте сложную ситуацию, в которую попали наши Ромео и Джульетта. Опустив лишь, как и планировал заранее, две темы — их будущий переезд в Икитос и то, что мне известно о военно-политическом договоре. Наоборот, я упирал на то, что Боб настолько влюблен в девушку, что готов стать членом племени. И это будет ценное приобретение, потому что он хороший человек и смелый воин. А если пока чего-то не знает, то с помощью Пако все быстро освоит. Да и свежая кровь, заметил я, племени не помешает. Чоони родит здоровых, крепких ребят, которые продолжат славные традиции племени. Со «славными традициями» я, возможно, и перебрал, но решил, что кашу маслом не испортишь.

Вождь всю мою тираду выслушал хладнокровно и безмятежно, будто мы сидели на веранде в английском замке и вели никчемную светскую беседу о погоде за чашкой чая.

Единственным признаком, свидетельствовавшим об углубленной работе его мозга, были клубы дыма от трубки, которые стали чаще вырываться из его ноздрей. Но вот хороший это знак или дурной, догадаться я не мог. Иначе говоря, вождь опять погрузился в некий транс. Только теперь мы знали, что это не вежливый отказ, а просто глубокое раздумье, а потому все трое терпеливо ждали, что же произойдет, когда дым рассеется, — то ли грянут гром и молния, то ли вождь изобразит на лице улыбку или равнодушную маску, за которой трудно что-либо прочесть.

Вождь, как мы могли убедиться, прекрасный актер и запросто мог разыграть перед нами любую сцену.

31

Впрочем, всему бывает конец. Помню, когда я был совсем маленьким, а мама лежала после тяжелой операции в больнице, я послал ей в реанимацию ободряющую записку: «Не волнуйся, всему бывает конец, и тебе будет конец», которая вызвала у нее такой приступ смеха, что чуть не разошлись швы.

Вот и здесь, к счастью для нас, в трубке кончился табак. Аккуратно выбив о пенек пепел из трубки и не без королевской грации передав ее тут же подбежавшей младшей жене, вождь взглянул на нас.

— Я надеялся, что вы будете со мной честнее, — с очевидным осуждением произнес он. — Только очень плохой вождь не знает, что происходит у него в племени, да еще в таком небольшом, как наше.

Затем решительным жестом вождь прогнал нас прочь и велел позвать к нему Чоони.

Изгнанные с позором, за дальнейшим развитием событий мы наблюдали уже от хижины Марты. Сначала вождь долго беседовал со смущенной Чоони, но особого гнева, похоже, не проявлял. Потом, отправив Чоони к женщинам, он вызвал на ковер Пако. Тут разговор состоялся нелицеприятный и, как было ясно, Пако приходилось оправдываться.

Наконец настал черед Боба, за которым пришел Пако. Единственное, что он успел, повернувшись спиной к трону, шепнуть, было:

— Старик все знает про Икитос, и это ему не нравится.

Итак, наш заговор провалился. Уж не знаю по какой причине, но это факт. Скорее всего, молоденькая Чоони что-то такое сказала своей «самой верной» подружке или поговорила с матерью, а та сразу же побежала к вождю.

Теперь все зависело от Боба. Таким я своего друга не видел никогда — волновался он страшно. В последний раз я наблюдал нечто подобное, когда в юности мой приятель поступал во ВГИК.

Отчасти сумбурную речь Боба компенсировали его искренность и пылкость. То, что этот человек влюблен по уши, было видно за километр. А это в глазах умного и незлого человека прощает многое.

Я по-прежнему не понимал, о чем идет речь, тем более что Боб, Черный Кабан и переводивший их беседу Пако, говорили, как нарочно, очень тихо, однако по тону старика мне показалось, что он начал смягчаться.

Затем подошла и моя очередь. Встретившийся мне по дороге Боб буркнул, что ему пришлось «согласиться на все условия, а там посмотрим». Я еще не успел толком сообразить, о чем идет речь, как вновь очутился перед стариком. Снова возникла пауза, во время которой Черный Кабан, не отрывая взгляда, внимательно изучал мое лицо, как будто увидел его впервые.

— Зря вы не сказали о планах побега в Икитос, — наконец произнес вождь, осуждающе покачав головой.

— Это не моя тайна. А я чужих тайн не выдаю, тем более когда речь идет о друге, — ответил я наобум.

— Это хорошо, — кивнул старик, — но я думал, что у нас тоже сложились неплохие отношения. А побег в Икитос нанес бы очень сильный удар по маленькому племени. Я ждал от девушки хорошего потомства. У нас мало людей. Мы даже не можем уйти вглубь сельвы, потому что там не выживем, нас разобьют в первом же столкновении. А вы решили отнять у племени последнюю надежду. Молодых женщин осталось немного, да и парней, — тут старик сделал безнадежный жест рукой, — раз-два и обчелся. Вот и Пако, на которого я надеялся, зачастил в Икитос. Вроде болеет, но наши старухи говорят, что знают, как его вылечить. Так нет, ему нужен городской лекарь.

Все это Черный Кабан произнес так, будто говорил о ком-то постороннем, хотя Пако стоял рядом и переводил его слова.

Вождь снова помолчал и затем вынес свой вердикт:

— Я не против того, чтобы Боб женился на Чоони, тем более парень явно к ней неравнодушен. Понимаю, сам был молодой. Но лишь при условии, что он останется здесь. И свежая кровь нам не помешает, и, как мне рассказывали, охотник он неплохой. Да и боец крепкий. Нас он устраивает. Но здесь, а не в Икитосе. Я не возражаю, чтоб он иногда туда наведывался — Пако же ездит, и ничего. Но без девушки. За ней следить будем строго. А не вернется из Икитоса — найдем ей другого. Без мужа она не останется. Так и решим. Пусть твой друг крепко подумает, хочет ли он ради женщины полностью изменить свою жизнь. Но иначе не будет.

Я уже все понял, но из любопытства все-таки спросил о договоре.

— А, это, — небрежно махнул рукой вождь, — человек от них приходил еще лет пять назад. Там тоже любовь. Их парень влюбился в местную девушку, так что вождь того племени просил меня забыть об этом условии договора. Я согласился.

Тут вождь встал, давая понять, что разговор закончен, и двинулся к своей хижине.

А я побрел к Бобу. Это был, конечно, не тот результат, на который мы рассчитывали.

32

Боб пребывал в растерянности.

— Даже не знаю, радоваться или плакать, — не очень весело заметил он. — С одной стороны, я получил разрешение на брак, да еще этот договор с соседним племенем, слава богу, уже не проблема. Но как я тут проживу остаток жизни, вечно глядя на этот пень с вождем, не представляю. Ты же меня знаешь, я свободный человек и вообще не привык сидеть на месте. К тому же Черный Кабан сказал, что, прежде чем мы поженимся, мне предстоит церемония посвящения в члены племени, а это значит, что наверняка вытатуируют на лице какую-нибудь гадость, как у вождя, в нос воткнут грязную кость, а на грудь повесят дохлую колибри — тьфу!

Джерри все это время, будто чуя неладное, отсиживался под хижиной Марты. Наверное, не понимал толком, кого будут татуировать, но, когда сообразил, кто жертва, выбрался из своего укрытия и сочувственно прижался к ноге Боба. Боб благодарно потрепал джентльмена за ухом.

«Невзгоды, похоже, окончательно примирили двух старых недругов, — подумал я. — Ну, хотя бы это».

А так что я мог сказать? Тем не менее хоть как-то утешить друга я был обязан:

— Для начала хорошенько подумай, стоит ли игра свеч.

— Стоит, — тут же отметая всякую возможность немедленного бегства, прервал меня Боб, — от Чоони я не отступлюсь, такое встречаешь раз в жизни.

— А я и не настаиваю, — слукавил я. — Просто каждый платит за свою любовь определенную цену: кто жизнь с нелюбимой тещей, кто необходимость переехать в другой город и сменить работу. Или еще что-нибудь.

— Ага, — скептически продолжил Боб, — а кто-то соглашается всю жизнь ходить с костью в носу.

— Ну что ты привязался к этой кости? — сделал я вид, что рассердился. — Где ты видел у Пако эту кость? А если и будет татуировка, то, во-первых, ты не вождь, это у него она бросается в глаза. А у остальных ее почти и не видно. У Чоони, между прочим, тоже на лбу какие-то полоски и закорючки, так они же тебе не мешают? Ну, походишь пару дней с распухшей мордой, велика беда! А жить здесь до старости никто тебя не заставит. И вождь дышит на ладан, сам же видишь — еле ходит, и Икитос не так уж далеко, найдешь способ сбежать. Просто притаись на время. Ты что, думаешь, у них хватит терпения следить за тобой и Чоони все сутки напролет хотя бы пару месяцев? Да и беретту у тебя никто пока не отнимал. Убивать никого не надо, выстрелишь в воздух и удерешь.

— Ну да, «удерешь», — все еще скептически, но, все же постепенно успокаиваясь, заметил Боб, — ты что, не видел, как они лихо стреляют из своих пукалок? Ах да, ты же на охоте не был. Это духовое «ружье» — страшное оружие, особенно на близком расстоянии.

— Ладно, — опять успокоил я парня, — ты в разных переделках бывал, уйдешь со своей Чоони и от этих дикарей. Тем более и Пако на твоей стороне. Главное, чтобы Чоони не подвела, не проболталась маме или подружке.

Боб повернулся в мою сторону и очень серьезно, глядя мне прямо в глаза, ответил:

— Чоони больше не подведет. И они не дикари. Просто такая у них жизнь. Родились они тут, а это не их вина.

На это возразить было нечего.

33

На следующий день я с Пако снова пошел к вождю, подтвердил, что Боб на все согласен, просит лишь, чтобы его не принуждали вставлять в нос кость и не очень сильно разрисовывали лицо, он все-таки городской, сразу ко всему не привыкнешь.

— Ладно, — согласился Черный Кабан, — каждый понимает красоту по-своему. Сила в душе, а не в рисунках на теле. Можно изображать из себя леопарда, а быть пекари. Завтра, когда вернутся охотники, племя будет в сборе, тогда ваш друг станет нашим братом. А имя мы ему дадим Пума — он крепкий парень. Надеюсь, ему понравится.

Имя Бобу понравилось, но еще больше то, что ему не будут протыкать нос.

Вечером у дома Марты появились три женщины, раздели будущего новобранца догола и долго обтирали смущенного Боба какими-то травами. Я отвернулся, чтобы не видеть всего этого кошмара, а Марта, наоборот, подошла чуть ли не вплотную, а чтобы Боб не стеснялся, пояснила, что это чисто научный интерес. Как будто это могло его утешить. Потом те же женщины надели на Боба набедренную повязку и увели куда-то в деревню. Позже я увидел своего приятеля уже на церемонии.

К торжествам готовились, как и обычно, в суете. Утром пришли охотники и принесли убитого тапира. Его разрубили мачете и зажарили на вертелах. Мясо тапира, пожалуй, пожирнее, чем свинина, но есть можно.

Церемония, вероятно, должна была быть красочной, потому что на всех женщинах появились новые бусы из каких-то красных плодов, а на замужних сеньорах еще и что-то вроде юбок, нечто домотканое для особых случаев. Грудь, впрочем, по-прежнему оставалась открытой. Считалось, видимо, что она и сама по себе украшение, даже если ей немало лет и она свисает почти до колен.

Сама церемония проходила уже в темноте, но костров по торжественному случаю разожгли много, поэтому все было прекрасно видно. Вождь, как и обычно, восседал на своем пне, но был весь покрыт какой-то природной желтоватой краской, которая в свете костров казалась золотой. Сначала индейцы собрались вокруг него и он долго что-то объяснял соплеменникам, а потом в круг торжественно ввели Боба. Он тоже был с головы до ног намазан краской, только красной, так что я даже не разглядел, татуировали его или пока нет. Заметил только, что в носу у него — вождь выполнил свое обещание — не было никакой кости. Потом Боб склонил голову и вдруг заговорил на языке племени. Всего несколько фраз, но зубрил их Боб, наверное, целый день, потому что произносил каждое слово с выражением, достойным Лоуренса Оливье.

Наконец женщины, среди которых я заметил и Чоони, осыпали его лепестками цветов, а вождь произнес заветное слово: так индеец Анд стал индейцем Амазонии.

Спать в хижину Марты Боб уже не возвращался. Просто пришли несколько парней и забрали его вещи.

Как потом объяснил при первой встрече Боб, на лбу которого постепенно зарубцовывались раны, нанесенные татуировкой (она действительно оказалась очень небольшой), из личных вещей ему не досталось ничего, кроме безопасного лезвия, которое никому не понадобилось, все остальное пошло в общий котел общины. А беретта, как и положено, оказалась у вождя.

— Какие же мы идиоты, — огорчался Боб, — надо было передать ствол тебе или где-нибудь зарыть. Ничего, — посидев в позе Мыслителя, уже спокойно заметил Боб, — кулаки у меня никто не отберет.

Все-таки, несмотря на природную хмурую маску на лице, в этом парне, как оказалось, жила душа неисправимого оптимиста.

34

По решению вождя свадьба Боба и Чоони должна была состояться через неделю. Всю эту неделю я маялся от безделья, поэтому то предлагал Марте свои услуги — провел вместо нее два урока испанского языка и даже по ее просьбе рассказал радиослушателям о России, то шел на другой конец деревни к Бобу — смотреть, как он овладевает искусством быть настоящим амазонским индейцем.

Татуировка на его лице под загаром была почти невидимой. Я не понимал, зачем она вообще нужна. Ясность внес вождь.

— Мы мирное племя, нам пугать никого не надо, — сказал он. — А если придется воевать всерьез, татуировка будет уже другая, и наносить ее заново не нужно. Есть одна трава: помажешь старую татуировку, и она станет алой как кровь.

Короче говоря, это что-то вроде боевой униформы, которая до поры висит в шкафу.

Пока я делал успехи на педагогическом поприще, Боб усердно осваивал местную палку-«духовушку», главное оружие здешних индейцев на охоте, учился плести какие-то силки и старательно запоминал основные команды, которые понадобятся ему, когда он снова отправится с охотниками в сельву за добычей. А вдобавок для собственного развлечения совершенствовался в том, что он и без того блестяще умел, — метать нож. Чем сразу же приобрел немалое число поклонников среди местных парней.

Успел Боб даже подраться с каким-то местным «альфа-лидером», который решил проучить новичка, чему мой приятель только обрадовался. Как считал Боб, если уж он в этой компании задерживается, надо расставить все по своим местам. Несмотря на природную ловкость противника, Боб, обладавший хорошей боксерской подготовкой, уложил «альфа-лидера» столь быстро и столь убедительно, что его авторитет в мужской части племени вырос до небес. Даже Чоони начала немного задирать нос, хвастаясь своим женихом.

В общем, если бы Боб действительно решил связать с этим племенем всю свою жизнь, все у него складывалось удачно. Но на самом деле и он только убивал время, а думал лишь о побеге. Правда, мне удалось его уговорить не совершать хотя бы в ближайшем будущем необдуманных поступков. Надо было усыпить подозрения и лишь потом действовать наверняка. Второй попытки Черный Кабан может Бобу и не предоставить. Тяжело вздыхая, Боб признавал мою правоту, но у меня не было твердой уверенности, что терпения у моего внешне спокойного, а в душе крайне темпераментного друга окажется достаточно.

Наконец что-то сдвинулось и в моих делах. Как-то рано утром, когда мы еще спали, в хижину Марты попытался проникнуть маленький, незнакомый мне индеец с непривычной татуировкой по всему телу. Я уже было стал потихоньку подбираться к пареньку, чтобы схватить воришку, но, к счастью, проснулась Марта — слух у нее отменный. Щуплый человечек оказался весьма солидным дядей из какого-то дальнего племени и являлся посланником. Призыв по радио помочь охотнику за кошачьим когтем, то есть мне, который Марта повторяла по моей просьбе в каждой радиопередаче, был-таки услышан. Как сообщил посланец, на днях к нам в деревню должны прибыть два индейца-проводника, причем один из них знахарь, которые и отведут меня к заветной цели.

Теперь я, как буриданов осел, разрывался в сомнениях: проводники должны были появиться как раз к свадьбе Боба, а мне хотелось и на свадьбе друга побывать, и немедленно отправиться на встречу с когтем. Да и пускаться в путь с совершенно незнакомыми людьми было как-то неосмотрительно. Я рассчитывал, что вместе со мной пойдут Боб и Пако, а тут… Но и заставлять проводников ждать было неуместно, наверняка забот у них и без меня хватало, они просто делали любезность Марте.

Пару дней до прихода проводников я провел в колебаниях. И так и не решил, как поступить правильно. Даже спать стал плохо. Хорошо еще, что рядом был такой прекрасный психотерапевт, как Джерри. Покрутившись часа полтора, я все-таки засыпал под его мирное сопение.

А все-таки на черта мне сдался этот кошачий коготь?

35

Еще через день до меня вдруг дошло, что я остаюсь без переводчика и должен идти бог знает куда в компании «глухонемых». Или, вернее, глухонемым оказывался я сам. Не мог же Боб сбежать ради меня со своей свадьбы, да и старшему брату невесты, Пако, самое место рядом с сестрой, а вовсе не со мной, искателем приключений. Теперь я, почти как наш вождь, впал в глубокий транс и часами сидел, задумавшись, безнадежно, как марионетка, свесив ноги с веранды хижины.

Из состояния транса меня вывела Марта. Узнав, в чем дело, она решительно заявила:

— Я уже была тут на двух свадьбах и, если не появлюсь на очередной, мои этнографические изыскания не очень пострадают. Не волнуйтесь, я пойду с вами. Идти в сельву одному с чужими людьми, да еще без переводчика, это действительно не дело. А я этих людей, пусть и шапочно, но знаю. Да и в сельве не новичок. Вы что думаете, я здесь на одном месте сижу? Да я там, — тут Марта указала пальцем на неприступную зеленую стену неподалеку, — в радиусе нескольких десятков километров каждую травинку знаю. Но вот кошачьего когтя, как и вы, не видела. Самое время познакомиться.

Так у меня неожиданно обнаружился переводчик и компаньон. Эта «зеленая», хотя уже и немолодая нимфа вызывала у меня доверие. Не Боб, конечно, но лучше, чем ничего. Дышать сразу стало легче.

Новость о нашем скором походе за кошачьим когтем разнеслась по деревне быстро. Сначала ко мне вдвоем пришли Боб и Пако с предложением попросить вождя отложить свадьбу, но я категорически возражал, чем, думаю, в немалой степени успокоил их совесть. Вообще с их стороны это было даже трогательно — перенести столь важное для них событие, но я уверил их, что натуралистка Марта (хотя на самом деле она и в глаза не видела когтя) окажется мне в этом путешествии гораздо большей подмогой, чем они двое.

Даже вождь вызвал меня к себе, и мы с Мартой отправились к нему. Больной старик попросил и ему принести кусок коры кошачьего когтя — вдруг поможет? Вождь хотел послать вместе с нами какую-то старуху-травницу, но мы с Мартой этому хором воспротивились, логично заявив, что бабушка серьезно удлинит сроки нашего похода. Черный Кабан согласился, об этом он не подумал.

Потом заходила Чоони. Формально — попрощаться, но в ее глазах легко угадывалась благодарность за то, что мы не стали откладывать долгожданную для нее свадьбу и оставили ей жениха и брата.

Засуетился терьер, почувствовав, что я собираюсь в дорогу, — собаки это улавливают моментально. Но ему вновь приходилось ждать моего возвращения в деревне. На этот раз он оставался на попечении Боба. Тот дал мне слово, что, пока я не вернусь, он ни на какую охоту не пойдет, пусть даже его будут гнать в сельву его собственной береттой.

— Тем более, — сказал Боб, — достав наконец свой коготь, ты наверняка сразу же отсюда отчалишь. Как я могу с тобой не попрощаться! Еще набегаюсь по сельве за пекари, обойдутся пока без меня.

В общем-то он был прав. В отличие от Боба, у меня здесь не было никакого якоря, да и виза моя подходила к концу, так что времени оставалось в обрез: добраться до когтя, вернуться назад, а затем из Икитоса стремглав нестись в Лиму — и на самолет в Москву. Иначе начались бы муки с нашим посольством и перуанским МИДом по продлению визы. И хотя как в посольстве, так и в консульском отделе МИДа у меня оставались еще старые знакомые, все равно возиться с бумагами не хотелось.

Наоборот, уже непреодолимо тянуло в Москву, домой. Мой последний, прощальный визит в Перу явно затянулся. Пора было закругляться.

Все тщательно взвесив, я начал готовиться к походу. С обувью было просто — у меня с собой имелась лишь одна пара кроссовок, а вот об одежде надо было подумать. Майку я решил не брать. Она хороша на такой жаре, как здесь на лужайке, а в сельве нужна рубашка с длинными рукавами, а еще лучше куртка, особенно на ночь. К счастью, все это у меня имелось. Остальное легло в рюкзак как-то само собой — консервы, фляжка с водой, охотничий нож, спички, соль, фонарик. Правда, у меня была лишь одна пара неиспользованных батареек, но я надеялся, что хватит.

Как только мы с Мартой собрались, словно по заказу, прибыли и проводники.

36

Их было двое, и они разительно отличались от индейцев «нашего» племени, и внешне, и, конечно, поведением. Их татуировка была намного мрачнее, а украшения страшнее — на груди у одного я увидел ожерелье из чьих-то клыков, а на груди другого висела засушенная зубастая пиранья. Хотя они и знали, что в этом племени им ничто не угрожает, но держались все время настороже, не выпуская из рук свое традиционное духовое оружие и копья. Даже когда они ели, то освобождали от оружия лишь одну руку, в другой обязательно оставалось копье.

Это были настоящие или почти настоящие «дикие» индейцы, не то что племя, в котором мы оказались. Наверняка этим двум пришельцам из сельвы даже местный вождь казался полукровкой.

Несмотря на густую татуировку, которая мешала определить возраст, было все же заметно, что один моложе, крепче и, вероятно, играет роль телохранителя, а второй — знахарь — выглядел изрядно постаревшей копией своего товарища. Оба маленькие и мускулистые, но если мышцы молодого выглядели железными, как у Боба, то у знахаря они словно сдулись и прилипли к скелету.

Ясно, что в юности и он охотился, а потому прошагал по сельве большую часть жизни, но потом, похоже, двигался много меньше, осев у себя в деревне. Что и понятно: знахарь должен всегда быть на месте, вдруг понадобится его помощь. Конечно, как и все травники, он периодически выбирался в сельву за нужными растениями, но в основном уже остепенился, и выполнения трудной работы от него уже никто не требовал. Да и авторитетом знахарь пользовался, видимо, немалым — во всяком случае, его соплеменник всячески демонстрировал уважение к старшему товарищу.

Была и еще одна жутковатая примета, которая, помимо пираньи на шее, делала молодого человека заметным в любой даже индейской компании — его правая рука была сильно изуродована и покрыта шрамами, хотя и сохраняла все свои функции. «Аллигатор», — коротко пояснила мне Марта, обратив внимание, что я никак не могу отвести взгляда от этой страшной руки. Как выяснилось, этого парня она знала давно, именно он приносил ей раньше коготь, а вот знахаря она видела впервые.

Благо до завтрашнего утра было еще время, Марта, вооружившись какой-то книгой о лекарственных травах, уселась рядом со знахарем и стала спрашивать у него, как называются на его языке те или иные растения, а заодно и интересовалась, чем они полезны. Справочник был немецкий, довольно дотошный, но все-таки пробелов в нем оказалось немало. Вот Марта все и уточняла, внося поправки своим бисерным почерком прямо в книгу. Два ученых человека с удовольствием занялись любимым делом.

Чтобы наладить знакомство с молодым парнем, я сходил за Пако и попытался разговорить индейца, однако ничего не получилось. Отвечал он неохотно, все время косился на подозрительно высокого Пако, да и на меня смотрел, как на некое странное существо, только с виду похожее на человека. Поскольку из белых ему была известна одна Марта, кажется, он искренне полагал, что все люди такого цвета кожи — женщины.

Тем не менее на два главных для меня вопроса: знает ли он, где растет кошачий коготь, и как долго нам до него придется идти — он все-таки ответил. На первый вопрос очень коротко: «да». А вот второй поставил его в некоторое затруднение. И я понял почему. Он прекрасно мог рассчитать, сколько времени понадобится ему и знахарю, чтобы добраться до нужного места, но не представлял, насколько будем замедлять их движение мы с Мартой. Что-то прикинув и скептически оглядев меня, что, не скрою, меня сильно задело, человек с зубастой пираньей на груди произнес:

— Три дня, две ночи туда, а потом две ночи и три дня назад.

И откинулся на траву, давая понять, что разговор закончен.

Ни мне, ни Пако субъект не понравился.

Неприятно удивил меня и срок нашего похода, я почему-то полагал, что лиану можно найти гораздо ближе, надо только знать, где искать. Позже Марта мне все объяснила. Конечно, чтобы увидеть кошачий коготь, необязательно идти далеко, но в том месте, куда они нас поведут, его много — и знахарь сделает хороший запас снадобья, и на всех остальных хватит, бери сколько унесешь.

Мне так много не требовалось, но выбирать не приходилось…

В хижину Марты наши гости так и не вошли, а ночь спали по очереди прямо на траве: один свертывался в какой-то немыслимый клубок, а второй сидел рядом и зорко смотрел в темноту. Поза спящего полностью совпадала с позой зародыша в утробе матери.

37

Меня, в отличие от индейцев, страшила не столько Амазонка с притоками, сколько сельва. Гигантский водяной змей был, скорее всего, мифом, а вот бесчисленное ядовитое змеиное и паучье отродье сельвы — реальностью.

Хотя когда-то в юности мне и пришлось служить в Уссурийской тайге, где я лично перебил не один десяток гадюк, это разные вещи. Наша отечественная гадюка по сравнению с местными пресмыкающимися представлялась мне почти голубем мира работы Пикассо.

Ничуть не прибавило мне спокойствия и знакомство с книгой, посвященной амазонским ползучим гадам, из библиотеки Марты. Я ее проштудировал весьма старательно, но запомнил лишь одно: каждая змея в сельве заслуживает смерти. С этим настроением я и вступил в темную гущу деревьев, судорожно сжимая от страха в руках свое мачете.

Порядок «построения колонны» определил знахарь. Он идет первым, как опытный и несуетливый вожак нашего небольшого экспедиционного корпуса, за ним Марта и я — как наиболее слабые звенья цепи, а в арьергарде следует маленький индеец с исковерканной аллигатором рукой. Наши проводники объяснили, что охранять тыл не менее важное дело, чем быть направляющим. Местные хищники нередко нападают со спины. Впрочем, любая дрянь могла свалиться на тебя и сверху, устроившись в засаде на какой-нибудь лиане, так что полной гарантии безопасности нам с Мартой никто не обещал.

Немка, уже привыкшая здесь ко всему, отнеслась к этим разговорам равнодушно, но я с моим мизерным опытом похода в сельву недалеко от деревни, да еще под охраной Боба и Пако, которым я доверял больше, чем себе, начал нервничать еще сильнее и возненавидел всяческих пчел, пауков и змей, как когда-то пуритане ненавидели своих религиозных оппонентов. Я вошел в сельву не с миром, а с войной, готовый прибить (если, конечно, успею) все, что начнет двигаться рядом со мной.

Вскоре такая возможность мне представилась. Рядом в изгибе лиан что-то зашевелилось, и я тут же рубанул по этому месту мачете. Оказалось, я убил какую-то безобидную, хотя и довольно крупную ящерицу. Индейцы комментировать мой поступок не стали, но «зеленая» Марта взглянула на меня с глубоким осуждением: как выяснилось, я был опасен для фауны и флоры. Несмотря на это немое осуждение, мне стало гораздо легче, успокоила собственная стремительная реакция. Черт с ней, с ящерицей, их тут пруд пруди, а если бы это была ядовитая змея, прикажете сначала вести ее к стоматологу и рассматривать пасть под увеличительным стеклом?

К счастью, никаких других приключений в первый день нашего пути не случилось. Проводники шли уверенно, всем своим видом демонстрируя, что дорогу знают хорошо, и это радовало. Единственное, что, конечно, сильно утомляло, это необходимость беспрерывно перелезать через упавшие деревья и периодически прорубаться с помощью мачете через заросли. Проводники предпочитали их не обходить, а идти прямо. Это сильно замедляло наш ход, зато не сбивало с пути. Пару раз мы останавливались на привал, и я понял, почему фляжку с водой взял только я. И индейцы, и Марта, перенявшая у них эту привычку, пили росу, скопившуюся на огромных листах.

В конце концов я начал делать то же самое, пока не проглотил вместе с росой довольно крупного жука неизвестной разновидности. После этого какое-то время я снова пил из фляжки, а потом придумал свой оптимальный способ удовлетворения жажды: просто осторожно сливал росу с листьев во фляжку, а потом уже спокойно пил воду без риска проглотить какое-нибудь насекомое, которых здесь было не счесть.

Индейцев все эти кровососущие почти не трогали — зачем, когда рядом был такой деликатес, как мы с Мартой. Но им приходилось ограничиваться одной немкой. Все дело было в ее упрямстве. Уж очень она хотела походить на индейцев, поэтому отказывалась от мазей, которые мне дал в Икитосе Мигель. Я же шел, благоухая какой-то химией. Это было не очень приятно, зато эффективно.

Лишь когда лицо Марты изрядно опухло, она, к моему глубокому удовлетворению, сдалась. Еще бы! На очередном привале, после того как она посмотрелась в зеркальце, женское начало взяло верх над идеологией «зеленых», и она снизошла до моих мазей. Теперь все кровососущие, если и пытались нас укусить, отлетали от нас, отплевываясь, что доставляло мне почти детскую радость. Словно я выиграл у сельвы первый раунд.

Наступила первая ночь в сельве. К этому времени я уже несколько освоился, успокоился и, утомленный тяжелым днем, спал, забыв о пресмыкающихся, укутавшись с головой в одеяло и положив рядом с собой мачете.

Проводники взялись нас охранять всю ночь по очереди. Из вежливости я, конечно, предложил свои услуги, но заранее был уверен, что такому ненадежному сторожу они свою жизнь не доверят.

38

Проснувшись утром и поняв, что жив, то есть не придушен удавом и не укушен ядовитой змеей, я вылез из-под своего одеяла гораздо более уверенным в себе человеком, чем вчера. Проводники уже поднялись и вежливо предложили мне пригоршню листьев коки из маленького мешочка, что висел у каждого на поясе. Это был отличный заменитель пищи на случай голода, но в рюкзаке еще оставалось несколько банок с тушенкой, и мы на пару с Мартой одну из них стремительно уничтожили. Разделить с нами трапезу индейцы отказались. Более того, все то время, что мы завтракали, они молча смотрели на нас с некоторым упреком — теряем драгоценное время.

Видимо, так и было, потому что на этот раз они задали темп намного выше вчерашнего. Мы с Мартой обменялись репликами о том, что вчера нас, похоже, жалели, как новичков, а сегодня придется выкладываться на всю катушку. Так оно и было. Марта, находившаяся в отличной форме, долго выдерживала заданный знахарем темп, но в конце концов ее немолодой уже возраст начал давать о себе знать. Я это понял, когда стал наступать ей на пятки. Заметил это и паренек, следовавший в арьергарде. Он что-то крикнул знахарю, и тот тут же объявил привал.

Пока мы отдыхали, индейцев заинтересовали сразу несколько следов. Одни принадлежали тапиру, а другие леопарду, который, судя по всему, охотился на бедного тапира. К тому же, как показал знахарь, не так далеко от нас сплоченной колонной шириной метра три двигалась армия муравьев. Точь-в-точь как нам с Бобом рассказывал Черный Кабан. Словно наглядное пособие. Увидеть такое зрелище было, конечно, большим везением. Может быть, в этот момент я как-то инстинктивно проникся уверенностью, что все будет хорошо. Полоса невезения закончилась, начиналась белая полоса.

— Если они так и пойдут прямо, то не страшно, — заметил знахарь, — а если повернут в нашу сторону, то нам придется пойти в обход. Между прочим, весьма возможно, что это не леопард охотится на тапира, а оба они бегут от муравьев. Это непобедимая армия.

Место для привала оставляло желать лучшего. Воды было много, но вся она оказалась не как вчера, на листьях, а под ногами. Почва хлюпала, поэтому так и были заметны следы тапира и леопарда. Мои кроссовки быстро промокли.

Или здесь недавно прошел ливень, решили мы с Мартой, или вода осталась после последнего разлива Амазонки. В таких случаях вода заливает многие сотни квадратных километров сельвы и уходит очень медленно. Чтобы вылезти из этого болота хоть на какое-то время, мы взобрались на могучие корни огромных деревьев и там устроились. Марта нашла самое удобное место и даже легла на сплетенные лианы, которые образовали нечто похожее на гамак.

Однако насладиться отдыхом она не успела. Внезапно сидевший рядом с ней знахарь стремительно вскочил и легкими, неслышными шажками своих босых ног приблизился к ней. Хорошо, что Марта закрыла глаза, а потому не успела даже испугаться — по ней полз огромных размеров полосатый паук. Знахарь тихо поднял с земли упавшую ветку и подставил ее прямо на пути паука. Немного поколебавшись, паук пополз дальше по ней. Индеец тут же сбросил ветку на землю и вонзил в упавшего паука нож.

Все было сделано так ловко и быстро, что Марта открыла глаза только тогда, когда паук в предсмертных судорогах уже дергался на ноже у индейца.

— Нехороший паук, — сказал знахарь Марте, когда та, почувствовав, что вокруг нее что-то происходит, уселась на своем «гамаке», — может парализовать на много лет. Для головы не опасно, а вот руки и ноги не двигаются долго.

Надо отдать должное Марте. Испуг никак не отразился на ее лице. Он проявился лишь в том, что она вдруг заговорила по-немецки: «Данке шон!» Индейцы переглянулись, ничего не поняв, и, поскольку Марта была все еще в шоке и продолжала молчать, я пояснил:

— Она от всего сердца благодарит, руки и ноги ей еще пригодятся.

И только потом сообразил, что и меня им не понять. Впрочем, в этот момент выяснилось, что знахарь, пусть и немного, но испанский знает. Во всяком случае, он улыбнулся, оценив мою шутку, и кивнул. Инцидент был исчерпан, но нам пришлось еще минут десять ждать, пока немка придет в себя. Думаю, я тоже не сразу пустился бы в путь после такой неприятной встречи.

Наконец Марта вздохнула, резко выдохнула, вскочила на ноги и уже вполне бодро скомандовала нам всем:

— Хватит сидеть на месте!

Крепкая фрау.

И мы зашагали дальше.

39

До второй ночевки мы добрались без новых неприятных приключений, а наша вечерняя трапеза на этот раз напоминала почти пир. Где-то за час до того, как на нас обрушилась тропическая ночь, острый глаз маленького индейца заметил на вершине одного из деревьев пару каких-то довольно крупных ярко-синих пернатых с желтой головой. Увидев птиц, спустившихся с вершины тропического рая, видимо, в погоне за жуками-короедами, охотник тут же схватился за свое «духовое ружье» и колчан, который был прикреплен к набедренной повязке.

Каждое движение, судя по всему, было отработано до автоматизма. Не раздумывая, индеец ловко полез вверх по соседней лиане метрах в пятнадцати от пернатых, причем делал это так тихо, что птицы, увлеченные собственным ужином, не почувствовали ни малейшей угрозы. Более того, когда первая стрела, выпущенная индейцем, поразила одну из птиц и та еще не успела упасть на землю, вторая стрела уже летела к новой жертве. Настолько стремительно и умело действовал маленький охотник.

В результате на этот раз мы ужинали все вместе. И мясо было удивительно вкусным и даже соленым, потому что я предусмотрительно захватил с собой соль, которой у индейцев почему-то всегда нет.

Ели все с огромным аппетитом. Не все же время индейцам жевать коку, а нам, давясь от отвращения, поглощать опостылевшую тушенку. Птиц зажарили, как и положено, на костре, причем огонь знахарь развел самым обычным способом, использовав для этой цели зажигалку, подаренную ему, как он сказал, одним гринго, которого он вылечил от лихорадки. Потом Марта долго выясняла, что за лихорадка и чем ее лечил знахарь.

За этой светской беседой нас и застала ночь, а насытившись, каждый из нас выбрал место для сна. Я, внимательно осмотрев с фонариком выбранную мной «берлогу» между лиан, опять закутался с головой в одеяло и проспал без малейших сновидений. Я был уже на сто процентов уверен в надежности наших провожатых, которые снова по очереди взялись дежурить ночью.

Под их охраной можно было чувствовать себя в относительной безопасности. А это в условиях сельвы уже немало.

40

Вскоре мы вышли к какой-то новой протоке, от которой, как уверял знахарь, до кошачьего когтя было рукой подать. За два дня пути мы встретили немало лиан, которые я, в силу своей неопытности, принял бы, конечно, за Uncaria tomentosa, но каждый раз знахарь охлаждал мою радость, отрицательно качая головой.

На протоке снова отличился наш маленький проводник, но воспользовались его меткостью на этот раз не мы, а пираньи. Когда наш отряд подошел к протоке, на противоположном берегу появилось несколько кабанчиков пекари, одного из которых сразу же подстрелил индеец. Но едва он вошел в воду, чтобы перейти на ту сторону и забрать свой трофей, как тут же стремглав выскочил на берег. Через секунду мы поняли почему: на свинью, свалившуюся после выстрела в воду, напали пираньи.

Это было кровавое, но поучительное зрелище. Дело происходило на мелководье, куда, кстати, пираньи обычно не заходят, но тут голодным хищницам подали такое блюдо, от которого инстинкт просто не позволял им отказаться. Чтобы откусить кусок получше, пираньи буквально выскакивали из воды. Марта, чтобы не видеть этой оргии, даже отвернулась, а знахарь, все это видавший неоднократно, просто устало сел на корягу и задумчиво уставился куда-то вдаль. До конца за пиршеством пираний наблюдали только мы с маленьким индейцем. Я стоял как завороженный. А он? Не знаю. Возможно, сожалел, что эти зверюги отбирают у него законную добычу. Или вспоминал, как на него самого когда-то напал аллигатор.

Когда на отмели остались одни кости и к ним приблизились уже другие едоки — раки, мы двинулись с места, чтобы совершить последний бросок к цели. От нетерпения я так спешил, что на какое-то мгновение даже нарушил установленный знахарем порядок и обогнал Марту. Впрочем, лишь на минуту. Усмотрев в этом нарушение дисциплины, старик решительным знаком отправил меня на третье, отведенное мне в нашей цепочке место. Я, извиняясь за свою оплошность и нетерпение, прижал руку к сердцу. Индеец все понял, снисходительно улыбнулся, и мы продолжили свой путь.

Наконец знахарь объявил о привале. Я готов был бежать и дальше, но, раз приказано отдыхать, значит, отдыхаем — за эти дни я привык беспрекословно слушаться старика.

Отдохнув минуты три, я все-таки не выдержал:

— Ну и где же коготь?

— Ты на нем сидишь, — хладнокровно ответил индеец.

41

То, что произошло дальше, я и Марта описывали Бобу, когда вернулись в деревню, совершенно по-разному.

По моим воспоминаниям, я вскочил с места будто ужаленный и на радостях бросился чуть ли не целовать заветную лиану, как конкистадор, нашедший в Куско золотой диск.

Марта те же самые события передает совершенно иначе. По ее словам, я долго скептически смотрел на лиану, потом на знахаря — не разыгрывает ли он меня, затем долго разглядывал фотографии, взятые из альбома падре Иосифа еще в Лиме. Потом долго щупал и зачем-то нюхал листья лианы, словно был великим специалистом, и даже хотел залезть на самую верхотуру, чтобы посмотреть на маленькие скромные цветочки, что были видны лишь издалека. От чего, к счастью, меня все же с трудом отговорили.

Короче, по одной версии, я сразу же уверовал в чудо, а по второй вел себя как классический Фома неверующий. Не буду оспаривать версию Марты, возможно, на радостях мои чувства действительно оказались изрядно запутанными, и детский восторг, связанный с тем, что я достиг долгожданной цели, смешался со здоровым скепсисом. В конце концов, очень похожие лианы нам уже не раз встречались в сельве. Если не все апостолы сразу же узнали воскресшего Христа, то что требовать от меня? Я увидел Uncaria tomentosa живьем в первый раз, так что мое сомнение, если это, конечно, не выдумка Марты, вполне простительно.

Впрочем, не знаю точно, откуда у меня такой нелепый провал в памяти. Может, коки на обратном пути перебрал, а может, просто сказался стресс от усталости и слишком тесного контакта с перуанской сельвой.

Дальше наши воспоминания уже совпадают. Прежде чем мы взялись за мачете, чтобы собрать в свои мешки драгоценную кору, знахарь показал нам немало таких же лиан поблизости. Конечно, после долгих поисков все это можно было в эйфории назвать россыпями драгоценностей, но на самом деле лианы росли на некотором расстоянии друг от друга, и знать о том, что рядом есть еще один кошачий коготь, мог только человек, хорошо изучивший это место. Если бы я случайно наткнулся на нужную лиану, то запросто прошел бы мимо остальных. Знахарь, видно, когда-то тщательно излазил все вокруг.

Набив свои мешки корой, я и Марта отпраздновали это событие, чокнувшись двумя огромными листами, похожими на листья фикуса, где еще было достаточно росы. Индейцы внимательно проследили за нашими действиями, всем своим видом показывая, что уважают наши обряды. Все это было забавно, но мы с Мартой лишь весело переглянулись, а потом вновь сделали самые серьезные лица.

Задача, которую я поставил перед собой еще в Москве, была наконец выполнена. И, как часто бывает в таких случаях, силы героя оставили. Всю дорогу назад я плелся, превозмогая себя. Вдохновлял только рюкзак за спиной, до отказа набитый корой. Сама по себе кора почти ничего не весила, но когда идешь много километров по сельве, и перо колибри начинает отягощать плечо. К тому же я, погорячившись, на радостях отдал последние банки тушенки индейцам; те приняли подарок с восторгом, а взамен получил пригоршню листьев коки, которую и жевал всю обратную дорогу. Бодрости кока придавала, но все же это была неполноценная замена еды. Аппетита не было, однако организм требовал пищи — кока его не убеждала, это была лишь обманка.

Да и охота на обратном пути у индейцев что-то не заладилась. Было дело, они хватались за свои духовые инструменты, но один раз из-под носа ушла целая стайка аппетитных пернатых, похожих на фазанов, а затем от нас улизнул кабанчик: выскочил по глупости нам навстречу, но тут же юркнул в заросли. Маленький индеец попытался его преследовать, но скоро, удрученный, присоединился к нам. Так я и дошел до деревни на одной коке, как настоящий индеец. Сколько килограммов я при этом потерял, не знаю, но джинсы падали теперь с меня постоянно, и я был вынужден подвязать их бечевкой, которую получил от сострадательной Марты.

Зато повезло со змеями. По дороге туда мы, к счастью, не встретили ни одной, а вот по дороге домой убили пять. Правда, испытать это счастье лично мне не удалось. Четырех гадов изрубил своим мачете знахарь, а одну зеленую нечисть разглядел среди лиан маленький охотник.

Мы с Мартой, уже привыкшие к сельве, восприняли это без малейших эмоций и даже, усталые, уже не проявили ни малейшего желания исследовать останки пресмыкающихся.

Честно говоря, к концу пути я настолько вымотался, что даже не помню, как мы вышли к деревне. Помню лишь объятья Боба и Чоони, одобрительный взгляд вождя и, конечно же, неуемный восторг Джерри, который пробился через толпу индейцев и минут пятнадцать, повалив меня на землю, что, учитывая мое состояние, ему удалось с легкостью, вылизывал мне физиономию.

Но больше всего я запомнил обед, который сварил из последних остатков наших продуктов Боб — ставшую уже традиционной гороховую похлебку с тушенкой. Еще несколько дней назад изрядно поднадоевшая, теперь та же тушенка казалась самым вкусным, что я ел когда-либо в жизни. Собрав со дна котелка остатки кушанья и облизав ложку, я тут же откинулся назад и уснул.

И проспал часов двенадцать.

42

Весь следующий день был посвящен сборам и проводам. Я прошелся по всей деревне и попрощался с каждым из жителей, что особого труда не составило — их было всего-то около тридцати.

Затем я долго прощался с Черным Кабаном, предварительно вручив ему изрядную порцию когтя. Я искренне хотел, чтобы он старику помог. Прощание с вождем затянулось надолго. На него вдруг напало любопытство, и он стал меня расспрашивать о моем доме, семье и вообще о России. Некоторые из вопросов оказались неожиданными: например, его заинтересовало, чем обычный русский человек отличается от индейца, скажем от него самого. Сначала я хотел отшутиться, но потом, когда задумался, то оказалось, что в общем-то — ничем.

То есть формально и внешних, и внутренних различий, разумеется, хватало, но в главном мы оказались схожи. Тот же фатализм, та же неопределенная набожность. Если разбираться всерьез, то четко обозначить, во что же на самом деле он верит, не сможет ни вождь, ни наш премьер. И у нашего простого гражданина, и у индейцев те же суеверия на бытовом уровне, та же способность выживать, казалось бы, в нечеловеческих условиях. Наконец, та же странная смесь любви к воле и слепая вера в благодетеля. И не суть, как он называется — вождь с костью в носу или премьер в костюме от Версаче.

Вождь все мои рассуждения выслушал не без удовлетворения и снова удивил меня своей житейской мудростью:

— Человек — везде человек. — И задумчиво почесал спину.

Прощание с Мартой, наоборот, вышло сугубо деловым. Она, конечно, пожелала мне счастливого пути, но в основном озадачила кучей поручений, которые я должен был передать доктору Мигелю. Пако ехал до Икитоса со мной, поэтому в принципе она могла бы просто написать записку, однако полагала, что я буду убедительнее записки.

Чоони бросилась мне на шею и просто разревелась. То ли от огорчения, что я уезжаю, то ли от счастья, что я не забираю с собой Боба. Кажется, она до последнего момента не верила в то, что Боб остается с ней.

Отдельно я хотел попрощаться с нашими проводниками, но они ушли, не дождавшись моего пробуждения.

Самым тяжелым вышло, разумеется, прощание с Бобом. Мы долго сидели вдвоем и, несмотря на свою недавнюю свадьбу, счастья индеец не излучал. Вольный Боб чувствовал себя теперь узником, на которого надели цепь, да еще приковали к ней железное ядро. Хотя мы и прощались, скорее всего, навсегда, до него это долго не доходило. То, забывая о том, что я почти сразу же после приезда в Лиму улетаю в Москву, он просил меня встретиться с братом и проследить за тем, чтобы тот выслал деньги на покупку дома в Икитосе. То просил организовать каким-нибудь образом переброску в Икитос «тойоты», хотя и на это у меня уже не оставалось времени. Самое большее, что я мог обещать, это быстро продать машину за относительно небольшие деньги и переслать их в Икитос Мигелю.

Сам факт, что через неделю я уже буду в самолете на пути в Москву, он воспринимать отказывался. Не говоря уже о том, что почти все его мысли крутились вокруг того, как он сбежит с Чоони в город. После всех обещаний, данных вождю, да учитывая присмотр за новобрачными, который тот наверняка установил, в ближайшее время это было маловероятно, но Боб не желал смириться с этим. Мысленно он уже покупал дом в Икитосе, искал и находил там работу, устраивал Чоони в ресторанчик к Кате или санитаркой в больницу к Мигелю.

Словом, он был уже на другом этапе своей жизни, а железная цепь держала его здесь, в сельве. Это вносило в обычно крайне упорядоченное сознание Боба страшную сумятицу.

Приходилось покидать друга в нелегком положении. Это и мне не прибавляло настроения, хотя отъезду я, конечно, радовался. Тем более что поставленную задачу удалось осуществить полностью.

В последние минуты прощания Боб все-таки собрался и выглядел почти как всегда. Естественно, я пожелал ему удачи.

Не менее трогательной оказалась сцена прощания племени с рыжим терьером. У мальчишек, которые когда-то мечтали его поджарить до хрустящей корочки, на глаза навернулись слезы. Прослезилась и Марта.

В отличие от терьера, я такой чести не удостоился. Обнял Джерри на прощание и Боб. Правда, последние слова перед разлукой вышли по-солдатски строгими и скупыми: «Служи хозяину как положено». По всем правилам Джерри должен был бы поднести к козырьку лапу, но поскольку формой так и не обзавелся, то, выслушав наставление Боба, тут же отбежал к соседнему кусту и отсалютовал индейцу как умел.

Отдельно, но не менее тепло мы с Джерри попрощались и с попугаем, который не забыл напомнить нам, какой он «хо-о-роший». Джерри, в свою очередь, по-дружески ткнул его носом в крыло и весело фыркнул.

Вообще пес, предчувствуя наш отъезд, находился в каком-то особо приподнятом настроении. Видимо, ему вспомнился его любимый московский диван: не все же валяться то на песке, то на камнях, то биться за место под солнцем с амазонскими муравьями. Да и крысы уже поднадоели, домашняя похлебка всяко лучше.

В Икитосе ждали новые прощания. Я передал молодому доктору Мигелю все просьбы Марты, рассказал ему о счастливой (несчастной) судьбе Боба и предупредил его о банковских переводах от меня — за «тойоту» и от Мануэля — деньги на дом. Попросил доктора, а заодно и Катю о том, чтобы они помогли молодоженам, если им все же удастся сбежать в Икитос, и в ответ получил все необходимые заверения.

В местном аэропорту, кроме Кати, меня и английского джентльмена никто не провожал, но тех слез, что, в отличие от Марты, пролила на мою грудь соотечественница, занесенная судьбой черт знает куда, хватило бы на всех пассажиров нашего рейса.

Было нечто фантасмагорическое в том, что последним, кого я увидел из иллюминатора самолета, следующего по маршруту Икитос — Лима, оказалась одинокая русская женщина, которая, как истинно православная, трижды перекрестила наш лайнер.

43

Продав «тойоту» и забежав в банк, чтобы перевести деньги в Икитос, еще до касс «Аэрофлота» я помчался со своей драгоценной корой к падре Иосифу в надежде, что он развеет последние сомнения, которые все-таки жили в моем сердце.

Старик меня принял, хотя, как меня предупредили, плохо себя чувствовал, что, впрочем, понятно, когда человеку за восемьдесят. Я молча выложил перед монахом свое богатство.

— Неужели все-таки добрались? — с изумлением спросил он.

— Да, — ответил я не без гордости, — но последнее слово за вами. Это действительно Uncaria tomentosa или все мои мучения были тщетными?

Старик напялил на нос огромные очки, внимательно рассмотрел кору и листья, которые я специально для него притащил из сельвы, и утвердительно кивнул:

— Не сомневайтесь, это действительно она. — А потом добавил: — И не сердитесь, что не дал вам своих провожатых. Знаете, из вашей страны приезжает довольно много проходимцев. Рад, что вы не из их числа.

Ну поляк, что с дедушки возьмешь?

Уже в Москве таможенники долго рассматривали мешок с древесиной и весло, которым я греб по Амазонке. И то и другое вызвало неподдельное удивление.

— Это все зачем? — спросил один из таможенников, поковырявшись в коре и покрутив перед носом странное, уже отполированное моими руками весло.

— Как зачем? — серьезно ответил я. — С меня будут лепить новую девушку с веслом. А это Uncaria tomentosa — успешно лечит от смерти.

Таможенники ухмыльнулись и пропустили меня без дальнейшего досмотра.

А зря. В соседней сумке лежал серебряный тумик, который я выкупил у родни Боба. Здесь шуточками я бы, наверное, не отделался.