В течение последующих четырех дней Одрине нечего было делать, так что оставалось только ждать.

Впрочем, кое-какое занятие у нее все же имелось. Теперь, когда были открыты две шкатулки, в их распоряжении оказались закодированные сообщения, которые следовало расшифровать. Одрина выписала все буквы на лист бумаги, и они с Джилсом переставляли их так и эдак, сидя за столиком в гостиной. В этих сообщениях было слишком много букв Q, так что ничего осмысленного не получалось, однако им было приятно сидеть рядом друг с другом и просто разговаривать, в том числе – и о поцелуях, хотя, конечно же, они не целовались.

Одрина старалась отогнать тревожные мысли, но у нее это не очень-то получалось. Угрожал ли Ллуэлин ее отцу или сестре? Не собирался ли Уолпол отменить свадьбу? Увы, она совершенно ничего не знала о происходившем в Лондоне.

Неизвестность одновременно и мучила, и приносила облегчение. Хотя вместе с облегчением приходило чувство вины, которое с каждым днем становилось все сильнее.

Внезапно в гостиную вошла леди Ирвинг, перехватившая по пути слугу лорда Аллингема.

– А, Джори… Что это у вас, почта? – спросила графиня. – Приятно видеть, что почта снова до нас добралась. Королевская почтовая служба не должна пасовать перед погодой.

Передав графине пачку писем, Джори поправил свой парик и ответствовал:

– Совершенно верно, миледи.

Леди Ирвинг направилась к Джилсу и Одрине, которым в результате интеллектуальных усилий удалось наконец составить слово «собака».

– Как это мило, Резерфорд… – произнесла графиня, не отрывая глаз от конвертов. – Вы что, учите друг друга читать?

– Нет, миледи, – улыбнулся Джилс. – Мы составляем букварь для вас, поскольку вы, похоже, не способны прочитать слова «лорду Дадли» и уразуметь, что верхнее письмо предназначено не вам.

Одрина не удержалась от улыбки. Шутка действительно была забавной, хотя и грубоватой. Кроме того, Джилс в каком-то смысле заступился и за нее. Очень любезно с его стороны…

Впрочем, можно ли считать это любезностью? Уж не считает ли он ее слабой и беспомощной? Как тут разобраться?

Проигнорировав выпад Джилса, леди Ирвинг вытянула из пачки один из конвертов, а остальные бросила на стол.

– А вот это письмо адресовано мисс Корнинг, – заявила она. – Что скажете, Резерфорд? Возможно, в нем важные новости.

Графиня сунула письмо чуть ли не в самое лицо Джилсу. Тот шевельнул челюстью, давая понять, что подобное обращение ему не очень-то понравилось, и пробормотал:

– Да, вижу. Благодарю вас. Наверное, нам следует уведомить адресата?

– Если я не найду ее в течение трех минут, то распечатаю конверт сама. – Взметнув облако голубых и алых шелков, леди Ирвинг резко развернулась и устремилась к выходу.

– Письмо для мисс Корнинг… – Одрина посмотрела на Джилса. Ее сердцебиение участилось, ибо мало-помалу она тоже увлеклась этой охотой, к которой присоединилась по воле случая. – Может, пойдем поприсутствуем при чтении?

– Разумеется… Ведь мы не можем допустить, чтобы мой отец и леди Ирвинг узнали волнующие новости без нашего уравновешивающего присутствия. – Джилс поднялся и протянул девушке руку. – Прошу вас, принцесса…

Все это было лишь игрой, и потому Одрина без колебаний переплела свои пальцы с пальцами Джилса, после чего оба поспешили вслед за графиней, не забыв захватить с собой почту для лорда Дадли.

Мисс Корнинг сидела в библиотеке и листала какой-то роман. Софи же, как обычно, корпела над чем-то у своего секретера. Для них обеих это письмо стало полной неожиданностью.

Взглянув на конверт, Миллисент заметила:

– Почтовый знак йоркширский… Так что оно пришло откуда-то из окрестностей. – Надломив печать, она извлекла лист бумаги и быстро пробежала глазами по строчкам. После чего с подрагивающей улыбкой протянула письмо Софи. – Наша Мария наконец-то нашлась. Точнее – ее дочь.

Прошла, наверное, целая вечность, прежде чем письмо, побывав в руках Софи, леди Ирвинг и Ричарда Резерфорда, виконта и виконтессы, достигло наконец Одрины и Джилса.

Послание, написанное на дешевой тонкой бумаге торопливым нетвердым почерком, было коротким:

«Дорогая мисс Корнинг,

моя мать умерла в прошлом году, но я полагаю, что она была той самой Марией, которую вы ищете. Я унаследовала от нее шкатулку из сандалового дерева. Если вы желаете ее приобрести, то я буду на постоялом дворе «Гоут и Гонлит» 23 декабря. Поскольку вы находитесь в Йоркшире, для вас это, думаю, будет вполне удобно.

С уважением, миссис Дан’л Б… (Китти)».

Фамилия была написана неразборчиво.

– Если вы желаете ее приобрести… – повторил Ричард Резерфорд. – Конечно же, я готов ее приобрести. Только как она может продавать такое сокровище?

– Твое внимание привлекло именно это? – Джилс сложил листок. – Меня больше поразило упоминание о заведении «Гоут и Гонлит». Неужели во всем Йорке нет других постоялых дворов?

– Имеются и другие, но этот находится на северной окраине города. Вероятно, дочь Марии решила выбрать наиболее удобное для нас место.

– Но почему двадцать третьего? – Лорд Дадли прошаркал к креслу, стоявшему напротив камина. Софи поспешила туда же, чтобы помочь ему усесться. – Нет, вы уж сообщите ей, чтобы она немного подождала. Ведь можно встретиться и после Рождества. Несколько дней ничего не решают. – В голосе виконта, стиснувшего подлокотники кресла, слышались жалобные нотки.

Оба Резерфорда переглянулись, отец и сын, такие разные внешне, имели сейчас совершенно одинаковые выражения лиц. И, казалось, они готовы были согласиться с виконтом.

– Нет, милорд, – прервала Одрина затянувшуюся паузу. – Как ни жаль, – но нельзя ждать ни единого дня. – Она сказала это не ради них, а ради себя самой. Каждый проходящий день словно еще больше отдалял ее от Кариссы и снижал шансы на возвращение домой. А с постоялого двора ей как-нибудь удастся отправиться в Лондон – с Резерфордами или с леди Ирвинг. Возможно, даже с нанятой там же служанкой.

– Ну, что ж… – с улыбкой проговорила Софи. – Тогда давайте устроим праздник, пока все еще здесь.

Контраст между самым последним балом в Лондоне, на котором побывала Одрина, и ее последним вечером в Касл-Парре был столь разительным, что могло показаться, будто сейчас все происходило на другой планете. Возможно, на Сатурне, рыхлом и окольцованном – именно таким она видела его в телескоп Софи.

Появляясь на том или ином балу, она поначалу общалась со знакомыми, танцевала и смеялась – в общем, вела себя как все. После чего скрывалась с определенной тайной целью. Ей хотелось побыть наедине с Ллуэлином, а также проверить, заметит ли кто-то ее отсутствие и не пойдет ли искать. Но, увы, никто и никогда не искал ее.

Но на сей раз Одрина не испытывала желания исчезнуть. Она почти наслаждалась этим по-семейному теплым вечером, проходившим все в той же гостиной, где ей довелось провести столько времени. И она испытывала сладковато-щемящее чувство от осознания того, что все это скоро закончится. Потому что так было нужно. Ну, а пока веселье продолжалось, и все было замечательно.

Джилс утверждал, что не стоит предаваться удовольствию, ведущему к какой-либо потере, но он был не совсем прав. Если определенное удовольствие – единственное из всех возможных, то оно стоило любой цены.

После получения письма миссис Б. миновал один день. По утру им четверым – обоим Резерфордам, леди Ирвинг и Одрине – предстояло отправиться в путь по той же дороге, только уже не в северном, а в южном направлении. Мисс Корнинг от приглашения сопровождать их отказалась, с улыбкой взглянув на виконта с виконтессой и Софи.

– Я уже получила приглашение какое-то время погостить здесь, – сказала она. – И я с радостью его приняла. Теперь нить поисков в ваших руках, а я… Знаете, мне еще долго будет стыдно из-за того, что я заявилась сюда без предупреждения. Хотя все были ко мне очень добры.

Мисс Корнинг снова открыла обе шкатулки, а Софи записывала последовательность движений.

– Эти записи будут весьма кстати, – заметила леди Ирвинг, и все утвердительно закивали.

– Если мы действительно найдем третью шкатулку, то сразу же дадим вам об этом знать, – сказал Джилс, взглянув на хозяев и мисс Корнинг.

– Мне будет вас очень не хватать, – дрогнувшим голосом произнес лорд Дадли, сидевший в кресле у камина. – Утешает лишь то, что ваше приключение продолжается. – Джилс издал какой-то булькающий звук, но виконт, похоже, этого не заметил. – Поэтому можно считать, что вы не навсегда исчезаете из нашей жизни, верно?

– Конечно же, не навсегда, милорд, – заверила старика Одрина. – И мы будем вспоминать о вас с большой теплотой. – Доброжелательность виконта разительно отличалась от характера ее отца. Впрочем, если бы лорд Аллингем долгие годы прожил в йоркширской глуши, практически ни с кем не общаясь, то он бы наверняка научился радоваться каждому новому лицу.

– Кто сыграет со мной в эту игру? – Леди Дадли держала в руках шахматную доску.

– В шахматы? – Леди Ирвинг вскинула брови. – Только не я. Здесь ведь нельзя делать ставки.

– Очень даже можно, – возразил старший Резерфорд. – Правда, обычно партия занимает слишком много времени. Но можно делать ставки на то, какая фигура будет «съедена» следующей. Или на то, кто первый заберет определенное количество фигур противника.

Леди Ирвинг одобрительно кивнула.

– Неплохо, Ричард, неплохо… У вас гораздо более изощренный ум, чем я полагала изначально.

– Выходит, никто не хочет играть со мной в шахматы? – Виконтесса, явно разочарованная, сложила доску.

– Леди Ди, я охотно с вами сыграю, – с улыбкой произнес ее супруг. – Какие фигуры вы предпочитаете?

Виконтесса достала из кармана горсть раскрошившегося печенья. Когда же виконт разложил доску на столе, она поместила по кусочку в каждую из шестидесяти четырех клеток.

– Замечательно, леди Ди. Первый ход за вами.

Виконтесса немного подумала, потом спросила:

– Может быть, позвоним и скажем, чтобы подали чай?

Лорд Дадли промолчал, – возможно, не услышал вопроса. Его плечи были опущены, а спина, казалось, согнулась еще больше. Одрина никогда не наблюдала подобной степени одиночества, тем более – в оживленной компании. Жизнь виконта клонилась к закату, а его жена все больше теряла связь с реальностью. К тому же из-за стаи преданных собак их страдающей аллергией невестке приходилось значительную часть времени проводить в уединении.

Одрине вдруг ужасно захотелось сказать: «Я остаюсь с вами». Но она прекрасно понимала, что это было бы не лучшее решение. И поэтому сделала то, что в данный момент было в ее возможностях.

– Леди Дадли, пожалуйста, позвольте мне распорядиться насчет чая, – попросила она. – И если вы не против, то я была бы рада разлить его.

Когда внесли поднос с сервизом, Одрина расставила чашки в соответствии с предпочтениями каждого. Это был привычный ритуал с минимумом движений, привносивший покой и умиротворение еще до первого глотка свежезаваренного напитка.

Одну из чашек она протянула Ричарду Резерфорду. Тот в задумчивости смотрел на огонь, пылавший в камине, и ему потребовалось несколько секунд, чтобы выйти из оцепенения.

– Благодарю, миледи, – сказал он. Его улыбка была такой же теплой, как и только что налитый для него чай. Старший Резерфорд обладал более любезными манерами, чем его сын, который с минуту созерцал поднос, после чего заявил, что предпочел бы выпить кофе. И тот факт, что Джилс при этом подмигнул, мало что менял.

В одной из редко посещаемых комнат нашлась старая гитара, и мисс Корнинг принялась ее настраивать, подтягивая ослабевшие струны.

Одрина не могла не признать, что эта дама выглядела куда изысканнее, чем она, поскольку, помимо немногочисленных собственных вещей, ей приходилось носить лишь то, что выделила для нее служанка леди Ирвинг, видимо, считавшая, что такие одеяния вполне подходят взбалмошной девице, пытавшейся сбежать в Шотландию. Так что ее нынешний гардероб включал пару чрезмерно тонких муслиновых платьев, пару простых хлопковых и несколько бархатных, дававших столь необходимое здесь тепло. А мисс Корнинг в данный момент была в блестящем платье коричневато-красной расцветки с золотистым корсажем, отороченным белоснежным горностаем. Кроме того, ее шею и уши украшали жемчуга. И вообще, эта женщина, настраивавшая сейчас гитару, смотрелась бы вполне гармонично на любом лондонском балу.

– Ну вот… Думаю, что теперь мы можем все вместе спеть. – Миллисент провела большим пальцем по струнам. – С чего начнем? С «Ковентрийского хорала» или с «Первого Науэлла»? Или, может, «Споем же мы заздравную…», пока все разогреты горячим чаем?

Леди Ирвинг с невинным видом повернулась к старшему Резерфорду.

– Ричард, а эти песни известны в ваших языческих окраинах?

– За языческие окраины мира ручаться не могу, – ответил тот, – но у нас в Филадельфии их знают, наверное, все.

И они, как умели, запели старые рождественские песни. Лорд Дадли пел своим скрипучим голосом, леди Ирвинг просто проговаривала слова, оба Резерфорда обладали довольно приятными баритонами, а сама Одрина – вполне сносным альтом. Но по-настоящему хорошие голоса имели лишь мисс Корнинг и Софи; у первой было контральто, у второй – сопрано, и именно они вносили гармонию в их хор.

Создавалось ощущение теплой семейной атмосферы – такого Одрина прежде никогда не испытывала. В родительском доме никогда не вибрировали струны из скрученных овечьих кишок, никогда не звучало доброе песенное пожелание: «Пусть радость и любовь придут к тебе».

В самом деле, желал ли ей кто-нибудь всего этого раньше? А сама она кому-нибудь желала?

Одрина взглянула на Джилса, чьи волосы блестели в свете свечей, и сердце девушки гулко забилось.

Когда же затих последний аккорд, леди Дадли широко распахнула глаза и пробормотала:

– Хм… очаровательно… – Причем это слово прозвучало так, будто виконтесса была не совсем уверена, что правильно его произносит. – Да, это было… очаровательно, – добавила она.

Ричард Резерфорд расплылся в улыбке.

– На мой взгляд, это первый раз, когда мы все пребывали в гармонии друг с другом.

Леди Ирвинг скрестила руки на груди и пробурчала:

– Терпеть не могу сантиментов.

Джилс вскинул брови и заметил:

– Увы, очарование момента утрачено.

Одрина перехватила взгляд леди Ирвинг. Крепко сжатые губы графини подрагивали; видимо, ей хотелось улыбнуться, но она не могла допустить подобного проявления чувств – это было бы ниже ее достоинства.

Однако в действительности очарование не было утрачено. Оно только начиналось.

– Ваша свекровь пребывает не в лучшем состоянии.

Эти слова отвлекли Софи от графических занятий – она рисовала Ганимед, испещренный шрамами спутник Юпитера, и даже не слышала, как кто-то вошел в библиотеку. Она вообще была уверена, что все уже давно спят после праздничных песнопений.

Повернув голову, Софи увидела мисс Корнинг.

– Ее организм еще вполне крепкий, – ответила она. Отговорки, оправдания… Средство, к которому прибегают трусливые.

Состояние леди Дадли ухудшалось на протяжении нескольких последних лет – ухудшалось настолько медленно, что поначалу это казалось обычной забывчивостью, когда она в течение дня неоднократно спрашивала об одном и том же. Со временем такие вопросы стали повторяться все чаще, и виконтесса все хуже осознавала происходившее вокруг. Ну, а Софи продолжала изучать звезды, чтобы хоть ненадолго забыть о старой больной женщине, находящейся буквально за дверью. Да, она всегда обращалась к науке, чтобы забыть о внешнем мире.

Софи сняла пенсне и с некоторым трудом поднялась со стула, ибо сползавшая шаль каким-то образом спеленала ей ноги.

– Извините, что побеспокоила вас, миссис… Софи. – Имея преимущество в росте, Миллисент возвышалась над ней подобно грациозной колонне, облаченной в шелка. – Все это, конечно, не мое дело. К тому же вы сейчас заняты, а я вам помешала.

– Ничего страшного. В мире и без того достаточно изображений Ганимеда, – с улыбкой ответила Софи.

Последовала непродолжительная пауза.

– Вы имеете в виду юношу из древнегреческой мифологии? – спросила гостья.

– Нет, спутник Юпитера, открытый Галилеем. – Господи, как можно подумать, что она стала бы рисовать персонажей скандальной истории о юноше, которого похитил Зевс, прельщенный его красотой?.. Этот небожитель овладевал всеми, кого желал – будь то мужчина или женщина.

Ощутив жар на щеках, Софи пояснила:

– Видите ли, я увлечена астрономией, и у меня есть телескоп. – Она указала на блестящую медную трубу, стоявшую на столике у окна. – Зима – наилучшее время для наблюдений, потому что ночи долгие, а небо часто бывает чистым.

Впрочем, чтобы отвлечься от происходящего на земле, годился любой сезон. На земле она никогда не находила ответов, хотя один из вопросов с помощью Джека на какое-то время был разрешен.

– Прекрасный инструмент, – произнесла мисс Корнинг, приблизившись к телескопу.

Миллисент… Данное имя означало «сильная и храбрая», тогда как ее собственное имя, София, означало «мудрая». Да уж…

– У моего брата тоже был телескоп, но не такой великолепный. – Перья на голове мисс Корнинг мерцали в лунном свете. – Пожалуйста, называйте меня просто Миллисент, поскольку и вы предпочитаете, чтобы к вам обращались по имени.

– Мне не особо нравится, когда ко мне обращаются по фамилии мужа, – пояснила Софи. – Однако спасибо. С удовольствием буду называть вас по имени.

Миллисент склонила голову.

– Еще раз выражаю вам сочувствие в связи с вашей потерей.

– О, в этом нет необходимости, – отозвалась Софи. – Это случилось уже давно.

Да, давно… Но тем не менее ничто не забылось. Казалось, Джек Парр явился как ответ на ее мольбу к небесам – о том, чтобы она стала такой же, как и другие девушки. Как те юные леди в тонких шелках, источающие изысканные ароматы и обладающие изящными формами и звонким приятным смехом. Красивые лица, красивые фигуры… Настолько красивые, что у Софи пересыхало во рту, когда она оказывалась в их компании.

Джек увидел ее на одном из балов – она стояла в сторонке – и пригласил на танец. Было просто невозможно не улыбнуться, глядя на него. Ну, а неделю спустя после их знакомства он поведал ей о своем плане: если они обвенчаются, то уже никто не будет обращать на них внимания и ожидать, когда же они наконец вступят в брак. Свою же личную жизнь они будут вести втайне, тем более что секретность в таких делах действительно необходима.

Софи хоть и не сразу, но все же поняла, к чему он клонил: их брак будет фиктивным, без каких-либо интимных отношений – просто защита от возможных сплетен. Джек почти сразу распознал в ней родственную душу, чье сердце так же, как и его, билось не в такт с сердцами окружающих.

В общем, Джек первый обозначил свои тайные наклонности. Что же касается Софи, то она даже мысленно не могла дать название странным устремлениям собственной натуры.

– Что ж, я выйду за вас, – согласилась Софи, когда уразумела замысел Джека.

Таким образом началась их совместная жизнь – несколько замечательных лет, проведенных в дружеском союзе вдали от зорких глаз лондонского общества. Здесь, в Касл-Парре, Джек вел себя довольно-таки беспечно и неосторожно, однако он был так счастлив, осуществляя свои наклонности, что как-то не получалось по-настоящему за него беспокоиться. Казалось, ничто не могло ему угрожать. Он всегда был веселым и мог заставить смеяться любого, даже Софи. А ведь прежде она не очень-то часто смеялась.

Но увы, случилось так, что Джек получил травму – во время скачек на необъезженных жеребцах вывалился из седла. При падении он ударился головой и на несколько минут потерял сознание, но вскоре снова стоял на ногах и смеялся вместе со своими приятелями. Однако уже через день у него случился апоплексический удар, неделю спустя последовал еще один, после чего они стали повторяться все чаще и чаще. И каждый из них забирал какую-то часть от прежнего Джека, превращая его в мрачного озлобленного незнакомца. В буйного человека, которого она совершенно не знала и с которым никогда не пошла бы танцевать – не говоря уж о том, чтобы отправиться с ним под венец.

Именно тогда леди Дадли обзавелась первыми двумя собаками. Сама же Софи приобрела телескоп. Она получала определенное утешение, проводя долгие ночи в наблюдении за звездами и планетами, и это скрашивало ее одиночество.

Иногда на Джека вроде бы нисходило просветление, и он снова становился милым добрым другом. Но и тогда она словно слышала приближающийся гром. Возвращение в прежнее состояние у него всегда происходило внезапно, практически мгновенно. Нередко он даже поднимал на нее руку.

Она каждый раз с готовностью прощала его, поскольку он не осознавал своих поступков. Но однажды Джек ударил ее словесно, назвав нелепой, неженственной… ошибкой природы, не годящейся в жены ни одному из мужчин. И в тот момент Софи поняла, что Джек потерян для нее навсегда. Их дружеский союз распался, и она осталась одна.

– Ты такая же ошибка природы, как и я, – парировала тогда Софи, и Джек в приступе гнева сломал ей руку.

Когда его оттаскивали от нее, он так отчаянно сопротивлялся, что умудрился сломать и собственную руку. После того случая виконт с виконтессой уже не могли не признать, что их сын стал совершенно неуправляемым. Он покинул Касл-Парр и вернулся сюда лишь после смерти – вернулся несколько лет спустя, чтобы упокоиться на местном кладбище. Все это произошло уже давно, лет десять назад. Рука же Софи срослась удачно, не осталось даже следа от перелома.

– Это случилось давно, – повторила Софи и заставила себя взглянуть в проницательные глаза Миллисент.

– Понятно, – проговорила гостья и повернулась к окну. Лунный свет упал на ее изящные черты. – Скоро Рождество… Вы нашли на небе какую-нибудь новую звезду?

– Я обнаружила немало таких, которые являются для меня новыми. – Софи вернула пенсне обратно на переносицу. – Но это ничего не значит. Думаю, что для астрономии они уже давно не новые. Все они наверняка занесены в реестр.

– Возможно, это значит, что спасение может явиться с самых разных сторон. Я совершенно не ожидала, что мое придет от абсолютно незнакомых людей, даже не получивших мое заблудившееся письмо. – Миллисент дотронулась до телескопа – дотронулась очень осторожно, словно боясь обжечься о его прохладную латунную поверхность. – Вам нравится отыскивать звезды просто так, ради них самих?.. Вообще-то я думаю, что раз уж ваши звезды – новые для вас, то можете смело считать, что они новые и для всех остальных.

– Поиск – это единственное, что у меня есть в жизни, – пробормотала Софи.

– Я тоже так думала, пока не прибыла к вам в Касл-Парр.

Софи усмехнулась.

– Перестаньте, мисс Корнинг. С вашим-то состоянием и независимостью…

– Однако цена этого – полный разрыв родственных отношений. – Миллисент грустно улыбнулась. – Не так-то приятно узнавать, кто чего стоит. И я, признаться, предпочла бы, чтобы меня оценивали не по тому, что я имею.

– Думаю, что в нашем доме вы вполне можете на это рассчитывать, – проговорила Софи и закусила губу.

Миллисент несколько секунд молчала, затем спросила:

– Вы не станете возражать, если я иногда по ночам буду заглядывать к вам в библиотеку? А если вам нравится музыка, то я могла бы приносить гитару.

«Пусть радость и любовь придут к тебе…», – подумала Софи. Но, увы, все хорошее, связанное с Джеком осталось в прошлом.

– Буду этому очень рада, – заверила Софи.