1

Дуглас Янг родился 11 июля 1882 года. Все, что известно о ранних годах его жизни, давало основания предположить, что он станет обыкновенным буржуазным служащим, лояльным в отношении признанных принципов британской политической жизни. Его отец, Чарлз Вудро Янг, был ответственным чиновником в Управлении Ост-Индской железнодорожной компании в Лондоне. Ко времени выхода в отставку он дослужился до должности секретаря этого Управления — одной из самых почетных должностей в Сити. Дуглас был послушным ребенком и внимательным сыном. Покинув отчий дом, он каждую неделю писал нежные письма своей матери, вплоть до ее смерти. В доме царила атмосфера набожности: его отец пел в церковном хоре, вся семья регулярно посещала службы в англиканской церкви. Музыка связывала семью воедино. Один из друзей описывает их музыкальные вечера: отец пел, мать аккомпанировала на фортепьяно, а сыновья (у Дугласа был старший брат) играли на скрипках. В общем, это была типичная семья лондонского пригорода с типичным лондонским пригородным адресом: «Сидней-вилла, Брекспир-роуд, Гринвич». Дуглас получил образование, соответствующее своей социальной среде. После нескольких лет учебы в частном пансионе для мальчиков в Итоне он в возрасте одиннадцати лет поступил в Сент-Данстап-колледж — закрытое привилегированное среднее учебное заведение в юго-восточном Лондоне. Этот колледж, как и многие другие привилегированные учебные заведения, расположен в самом сердце средневекового Лондона. Здесь он провел семь лет, отличившись во всех видах школьного спорта: в выпускном 1900 году он был капитаном крикетной команды, капитаном Атлетического комитета, игроком основного состава первой команды регбистов; на ежегодных атлетических соревнованиях он занимал первые места в беге на 100 и 220 ярдов и в барьерном беге. В декабре 1896 года он получил высшие оценки на отборочных экзаменах при Лондонском университете. В 1899 году он получил награды по латыни и греческому языку. Кроме того, Янг был редактором школьного журнала. G фотографий школьного периода на нас смотрит удивительно приятное и умное лицо, само воплощение ювеналовского юноши с «честным взглядом и чистыми помыслами». Его исключительная разносторонность отмечалась всеми, кто знал Янга. «Школа стала лучше благодаря тому, что ты учился в ее стенах», — писал его однокашник, ставший редактором журнала после поступления Янга в Кембриджский университет. «Он пользовался прекрасной репутацией благодаря своему трудолюбию и честности и хорошо влиял на товарищей как староста и спортсмен», — писал в 1904 году в характеристике директор школы.

Черты его характера в юношеском возрасте я описываю с такими подробностями только потому, что они сохранились на всю жизнь, и многие из них проявились в его делах.

В Тринити-колледж, в Кембридже, он имел специальную классическую стипендию. После первых трех лет учебы Янг в силу некоторых трудностей личного порядка получил на языковых экзаменах отличие третьей степени. Год спустя, после нескольких месяцев пребывания в Париже и Ганновере, где Янг совершенствовался в французском и немецком языках, он был удостоен отличия первой степени на экзаменах по современным языкам. Это предопределило его будущую карьеру. В университете он вновь отличился в занятиях спортом. В характеристике Янга руководитель его группы Дж. Д. Дафф писал, что «его поведение всегда было отличным, а его работа тщательной» и что он был «благоразумным, уравновешенным человеком». Д-р X. Ф. Стюарт (впоследствии известный университетский профессор) подчеркивал способности Янга к языкам и говорил, что он «хорошо подготовлен в моральном, интеллектуальном и социальном отношении и может быть педагогом и ученым».

В течение последующих трех лет (1905–1907) он много путешествовал но Европе в качестве руководителя группы английских юношей (один из них был внуком Чарлза Дарвина). К этому времени он свободно говорил по-французски и немецки. В весьма короткий срок он изучил русский язык, позже овладел болгарским, испанским и итальянским. Даже в возрасте 84 лет, как писала его вдова, он все еще читал по латыни для собственного удовольствия.

Знание языков очень помогло Янгу, когда летом 1907 года оy был допущен к конкурсным экзаменам на зачисление в британскую консульскую службу и, успешно выдержав их, был назначен вице-консулом в августе этого же года. 18 ноября 1907 года он прибыл в первое место своего назначения — на Занзибар.

На Занзибаре он прослужил немногим более года, до декабря 1908-го. Единственным документом, сохранившимся от того времени, является благодарственное письмо, полученное Янгом шесть месяцев спустя (24 июля 1909 года) от сэра Эдварда Грея, тогдашнего министра иностранных дел. Он хвалит его «за трудолюбие и усердие, проявленные при подготовке подробного и блестящего отчета о торговле и других аспектах жизни Германской Восточной Африки».

29 декабря 1908 года он был назначен вице-консулом в Севастополь. Здесь он встретился с Варварой Люхнакевич, 20-летней дочерью генерал-майора Люхнакевича, мелкого тульского помещика и родственника Хвостова, хорошо известного реакционного губернатора Нижнего Новгорода (позже министра внутренних дел). 13 ноября 1910 года они обвенчались. В течение нескольких месяцев Янг отдыхал в имении генерала. Его несколько удивило (как он писал в последующие годы) отсутствие какого-либо внимания к условиям жизни крестьян, тем не менее ничто не поколебало его веры в высокую культуру русского дворянства.

Из Севастополя Янг был переведен в ноябре 1910 года, все еще в ранге вице-консула, в Боготу. Он исполнял также обязанности делопроизводителя и архивариуса британской дипломатической миссии. Однако с конца апреля 1911 года и до начала марта 1912 года он был временным поверенным в делах миссии. Даже после прибытия нового британского посланника Янг играл главную роль в переговорах по мирному урегулированию спора между британской железнодорожной компанией и правительством Колумбии.

С 1 января 1913 года Янг (после краткого пребывания в отпуске в Англии) — вице-консул в Сан-Франциско. Несколько позже он становится исполняющим обязанности генерального консула. Как только началась первая мировая война, Янг направил письмо в министерство иностранных дел с просьбой отчислить 10 процентов его жалованья в военный фонд. Грей в письменной форме выразил ему благодарность за «этот великодушный жест».

Очевидно, в связи со сложной обстановкой на Балканах Янг летом 1915 года был переведен в Болгарию, в город Рущук. Деятельность на этом посту он должен был совместить с консульскими обязанностями в Бухаресте. На этом посту он пребывал недолго, поскольку Болгария в октябре 1915 года вступила в войну на стороне центральных держав. 17 ноября того же года Янг прибыл в качестве «временного консула» в Архангельск, этот пост он занимал в течение трех лет.

Таким образом, его работа на консульской службе была типичной для молодого и серьезного государственного чиновника, который пытается завоевать доверие начальства усердным и добросовестным исполнением своих обязанностей, подобно тому как в свои ранние годы он являл образец примерного ученика привилегированной школы и вдумчивого студента. Увиденное Янгом во время путешествия через Россию по Транссибирской железной дороге навело его на мысль о неизбежности политического взрыва в России. Об этом он писал в своих воспоминаниях. Нет оснований сомневаться в искренности Янга, ведь сходные суждения бытовали среди всех здравомыслящих англичан, которые проживали в России накануне первой мировой войны. Они, конечно, не делали глубоких обобщений и ограничивались тем, что сочувствовали кадетам, выступавшим в Государственной думе. Росту симпатий к кадетам способствовали посещение Англии делегацией Думы в 1909 году и ответный визит британской парламентской делегации в 1912 году.

2

Об Архангельской губернии В. И. Ленин в 1889 году писал: «…Необъятные пространства земли и природных богатств эксплуатируются еще в самой ничтожной степени». Одно из главных местных богатств — лес — шло в Англию. Фактически «данный район Европейской России служил внешним рынком для Англии, не будучи внутренним рынком для России». Русские предприниматели надеялись, что с проведением железной дороги до Архангельска роль губернии на внутреннем рынке страны изменится.

Пятнадцать лет спустя Гарольд Вильямс, известный корреспондент в России одной из английских газет, писал, что «богатые природные ресурсы» Архангельской губернии, в частности густые леса, все еще «едва используются», а обширные пространства «в большинстве пустуют» и являются преимущественно местом политической ссылки. В основном земли Архангельской губернии были непригодны для сельского хозяйства. Британское судоходство до войны занимало первое место в экспорте лесоматериалов, которые составляли крупнейшую статью торговли Архангельска. Две трети экспорта шло в Англию. Лишь в одном отношении губерния представляла собой значительный рынок для внутренних областей России. Из-за плохих земель среднегодовое производство зерна в губернии в 1909 и 1913 годах не превышало 40 тысяч тонн — в четыре раза меньше того, что требовалось. Недостаток нужно было покрывать за счет ввоза хлеба из Сибири и с Волги. Несмотря на огромные размеры губернии (ее территория равнялась общей территории Британии, Франции, Бельгии и Голландии), население губернии до начала первой мировой войны насчитывало около 500 тысяч человек — меньше, к примеру, чем в Бирмингеме (Англия). Девять десятых населения составляли крестьяне. Их деревушки были разбросаны по берегам рек. в бескрайних лесах. Около одной трети составляли работники, не имевшие ни рабочего скота, ни коров. С этим связан ежегодный большой отток людей в промышленные города на сезонную работу или на постоянное проживание — обстоятельство, уже отмеченное Гарольдом Вильямсом.

Большинство населения занималось рыболовством, заготовкой леса (основное занятие неимущих сельскохозяйственных работников), кустарничеством. В то. время как в Европейской России средние заработки составляли 240–250. рублей в год, в Архангельске они колебались от 130 до 200 рублей. Несколько более высокие заработки на лесопильных заводах в Архангельске (от 180 до 240 рублей в год) при двенадцатичасовом рабочем дне уравновешивались значительно более низкими заработками рабочих в порту и на речном транспорте.

Война, конечно, принесла некоторые изменения. Хотя, по данным 1917 года, в губернии около 40 тысяч рабочих различных категорий было призвано в армию, что гибельно отразилось на лесопильной промышленности, население города возросло за счет притока солдат, моряков и рабочих с 43 до 72 тысяч. Большое количество английских и русских кораблей с углем, металлами, оборудованием и другими товарами в 1915–1916 годах вмерзло во льды в устье Северной Двины или в Архангельском порту из-за метеорологических просчетов британского департамента по военным поставкам. По данным Янга, приведенным в его неопубликованных воспоминаниях, их было, около 100. Число железнодорожных служащих возросло с 35 тысяч в 1913 году до 71 тысячи в 1917 году благодаря успешному завершению в ноябре 1916 года строительства железнодорожной линии от Званки (неподалеку от Петрограда) до незамерзающего порта Мурманск. В то же время мобилизация крестьян в армию означала, что 35 процентов хозяйств остались без мужской рабочей силы.

Таким образом, война не внесла существенных изменений в жизнь Архангельской губернии. Она оставалась такой же, как и двадцать лет назад.

Янг столкнулся с проблемой грузов. Сырье, запасные части, снаряжение, закупленные за границей по военным кредитам царским правительством, были свалены на причалах Архангельского порта еще в 1915 году. Транспорт был совершенно не пригоден для условий военного времени, и грузы не были доставлены во внутренние области страны. Эти грузы включали 14 тысяч тонн меди, 5 тысяч тонн свинца, более 2 тысяч тонн алюминия, много сурьмы, большое количество боеприпасов, а также 250 тысяч тонн угля.

Город, каким его увидел Янг в 1915 году, описан им в его неопубликованных воспоминаниях: «Край света, где люди жили прозябая, где свиньи весной и осенью валялись в лужах грязи на всех улицах, кроме главной, где наглые козы срывали и пожирали красочные плакаты, расклеенные на вращающихся тумбах возле почты и полицейского участка, где коровы, бредущие без присмотра в летние вечера с общинных пастбищ, сами заворачивали во дворы своих хозяев. В Архангельске жИли лишь те, кого к этому вынуждали случайность рождения, ссылка или заработок. Среди высланных были чиновники и политические ссыльные, повинные в незначительных проступках. В короткий летний период несколько норвежских пароходов помогли русским парусным судам каботажного плавания доставить в порт зимний запас трески и сельди, а затем ушли, спасаясь от объятий безжалостного Севера. Заходили одно или два не то британских, не то немецких судна (помимо лесовозов) и завезли уголь для порта и электростанции, тяжелое оборудование для лесопильных заводов и промышленные товары».

Воспоминания французского офицера Пьера Паскаля, который прибыл в Архангельск в мае 1916 года, как бы дополняют эту картину. «В городе преобладали простые деревянные дома. Они тянулись по обе стороны улицы, конца которой не видно». (В справочнике Бедекера «Россия» 1914 года говорится, что город «протянулся почти на пять миль» вдоль берега реки.) «Тротуары бревенчатые. Трамвайные линии. Боковые улицы под прямым углом, открывающие вид на причалы в одном конце и на тундру — в другом» («Mon Journal de Russie», 1975, p. 30). На карте Архангельска, находящейся в Государственном архиве, отпечатанной для британских воинских частей, высадившихся в Архангельске в 1918 году, изображены 24 такие улицы, которые начинаются у берега реки, пересекают главный Троицкий проспект под прямым углом и через несколько кварталов упираются в открытую болотистую местность (W. О. 95, Box, 5422).

У военнослужащих сил вторжения остались примерно такие же впечатления о городе. Английский журналист в кратком комментарии пишет об «удивительно примитивных улицах» (Singleton-Gates. Bolos and Barishynas, 1920, p. 11). Много лет спустя один бывший американский солдат дал следующее описание старого Архангельска: «Школы, правительственные учреждения — из кирпича или камня, остальные постройки — бревенчатые… Солидные дома, общественные здания, электрическое освещение, трамваи и — деревянные тротуары, покрытые грязью улицы, открытые сточные канавы, пропитавшие зловонием все кварталы. На переднем плане остовы лодок, мачты и снасти, причалы и склады, а за ними грязные улицы» (Halliday. The Ignorant Armies, 1961, pp. 56, 57).

К этому следует добавить, что в то время в Архангельске не было ни канализации, ни общегородского водопровода: после революции еще долго население качало воду ручными насосами в самом центре города.

Таков был Архангельск, в котором Янг начал свою консульскую деятельность. Консульство располагалось на Троицком проспекте, в доме № 65, по соседству с городской англиканской церковью. Церковь была построена на территории старой «английской фабрики», возникшей здесь несколько веков назад. Первые два года Янг исполнял обычные обязанности британского консула. Он рассматривал дела об английском моряке, напавшем на русского таможенного чиновника на борту корабля, о цветном британском подданном, которого обвинили в краже «найденного им на корабле кошелька» и посадили за решетку на несколько месяцев без суда и без извещения об этом консульства, о финских плотниках, которых завербовали в Англии без предварительного согласования с русскими властями и сняли с английских судов, об английских офицерах, опрокинувших мелкие суденышки на реке волнами от своих моторных лодок. Подобные инциденты, а также обычная рутинная работа по выдаче виз, взиманию сборов за оформление документов и т. д. — всего этого было достаточно, чтобы заполнить время.

Однако существовало немало трений между русскими властями и британской бюрократией по более серьезным вопросам. Они возникали из-за особого положения Архангельска — единственного морского выхода России в Европу. Роль Архангельска как военного порта теперь усилилась, поскольку корабли вражеских стран — Германии и Турции — господствовали на Балтийском море и в южных проливах. В первое время после приезда Янга обстановка в Архангельске была довольно спокойной, однако затем возникли острые споры по вопросу об использовании трех британских ледоколов, которые были в свое время присланы союзниками России. Царские военно-морские власти распорядились послать один из них вопреки протестам Янга во Владивосток; при этом русский адмирал, прибывший в Архангельск, заверил, что для торговых судов вход в порт и выход из него будут обеспечены до конца января и без помощи ледоколов. Более того, капитан Кемп (позже вице-адмирал), старший британский военно-морской офицер, не имевший никакого опыта «в вопросах борьбы со льдами на море», поддержал оппонентов консула. В результате, когда ударили суровые морозы, корабли, которые могли бы выйти в море, вмерзли во льды: «некоторые, закончившие погрузку и Готовые к выходу, другие, наполовину нагруженные или разгруженные», как писал Янг в своих неопубликованных воспоминаниях. В сложившейся ситуации он винил не только русских. В начале декабря 1915 года, несмотря на его предупреждения, британское адмиралтейство направило в Архангельск корабль с бронированными машинами на борту, который вынужден был простоять в Мурманске всю зиму, вплоть до завершения строительства Мурманской железной дороги.

Кроме того, британское адмиралтейство намекало на то, что оно может взять в свои руки управление портом. Это предложение было сразу же отвергнуто, и при этом с сарказмом замечено, что англичане намерены обращаться с русскими так же, как немцы обращаются с турками. После этого из Лондона в Архангельск направилась миссия министерства торгового флота. Функции миссии были неясны, и состояла она из лиц, не знавших ни России, ни ее языка. Пребывание представителей министерства в Архангельске осложняло работу Янга. Миссия стала предметом насмешек как со стороны русских, так и англичан. Инженер, входивший в миссию, «вскоре обнаружил, что в строительстве деревянных причалов и мостов ему нечему учить русских, с детства владеющих топором». Чрезмерная многочисленность миссии вызывала у населения насмешки: не слишком ли много англичан освобождено от мобилизации? Англичане, по-видимому, намерены сражаться «до последнего русского солдата…» Английские морские капитаны, застрявшие в порту, дали миссии прозвище, взятое из популярной в то время программы мюзик-холла — «Моряки Гарри Тейта».

Жизнь Янга в консульстве с его крохотным штатом осложнялась постоянным появлением неких загадочных лиц со специальными заданиями, о существе которых ему сообщалось лишь в тех случаях, когда появлялась необходимость в его помощи. Так было с неким майором, прекрасно знавшим русский язык, которого трудно было подключать к какой-либо работе, поскольку его единственной обязанностью было следить за отправкой английского военного снаряжения в глубь России. Так было со служащим паспортного бюро, сопровождавшим группу английских бизнесменов, говорящих по-русски и одетых для удобства выполнения своих функций в военную форму. Им поручалось «выявлять прогермански настроенных лиц, исключая тех, кто занимал высокие посты», Так было с миссией министерства торгового флота, о которой говорилось выше. «Каждый из них делал то, что считал нужным, оставляя на долю других то, Что сам он не мог или не хотел делать. Результатом было не только дорогостоящее дублирование, но и постоянный риск что-либо упустить… При взаимном понимании, хорошей организации Дела ту же работу можно было выполнить по крайней мере с половиной штата, с одной третью затрат и, уж несомненно, с лучшими результатами», — писал Янг.

Можно не сомневаться, что подобные действия русской и британской бюрократии в какой-то степени повлияли на взгляды Янга после февральской и Октябрьской революций 1917 года.

В своих воспоминаниях британский консул делится впечатлениями от общения с русской аристократией накануне этих исторических событий. Он описывает одну беседу, состоявшуюся в его доме на фешенебельном Троицком проспекте за несколько недель до февральской революции. «Среди гостей присутствовал некий князь из известной семьи, который состоял связным офицером при английском генерале, возглавлявшем миссию снабжения. Остальные были в основном русские дамы из высшего света. Разговор, естественно, коснулся тех событий, которые, как все смутно чувствовали, должны были вот-вот произойти. Никто даже не заикнулся о необходимости принесения жертв во имя союза, во имя войны или хотя бы во имя царя; в то же время много говорилось о том, как наилучшим образом устроить собственные дела перед надвигающейся катастрофой. Одна дама отдавала предпочтение земельной собственности как наиболее надежному способу помещения денег. Другая — бриллиантам, поскольку они в большой цене и легко транспортируются (более осведомленные предупреждали о растущем ажиотаже в ювелирных магазинах Петрограда и Москвы). Князь, как новоприбывший авторитет из столицы, был за недвижимость и сказал с явным удовлетворением, что все свое состояние он поместил в имение под Киевом. Все эти рассуждения были типичными для высшего общества тех времен».

Янг вспоминает еще одну беседу в гостиной жены русского адмирала, возглавляющего Архангельский порт, — патриотичной и умной женщины, «несомненно, по-настоящему лояльной в отношении Антанты». Речь шла о скандале, связанном с «Распутиным, о развращенных и бездарных министрах в Петрограде». В 1923 году Янг записал: «Как сейчас вижу эту бедную даму — ныне находящуюся в. эмиграции в Париже: она уронила голову на руки и говорит о чем-то „ужасном и неотвратимом“».

Когда это «неотвратимое» свершилось в феврале следующего года, Янг оказался среди тех немногих, кто не был застигнут врасплох.

Приложение к главе 2

Обстановка в Архангельске значительно ухудшилась во время оккупации и последующих военных действий, продолжавшихся более года. Войска Антанты ушли в конце 1919 года, а власть белых, которую они оставили после своего ухода, Красная Армия свергла в феврале 1920 года. Большая часть лесопильных заводов бездействовала: производство пиленого леса в 1920 году составляло 6 процентов от производства 1913 года. Железная дорога Архангельск — Вологда, вдоль которой происходили наиболее ожесточенные бои, была сильно разрушена. Многие торговые суда ушли за границу, а речные пароходы, баржи и буксиры, широко использовавшиеся в качестве канонерских лодок и мониторов в 1918–1919 годах, были либо уничтожены, либо требовали капитального ремонта. Общий размер убытков, причиненных Архангельску, составлял один миллиард золотых рублей («В краю северном». Архангельск, 1969, с. 107).

В течение последующих двадцати лет многое было сделано для восстановления и развития городского хозяйства. Были построены новые лесопильные заводы и модернизированы старые. К середине 30-х годов появилось много заводов, возникли новые для этого края производства: целлюлозно-бумажное, канатное и кирпичное, мыловаренное, швейное, кожевенное, консервное. Было открыто шесть индустриальных техникумов. несколько десятков школ, публичная библиотека, областной музей, ряд научно-исследовательских институтов, театр. Был построен водопровод с насосной станцией. Теперь город простирался на 20 миль вверх и вниз по Северной Двине. Население города накануне нападения Гитлера на Советский Союз составляло 250 тысяч человек.

Около 100 тысяч жителей Архангельска погибло во время второй мировой войны в составе регулярных частей Советской Армии или в партизанских отрядах. Сооруженный в их память монумент — солдат, девушка-боец и партизан на фоне большого паруса, символизирующего «город у ворот Арктики», — является выдающимся образцом монументальной скульптуры. Но сама область не была оккупирована и не подверглась разрушению. По этой причине город не мог претендовать на выделение ему ресурсов на реконструкцию. Однако во время посещения города в 1977 году автор этих строк был поражен тем, как много было сделано. Большие пространства, прилегающие к городу, постепенно отвоевываются у вековых болот и застраиваются по самым современным градостроительным планам. Взору открываются красивые улицы и площади, сверкающие белизной, многоквартирные дома, общественные здания красивой архитектуры. Снесено более половины старых деревянных домов. Если в 1936 году жилищный фонд составлял 22 тысячи квартир, то в 1977 году он вырос до 92 тысяч. Кроме того, с 1970 года в новых городских районах было введено центральное Отопление, заменившее старые русские печи, загрязнявшие городской воздух копотью. Вдоль реки построена широкая гранитная набережная, она тянется параллельно бывшему Троицкому проспекту; ныне проспект Павлина Виноградова (названный в честь героя гражданской войны, бывшего заместителя председателя Архангельского губисполкома, создавшего и возглавившего в августе 1918 года Северо-Двинскую военную флотилию, которая сыграла важную роль в военных действиях против белогвардейцев и интервентов). Теперь в Архангельске 16 техникумов и 3 высших учебных заведения. Учебниками, изготовленными из бумаги архангельского производства, пользуются не менее одной трети школьников Советского Союза.

В день моего отъезда, в июле 1977 года, городская газета опубликовала два примечательных объявления. В одном сообщалось об открытии автоматической телефонной связи с Москвой и Ленинградом, а также с некоторыми другими городами, в том числе с Вологдой, Котласом и Мурманском, отстоящими на сотни миль от Архангельска. Другое объявление приглашало юношей и девушек поступить в профессионально-техническое училище № 29, где за три года обучения они получали среднее образование, а также специальность по выбору. Государство обеспечивает учащихся стипендией, а приезжим предоставляется общежитие.

Как новый Архангельск отличается от того, который знали адмирал Кемп и генерал Пуль!

3

Свержение царизма в Петрограде 27 февраля (12 марта) 1917 года на первых порах не внесло каких-либо существенных изменений в жизнь Архангельска. Для «умеренных» оппозиционных партий—меньшевиков и социалистов-революционеров (эсеров) условия в городе и в губернии были благоприятными. Большевиков насчитывалось всего около ста человек. На массовой демонстрации 14 марта был избран организационный комитет по выборам в Совет, и в последующие два дня на всех предприятиях прошли выборы депутатов. 18 марта 273 депутата избрали Исполнительный комитет, в который входили шесть рабочих, три солдата и три матроса. Большинство в Совете составляли меньшевики и эсеры, убежденные в необходимости классового единства и продолжения войны до победы. 16 марта только что избранный Совет решил, что буржуазии Архангельска следует предложить создать собственные комитеты. Действительно, городская дума, избранная на основе почти средневековой избирательной системы, разрешенной царским правительством, в которой господствовали заводчики, купцы и крупные домовладельцы, приступила к выборам «временного комитета» по образцу правительства в Петрограде. Состав его был расширен за счет включения представителей военно-промышленных комитетов и органов просвещения. Исполнительный комитет Архангельского совета немедленно после своего избрания опубликовал призыв к рабочим «не обострять отношений между рабочими и работодателями» посредством забастовок. Таким образом, в Архангельске, как и повсюду, существовало двоевластие.

Дневник Янга (весьма фрагментарный) первых месяцев пребывания в Архангельске очень хорошо отражает обстановку двоевластия: «Ни одного полицейского не видно на улицах города» (14 марта). «Сегодня около 11 часов по городу прошла большая процессия рабочих, они несли русский флаг (старый) и пели „Марсельезу“» (15 марта); заслушав телеграмму Временного правительства, собрание служащих «молча восприняло сложившуюся ситуацию» (в тот же день); «днем, в половине второго, — парадное шествие военно-морских экипажей с флагами направляется к собору» (16 марта); «полиция распущена» (18 марта); «солдатские патрули на перекрестках» (20 марта); «прибыли депутаты думы и комиссар» (21 марта); «День свободы. Большая демонстрация на Соборной площади. Всеобщий праздник. Кемп и Проктор произносят речи» (23 марта) (Проктор был английским бизнесменом, занимавшимся торговлей сельдью в мирное время, во время войны он организовал экспорт пеньки в Англию). Из записей Янга можно заключить, что оба оратора убеждали своих слушателей продолжить войну до победного конца.

Временное правительство в Петрограде назначило городского голову, своим комиссаром. 24 марта Янг записал: «Посетил городского голову и оставил визитные карточки для членов думской делегации». Одно событие, которое произошло 30 марта, по-видимому, вызвало его тревогу: «Матросы арестовали 25 морских офицеров, включая генерала Форселя и капитана Перко, и сегодня же ночью отправляют их в Петроград», Но эта мера, принятая, очевидно, в отношении тех офицеров, которые своим поведением вызвали особую ненависть матросов, была умеренной по сравнению с теми, какие применялись в эти дни к наиболее ненавистным офицерам в других местах.

В своих воспоминаниях Янг приводит еще один пример. Коммодор Кемп (как его теперь называли) и вице-консул, заместитель Янга, находились в Петрограде в дни февральской революции и через несколько дней отправились в Архангельск. «Вокзал в Петрограде был забит солдатами, бегущими в свои деревни. Желая устроиться в поезде поудобнее, коммодор, облаченный в форму, выдал себя за английского адмирала. Несмотря на это, им с трудом удалось влезть в вагон и занять два места в обычном. купе. В коридоре было очень тесно, некоторые солдаты вскоре стали стучать в дверь и затем заглядывать в купе, что вызывало ярость вспыльчивого „адмирала“. Когда солдатам, которые, возможно, не спали много ночей, стало невмоготу справляться с усталостью, они снова вспомнили о свободных местах в „адмиральском“ купе; они настоятельно требовали впустить их. Раздражение „адмирала“ начало расти, ц тогда, чтобы избежать неприятностей, вице-консул кинулся в международный вагон и добился разрешения перейти туда. Вернувшись с добрыми вестями он увидел в купе странную картину. Двое или трое солдат сидели, в то время как „адмирал“ стоял в дверях и беседовал с ними. Выяснилось, что солдаты были легко ранены во Время беспорядков в Петрограде. Когда „адмирал“ узнал об этом, его лучшие чувства взяли верх, и он впустил солдат в купе. Они были явно смущены и чувствовали неловкость от того, что сидели в то время как английский „адмирал“ стоял. Но „адмирал“ был столь же деспотичен в проявлении своего великодушия., как и в ярости, и им ничего не оставалось делать, как уступить его требованиям. Во время остановки поезда англичане направились в станционный буфет пообедать. Узрев на прилавке бутерброды и другую снедь, „адмирал“ тут же приказал вице-консулу „купить все оптом“. После чего еда была распределена между изумленными русскими солдатами, которые могли воспринять это разве что как ниспосланное чудо…»

В воспоминаниях Янг описывает свое пребывание в Москве в период двоевластия. 1 мая он выехал в отпуск в Севастополь, где проживала семья его жены. В Москве домашней прислуге приходилось вставать в половине пятого утра и стоять в очереди, чтобы получить молоко и хлеб, в то время как их хозяева почивали в постели. Подав утренний завтрак, служанка вновь отправлялась на рынок, чтобы закупить провизию для обеда, и так на протяжении всего дня, что было довольно мучительно в летнюю пору. Еще тяжелее приходилось в сырую осень или весну, в жгучие зимние морозы. Преуспевающие иностранцы, проживая в лучших отелях и пользуясь особыми удобствами, не могли составить представление о том, как живут люди, не принадлежащие к зажиточному кругу. Обеспеченное меньшинство, однако, не испытывало угрызений совести, скупая продукты в количестве, значительно превышающем их нужды, как это выяснилось, когда революционные власти стали производить в квартирах обыски с целью изъятия излишков.

Янг, описав Россию лета 1917 года, отметил растущую дезорганизацию экономики, что он лояльно ставил в вину старому режиму, но не Временному правительству. Он очень живо воспроизводит интересный разговор, который у него состоялся в июле 1917 года с норвежским генеральным консулом в Архангельске, прожившим многие годы в саране (он сменил на этом посту своего отца). «Почему союзники не оставят в покое этих бедных русских?» — спросил он. Янг «привел шаблонные аргументы английской точки зрения о необходимости ведения войны до Конца и т. п.» Норвежец ответил: «Но они больше не в состоянии вести войну». Тогда Янг спросил, как же следует поступить союзникам в этих условиях? «Предоставьте русских самим себе, — был его ответ. — Скажите им: прощайте, дорогие люди! Мы понимаем ваши трудности, но у нас имеются свои собственные, и мы не можем больше околачиваться здесь. Покидаем вас ради своих важных дел. Но если мы когда-либо сможем быть вам полезны, дайте нам знать». Янг заключает: «Мои патриотические чувства были уязвлены, и все же в душе я соглашался с тем, что в словах норвежца есть доля истины».

Октябрьская революция в Петрограде не сразу изменила ситуацию в Архангельске. После того как мятеж генерала Корнилова против Временного правительства был подавлен, большевики в Архангельском совете 21 сентября 1917 года добились принятия резолюции, осуждающей сотрудничество с буржуазией. При этом они имели перевес в 66 голосов против 44. Но реальная власть в Архангельске и других городах губернии оставалась в руках местных органов, находившихся под контролем буржуазии, которая пользовалась полной поддержкой со стороны офицеров-монархистов. В деревнях господствовали эсеры. Городская дума и антибольшевистские группы в Архангельском совете создали некий «революционный комитет» и осудили Октябрьскую революцию. Об этом сообщила печать, которую контролировал «революционный комитет». Лишь после нескольких дней ожесточенных обсуждений Архангельский совет 17 ноября все-таки принял резолюцию, признающую власть Совета народных комиссаров в Петрограде. Однако и после перевыборов большинство в Совете все еще сохранялось за меньшевиками и эсерами. Выборы во Всероссийское Учредительное собрание в декабре вновь показали, что, хотя большевики располагали абсолютным большинством в рабочих районах Архангельска, в целом в городе и по всей губернии антибольшевистские партии получили подавляющее число голосов.

Жизнь в Архангельске продолжала идти по-старому. В мае 1918 года в город прибыла правительственная ревизионная комиссия в составе сорока человек. Ее сопровождал отряд из тридцати трех латышских стрелков. По словам М. С. Кедрова, старого большевика, возглавлявшего комиссию, «трудно было поверить, что власть в течение целых семи месяцев находилась в руках Советов». Функционировали учреждения времен монархии и Временного правительства, городское самоуправление, военно-промышленные комитеты, земские управы (представлявшие преимущественно мелкопоместное дворянство и кулачество). Власть в Архангельске фактически была в руках буржуазии, которая не сидела сложа руки, поскольку Архангельский совет существовал номинально и вся деятельность в городе осуществлялась под контролем эсеро-меньшевистского большинства вкупе с Городской думой. Со времен Керенского, как установила комиссия, там ничего не изменилось. Выплачивались деньги священникам за преподавание в школах закона божьего, выдавались деньги на содержание церковного причта и пособие на топливо; офицеры, продолжавшие проживать в городе, не имея на то разрешения, получали квартирные и т. д. Выплачивались проценты по царским займам — и все это в нарушение советских законов.

Не удивительно, что Янг в течение этих первых месяцев не ощущал, что произошли исторические перемены. В его весьма отрывочном дневнике сохранились записи того времени. «Революционный комитет взял в свои руки власть в Архангельске», — пишет Янг. Мы уже знаем, что это не означало каких-либо существенных перемен в городе. 24 ноября Янг записал, что посетил председателя Архангельского совета для. выяснения вопроса об охране британских граждан и их имущества. 28 ноября французский и американский консулы явились к нему, чтобы «обсудить обстановку». Два дня спустя: «Заходил Кемп, очень встревоженный. Хочет, чтобы я отправил В. и других женщин на родину». 2 декабря: «Три женщины уезжают, местная газета публикует сообщение об отъезде всех англичан». 5 декабря: «Проктор возвращается (из Петрограда)». 6 декабря: «Проктор прибыл в панике». Смысл этих записей становится ясным, когда мы читаем воспоминания Янга. Он пишет, что Кемп был одним из «страшных паникеров в союзных миссиях». «Кемп служил в Китае во время „боксерского восстания“, и в силу своего поверхностного знакомства с Россией он судил о русском народе, очевидно, так же, как о китайских „боксерах“. Его вечно преследовали кошмары вторжения в посольства и консульства». Сходную характеристику Проктора можно найти в документах британского министерства иностранных дел. Близким другом Проктора был один коммерсант, который благодаря знанию русского языка и деловой сноровке «стал прямо-таки оракулом в британских военно-морских миссиях в вопросах русской действительности, совершенно ему незнакомой», После февральской революции Проктор стал «опаснейшим паникером», которому повсюду мерещились убийства. После того как «герои в серых шинелях» отказались продолжать сражаться на условиях союзников, он еще более озлобился. Октябрьская революция, естественно, усилила его тревожные настроения. «Он трепал нам нервы, отрывал от важных и срочных дел, предсказывая неминуемую гибель, и, уж конечно, его не нужно было уговаривать последовать за союзными миссиями в более спокойные края».

Ирония, с которой Янг описывает этих людей, становится понятной, если прочесть, что он писал год спустя в газете «Таймс» (6 января 1919 года), обращаясь все к тому же Кемпу, ставшему вице-адмиралом. «Что касается британских резидентов в Архангельске, то я могу со всей ответственностью заявить: их не только не притесняли, но им были предоставлены привилегии и льготы, на которые они не могли и рассчитывать! Я уверен в том, что, если бы они имели возможность высказать свое мнение, они горько жаловались бы не на большевиков, а на дипломатических представителей союзных стран за то, что они бежали под прикрытие пушек, предоставив английским мужчинам, женщинам и детям самим искать спасения от надвигающихся волн интервенции» (сам Кемп бежал с союзной миссией 17 декабря 1917 года). Янг продолжает: «Все мы жили месяцами в страхе, боясь массовых насилий по подстрекательству немцев, но меня не страшила возможность произвола по наущению или с одобрения ответственных советских властей. Я рад представившемуся случаю заявить, что советские представители всегда были отзывчивы и относились с вниманием к нашим обоснованным требованиям в отличие от невежливых и чванливых чиновников Российской империи».

Это свидетельство является тем более впечатляющим, что Янг лично наблюдал, как политическая обстановка в Архангельске после первых недель, описанных выше, постепенно стабилизировалась по мере упрочения завоеваний Октября. 22 декабря 1917 года были закрыты две местные газеты за постоянную антисоветскую агитацию. В январе съезд матросских депутатов потребовал закрытия всех буржуазных газет. Был направлен отряд вооруженных матросов к военно-морской пристани в Бакарице, возле Архангельска, арестовано 300 офицеров, поставлена охрана возле складов оружия и боеприпасов. 31 января 1918 года Архангельский городской совет после нескольких дней обсуждения переизбрал Исполнительный комитет, в котором большевикам лишь немного не хватило до большинства. Совет закрыл эсеровскую газету и распустил «революционные комитеты». В соответствии с Декретом о земле, принятом II Всероссийским съездом Советов 8 ноября 1917 года, в руки крестьянства Архангельской губернии перешло около 80 тысяч гектаров земли. В результате оно стало отходить от эсеров.

17 февраля 1918 года местный съезд крестьянских депутатов объединился с местными съездами рабочих и солдатских депутатов. Объединенный съезд провозгласил полную поддержку Советского правительства, избрал Исполнительный комитет в составе 21 депутата от большевиков и левых эсеров, 9 правых эсеров и 3 меньшевиков. Он принял также решение сформировать отряды для только что созданной Красной Армии и послать голодающему Петрограду 10 вагонов пшеницы и 100 бочек рыбы. Учитывая угрозу германского наступления ввиду срыва мирных переговоров в Брест-Литовске, было принято решение (21 февраля) послать в Петроград 210 тысяч винтовок со складов в Бакарице.

4

Все события тех дней ни в коей мере не отразились на скрупулезном исполнении Янгом своих обязанностей в качестве старшего и фактически единственного официального представителя британского правительства в Архангельске. Сохранившаяся переписка Янга с министерством иностранных дел не оставляет в этом никаких сомнений. Письма свидетельствуют о том, что в тот период Янг был настроен антибольшевистски.

Он сообщает 5 января 1918 года, что Сомов, губернатор Архангельской губернии, назначенный Керенским и все еще находившийся у власти, выразил готовность передать союзникам запасы на военных складах в обмен на продукты питания и другие предметы первой необходимости. Сомов не намеревался согласовывать этот вопрос с Советским правительством в Петрограде, а хотел обсудить его на тайном совещании с английским, французским и американским военными представителями в Архангельске.

На следующий день Янг сообщил, что по инициативе Сомова в Архангельске открылось совещание представителей восьми крупных губерний (Архангельской, Вологодской, Олонецкой, Вятской, Пермской, Новгородской, Ярославской, Костромской), которые занимали антибольшевистские позиции., По заявлению Сомова, совещание было созвано для обсуждения экономических проблем, разрешить которые «центральное правительство беспомощно». В действительности, однако, на совещании стоял вопрос «об автономии», то есть, говоря начистоту, о мятеже против Советского правительства. По мнению Янга, для осуществления этого плана не было вооруженных сил. Однако организаторы предложили выход — создать собственные вооруженные силы под видом охраны складов. Янг отметил в своем сообщении, что стремление к сближению с Великобританией очень важно как средство противодействия германскому проникновению. По его мнению, можно организовать поставку сырья из России: лесоматериалов, пеньки, фуражного зерна — и открыть рынок для английских промышленных товаров. «Вопрос об английской помощи не ставится прямо, но она будет принята, если ее предложат», — добавляет он. Министерство иностранных дел, естественно, дало ему указание поддерживать связь с делегатами совещания и сообщать о развитии событий: «Вы должны использовать подходящую возможность, чтобы дать понять, что правительство Его Величества сочувствует их настроениям и могло бы, в случае надобности, оказать финансовую помощь».

Однако 15 января Янг вынужден был сообщить, что делегаты совещания боятся спровоцировать гражданскую войну и что «идея отделения не получила поддержки за пределами Архангельска». Хотя собравшиеся являлись «разумными социалистами», в большинстве своем симпатизирующими союзникам, они были проникнуты глубокими «антикапиталистическими настроениями» и полагали, что получение от Великобритании финансовой помощи или концессии «вызовет сильные подозрения и в настоящее время нежелательно». Янг считал, что для психологического состояния подавляющего большинства населения были характерны «усталость от войны и постоянное чувство голода». По мнению Янга, люди были готовы на все ради «мира и удовлетворения самых неотложных нужд». Он советовал британскому правительству принять это во внимание. Касаясь общей обстановки в Архангельске, он писал, что, хотя «революционный комитет», которому подчинен Сомов, по-видимому, состоит из «разумных людей», считающихся с законами центрального правительства лишь в той мере, в какой это целесообразно, большевистские элементы — главным образом солдаты и матросы — «представляют собой потенциальную опасность, поскольку им подчинены реальные силы». Политика Англии на севере России, имеющая шансы на успех, — это политика удовлетворения «первостепенных нужд», под которыми Янг подразумевал снабжение продовольствием. Поэтому он рекомендовал: 1) в виде помощи послать при первой возможности правительственное судно с продовольствием на условиях девятимесячного кредита, 2) предоставить «лидерам антибольшевистского движения» в течение года значительное количество продуктов питания и промышленных товаров, даже если Россия заключит сепаратный мир, при условии, что никакие виды сырья с этой территории не будут переданы Германии.

Однако английское правительство в ответ на предложение Янга ничего не предприняло. У него, как мы увидим дальше, были свои планы. Янг, очевидно, заблуждался как в отношении намерений своего начальства, так и в отношении возможностей «разумных людей», пытавшихся создать в Архангельске антибольшевистское движение. 28 января Янг вынужден был информировать министерство иностранных дел о том, что положение губернатора и «умеренного революционного комитета» стало весьма шатким. Из Петрограда прибыло три тысячи красногвардейцев, и матросский комитет потребовал «передать всю власть комиссарам», как в Петрограде. 8 февраля Янг сообщил о переменах в Архангельском совете и в новом Исполнительном комитете, добавив, что «умеренные», возглавляемые губернатором, значительно преуспели в продвижении своих людей в Исполком и все еще в состоянии оказывать сдерживающее влияние. По мнению Янга, следовало опасаться усиления контроля со стороны большевиков, поскольку Петроград оказывал финансовую помощь местным Советам. Губернатор «откровенно признался мне, что надо как-то продержаться до открытия навигации, когда он будет счастлив приветствовать британскую интервенцию». Нетерпеливое ожидание интервентов нарастало «не только в буржуазных кругах, но и среди интеллигенции, настроенной против Советской власти». Однако 10 февраля он известил министерство иностранных дел о том, что по решению центрального правительства архангельский губернатор (и он же главнокомандующий войсками) Сомов получил отставку — событие, «давно уже назревшее». Архангельск, писал он, определенно следует «признать большевистским, поскольку теперь партия большевиков имеет перевес в два или три голоса в Исполнительном комитете, состоящем из 25 человек». Тем не менее он все еще надеялся на сохранение какого-то равновесия сил до наступления весны. (В местных Советах Архангельской губернии большевики лишь в июне 1918 года обеспечили себе стабильное большинство).

22 февраля министерство иностранных дел «ввиду изменившейся ситуации в России» (подразумевая германское наступление в Северо-Западной России из-за срыва по вине Троцкого брест-литовских мирных переговоров) вернулось к обсуждению с Янгом предложения, выдвинутого первоначально Сомовым, о том, чтобы в обмен на продовольствие заполучить военное снаряжение, находящееся в руках Советов. Это снаряжение было закуплено царским правительством в кредит с условием уплатить за него после войны. Британское правительство имело следующую точку зрения: раз это снаряжение не оплачено до сих пор, то оно остается собственностью союзников. В качестве мнимой причины такого решения было выдвинуто опасение захвата снаряжения немцами. В действительности германские армии находились в сотнях миль от Архангельска. Опубликованные позже документы (как мы увидим ниже) свидетельствуют о том, что у союзников были иные причины для тревог: снаряжение стало собственностью Советской России.

Среди архивных документов есть телеграмма министерства иностранных дел. в которой говорится, что британское правительство было готово немедленно направить три судна с продовольствием (кофе, соль, исландская сельдь, рис) в Мурманск. Этим судам надлежало стоять в Мурманске до прибытия туда четырех судов, находящихся в Архангельске с военными грузами. Такая челночная операция должна была продолжаться до тех пор, пока из Мурманска не перевезут все продовольственные товары. При этом британские власти хотели бы «по возможности» не привлекать к переговорам центральное правительство в Петрограде и поручили Янгу убедить местные власти в Архангельске «вести переговоры независимо». В своем ответе от 25 февраля Янг указал на практические трудности осуществления этого плана до открытия весенней навигации. Он запрашивал весьма многозначительно: «Следует ли приводить юридические доводы в случае, если советскими властями будет высказано пожелание (как я это предвижу) оставить снаряжение для нужд русской промышленности?» Этот вопрос столь же многозначительно был оставлен без ответа. С этого момента отношения Янга с Лондоном становятся все более напряженными.

О настроении начальства Янга в тот период можно судить по комментариям, оставленным на его телеграмме от 27 февраля о посылке 210 000 винтовок в Петроград. Советское правительство призывало дать отпор любому дальнейшему наступлению немцев, а только что созданная Красная Армия добилась существенного успеха под Псковом 23 февраля. Однако одно должностное лицо на телеграмме Янга, хранящейся ныне в архиве министерства иностранных дел, оставило, запись: «Винтовки, вероятно, попадут в руки врага, как и все остальное, что мы посылаем в Россию». А вот запись другого чиновника: «Во всяком случае, винтовки предназначены для использования против врага». Его начальник написал: «Не знаю, какие имеются основания для подобных радужных взглядов». Лорд Гардинг, заместитель министра иностранных дел, и министр иностранных дел Бальфур поставили свои инициалы на телеграмме и не сделали никаких комментариев.

4 марта 1918 года Янг послал официальную ноту советским властям в Архангельск, извещая их, что «британское правительство считает военное снаряжение, находящееся в Архангельске, собственностью союзников, а не России» и не признает законность декрета Советского правительства, аннулирующего иностранные долги. Однако в телеграмме министерству иностранных дел от 12 марта Янг утверждал, что 1) военное снаряжение не может быть вывезено морем, по крайней мере в течение еще шести недель; 2) в планы советских властей в Архангельске входило решить в первую очередь вопросы о сельскохозяйственной технике и товарах для населения, а затем уже вопрос о военном снаряжении; 3) любая попытка оказать давление на местный Совет теперь послужит во вред, а не на пользу британским интересам.

Тем не менее британские власти начали оказывать то самое давление, против которого так возражал Янг. В пространной телеграмме из министерства иностранных дел в Архангельск выражались опасения, что задолго до открытия навигации наиболее ценное снаряжение «может попасть в руки немцев» (в телеграмме не сообщалось, откуда это стало известно).

Янгу дали указание довести до сведения населения Архангельска прокламацию. В ней говорилось: 1) британское и американское правительства уже собрали и отправили значительное количество продовольствия, одежды и других предметов первой необходимости: 2) им стало известно, что ценное военное снаряжение, «принадлежащее союзникам», вывозится из Архангельска «и, по всей вероятности, попадет в руки противника»; 3) если население Архангельска будет оказывать помощь союзникам теперь или в будущем, «оно не должно предпринимать шаги, вредные для нас и полезные для противника». Янгу надлежало проинформировать министерство иностранных дел о реакции жителей Архангельска на подобное заявление. Далее ему было сообщено, что два судна, груженных продовольствием, будут посланы в Мурманск и затем направятся далее, в Архангельск, «под охраной вооруженного ледокола „Александер“ и в сопровождении, если позволят обстоятельства, британского крейсера». Британское правительство не собирается применять силу, но присутствие «необходимых вооруженных сил», сопровождающих судно с продовольствием в Архангельск, явится «надежным аргументом» для прекращения вывоза военного снаряжения. Кроме того, на борту «Александера» будет 20 военнослужащих инженерных войск «на случай, если возникнет необходимость уничтожения складов или железнодорожного пути при чрезвычайных обстоятельствах». Этот грозный план не поколебал Янга.

Он ответил (20 марта), что считает опубликование прокламации «нежелательным и нецелесообразным», поскольку она может насторожить население. Жители Архангельска, по мнению Янга, не могут решать вопрос, «выходящий за рамки местных интересов, без согласия центрального правительства». Эта прокламация, вероятно, заставит Советскую правительственную комиссию в Архангельске уничтожить запасы, если они не будут заблаговременно вывезены. Ввиду всего этого он не опубликует предложенную прокламацию, за что понесет полную ответственность. Кроме того, сам факт появления военного конвоя, сопровождающего корабли с продовольствием, также может привести к уничтожению складов или «комиссией», или Же «германскими агентами». Что касается посылки ледокола, даже вооруженного, то этого недостаточно, чтобы серьезно рассчитывать на успех «в зимних метеорологических условиях, учитывая большое расстояние, которое придется преодолеть по реке, и необходимость обеспечения достаточной охраны запасов вплоть до их вывоза».

На этой телеграмме имеется весьма примечательный комментарий ответственного чиновника министерства иностранных дел. Он пишет, что предложение министерства было сделано не на основе информации, полученной от Янга, а исходя из «несколько панических донесений ведомства по борьбе с поставками противника». Чиновники министерства иностранных дел, включая самого Бальфура, согласились с Янгом и ответили, что он Может отложить публикацию прокламации. Этот успех явно воодушевил консула. Он подготовил неофициальное обращение к населению Архангельска, в котором не содержалось угроз, подчеркивались продовольственные трудности, испытываемые самой Англией, и сообщалось о посылке двух судов с продовольствием, нуждающихся в сопровождении русских ледоколов, «в качестве выражения доброй воли в отношении населения Архангельска и сочувствия его трудному положению, вызванному нехваткой продовольствия». Он намеревался также распространить через местные почтовые конторы анонимное заявление в том же духе и стремился заручиться одобрением министерства иностранных дел (30 марта 1918 года).

Вновь разрешение было дано. Вся эта история с прокламациями выявила резкий контраст между упорством Лондона, одержимого навязчивой идеей «ничего не спускать большевикам» (не говоря о полном незнании ни политической ситуации, ни природногеографических условий в Архангельске), и осторожным, мотивированным подходом Янга, лояльного, все еще настроенного антибольшевистски, как и его руководство, но хорошо понимающего, что с настроениями русских нельзя не считаться.

Успех, очевидно, поощрил его предпринять новые энергичные усилия для создания более делового климата англо-советских отношений. 8 апреля 1918 года он направил депешу в Лондон. Вот ее текст:

«Две недели назад сюда прибыли экипажи русских судов, реквизированных Соединенным Королевством. Моряки распространяет слухи, неблагоприятные для британских властей. Суть жалоб касается не столько самого факта реквизиции, сколько той преднамеренно оскорбительной для их национальных чувств формы, в которой она была осуществлена. Члены экипажа утверждают, помимо прочего, будто их заставили покинуть суда без своевременного предупреждения, так, что они не успели захватить все свои пожитки, что русский флаг был специально заменен британским на их глазах и что они уходили под вооруженным конвоем и практически содержались как арестанты вплоть до отправки. Высказывания прибывших в Архангельск моряков публикуются в прессе. Они, по-видимому, правдивы. Действия британских властей вызвали удивление и сожаление даже в кругах, дружественных нам. По моему мнению* как бы ни была необходима и оправданна в принципе эта реквизиция, она крайне несвоевременна в свете наших слабых позиций в вопросе военного снаряжения. Если она была проведена в той неуклюжей и бестактной форме, как здесь утверждают, без преувеличения можно сказать, что это лучший способ противодействия моим усилиям посеять в демократических кругах дружественные чувства по отношению к Англии. Сейчас неофициально сообщается, что три русских судна, отправившихся отсюда в феврале прошлого года, также реквизированы. Я принимал деятельное участие в обеспечении отправки этих судов совместно с дружественными местными властями, действуя с ними в добром согласии. Если эти суда теперь реквизированы, то я как представитель правительства Его Величества могу быть заподозрен в вероломстве, а местные власти, помогавшие мне, будут опасно скомпрометированы в глазах большевиков и могут быть предметом мести экипажей, когда они вернутся в Архангельск».

Этот разумный документ вызвал мрачный комментарий со стороны другого официального лица, М. М. Начбулл-Хьюссена: «Большинство тех, кто предпочитает возвратиться в Россию, — большевики, это само по себе объясняет многое». Тем не менее он требовал предпринять все возможное, чтобы избежать неприятностей, и Янгу было письменно соЬбщено, что министерство иностранных дел изучает жалобы.

Усиление враждебности Британии по отношению к Советской России вызывало у Янга тревогу, хотя в то время он приписывал эго скорее бюрократизму, чем политическим предубеждениям. 17 апреля он запрашивал, как следует оформлять визы на въезд в Англию, русским, а также иностранцам? возможно эмигрирующим из Советской России. Он предложил, чтобы британские подданные, прибывающие в Архангельск из различных частей России, допускались сразу же на борт судов, поскольку город был перенаселен и им негде даже остановиться (число граждан из стран-союзниц, желавших уехать, составляло, по подсчетам Янга, 1200–1400 человек).

Ответ, который он Получил, гласил: русским подданным визы выдавать не следует, а для остальных пока не имеется транспортных средств. В мае и июне он вел переписку с министерством иностранных дел относительно пятиста шахтеров-прибалтов, привезенных из Ланкашира осенью 1917 года и направленных в Омск. Теперь их вернули в Архангельск, они не имели работы, и стоял вопрос об их отправке на родину, оккупированную немцами. Янг был против этого и добился разрешения оставить их в Архангельске.

18 июня Янг сообщил, что Центральный комитет по делам еврейских беженцев настоятельно требует решения вопроса о судьбе большого числа семейств, ожидающих репатриации Из Англии вслед за их кормильцами, которым разрешили вернуться в Россию в 1917 году. Янг просил известить его, как обстоит дело с отправкой этих лиц, чтобы комитет мог принять меры по их устройству. Ему сообщили (2 июня), что 192 женщины с детьми были в апреле репатриированы в Мурманск, но в настоящее время этот процесс «временно приостановлен». Причина не сообщалась, хотя вскоре все выяснилось. В делах содержится меморандум (от 3 июля) местного правительственного совета, в котором говорится, что 1570 русских женщин и 3250 русских детей получают в настоящее время государственную помощь и что их репатриация «желательна».

5

Лондон с особенной настойчивостью продолжал муссировать вопрос об обмене продовольствия на военное снаряжение. Одновременно он ищет возможность убедить архангельские власти порвать с Москвой. Сначала Янг (12 апреля) повторил свои прежние предостережения — не давать «предлога для обвинений в том, что мы открыто настраиваем местные власти против центрального правительства. Даже среди наших друзей существует твердое мнение, что требование вернуть все вывезенное из Англии — металлы, станки, в которых крайне нуждается промышленность России, — было бы несправедливо и что в этом вопросе мы должны пойти на компромисс». Очевидно, чувствуя, что британский комитет по снабжению, возглавляемый генералом Пулем, вынашивает свои планы, Янг добавил: «Было бы весьма полезно, если бы вы могли сообщить мне конфиденциально, что далее намерено предпринять правительство Его Величества в вопросе об охране военного снаряжения на складах».

15 апреля, докладывая, что Исполком Архангельского совета возражает против возврата каких-либо военных запасов «на том основании, что они нужны русской промышленности и революционной армии и что наши враги не могут завладеть ими», Янг добавил многозначительный параграф: «Они дали также понять, что любая акция с нашей стороны в духе недавних событий на Дальнем Востоке нежелательна» — явное (и первое) предупреждение, что насильственное вторжение, подобное предпринятому десять дней назад во Владивостоке, встретит сопротивление.

«Я склонен верить в искренность намерений советских властей, — поясняет он, — сохранить военные запасы для России, а не для Германии. В то же время недавняя отправка грузов (вызванная, несомненно, непреднамеренной утечкой информации о нашей глубокой заинтересованности в них) свидетельствует о том, что их не просто спасали от наводнения. Советские власти не хотели, чтобы эти грузы попали в наши руки. Выбор же в качестве места выгрузки территории неподалеку от Вологды, которая имеет железнодорожные и водные коммуникации во всех направлениях, весьма удачен, поскольку теперь грузы не могут быть захвачены ни нами, ни немцами».

Янг далее напоминает своему руководству, что недавние перемены в местном административном аппарате «усилили контроль большевиков и соответственно ослабили влияние дружественных нам властей». (Следует вспомнить, что выборы в Архангельский совет увеличили представительство большевиков и ослабили эсеров.) В то же время он был уверен в том, что, если воздействовать на Архангельский совет, он «пойдет на некоторое сближение с нами». Но «если мы применим силу, то это принесет нам кратковременный успех, вместе с тем мы лишимся значительно больших выгод экономического характера». Решение всех этих вопросов уже серьезно задерживается в связи с конфликтом из-за военных грузов. Поэтому, учитывая предложения советской стороны, он призывал британское правительство пойти на компромисс: «Наш престиж не пострадает, поскольку наши условия не были преданы гласности (имеется в виду инструкция министерства иностранных дел относительно публикации обращения к жителям)».

Развивая дальше свою идею, Янг сообщил (18 апреля), что Архангельский совет, «используя свое влияние на центральную власть, предлагает срочно прийти к соглашению с нами по вопросу о военных запасах.

Он явно боится активного вмешательства с нашей стороны и стремится избежать его любой ценой». Янг еще раз повторяет, что вопрос посылки судов с продовольствием с целью вернуть военные запасы «потерял свою актуальность».

К 29 апреля обстановка обострилась по другим причинам. Председатель Архангельского губернского Исполкома (эсер) сообщил ему конфиденциально, что, если Москва не согласится на лондонские условия относительно возврата военных грузов, его комитет готов сам удовлетворить эти требования и даже провозгласить «независимость» на условиях, изложенных им в январе. Однако Янг, по-видимому, вовсе не был уверен в том, что его осведомитель располагает необходимыми для этого силами, и запрашивал Лондон о возможности заверить население Архангельска, что «правительство Его Величества не имеет намерений совершать агрессию или оккупировать русскую территорию… с тем, чтобы укрепить позицию проанглийского большинства».

Ответ министерства иностранных дел был осторожным и двусмысленным (4 мая). Британский командующий в Мурманске (где к этому времени находилось 14 тысяч английских, французских и других союзных войск, а местный Совет открыто объявил о своем неповиновении Советскому правительству) 25 апреля по указанию Лондона публично заявил, что его правительство не имеет «и никогда не имело никаких аннексионистских целей в какой-либо части России. Не преследует оно этих целей ни в отношении Архангельска, ни в отношении Мурманска». Янг получил возможность «повторить это в Архангельске». Янг так и поступил, составив письмо городскому Совету, которое было опубликовано в местной прессе. Но в послании, которое ему было поручено передать, говорилось об аннексии и ничего — об оккупации. Янгу сообщалось, что британское правительство, продолжая политику невмешательства во внутренние дела России, на деле готово оказать помощь «в целях поддержания порядка», если силы, находящиеся в распоряжении местных властей, которые Лондон рассматривал в качестве «законно учрежденного местного органа власти в данном округе», окажутся недостаточными. Были уже сделаны приготовления для посылки в Архангельск военного корабля «Аттентив», куда он должен был прибыть в конце мая.

Янг не был столь наивным, чтобы не расценить это послание как новое поощрение склонить Архангельский губернский Исполком к провозглашению своей независимости от советских властей в центре России и стать под защиту британских вооруженных сил, которые, не прибегая к «оккупации» Архангельска, готовы помочь в «поддержании там порядка»!

Едкую оценку всей этой переписки можно найти в неопубликованных воспоминаниях консула. «Большевики, естественно, эвакуировали военные запасы из Архангельска. Почти все, что имело какую-то ценность, было вывезено за несколько недель до оккупации (2 августа). Объяснение действительных причин этой эвакуации, которая была ускорена угрозой интервенции, так и не дошло до сознания британских властей, полностью поглощенных поисками „тайной руки Германии“. Британские власти, по-видимому, так и не поняли того, что если они сделали поспешный вывод о намерениях большевиков передать запасы немцам, то и большевики в свою очередь, по крайней мере с большими основаниями, пришли к выводу о стремлении союзников использовать военные запасы (как и получилось с их остатками) для военных действий против большевиков. Это поняли все непредубежденные люди, когда стало известно место выгрузки части запасов. Они были выгружены там, куда прибыли дипломаты союзных держав, — в Вологде. Именно Вологда была, как казалось, наиболее безопасным местом».

В действительности 14 мая полковнику Раймонду Робинсу, отправлявшемуся из Москвы в США, был вручен «предварительный план» экономических отношений с Америкой, в котором гарантировалось, что военные материалы, доставленные в Россию из Англии и США, не будут проданы Германии.

К этому времени Советское правительство располагало фактами о начале интервенции и оккупации советской территории в разных частях страны. Об этом стало известно и Янгу.

Один из таких фактов — оккупация 5 апреля 1918 года японскими сухопутными и военно-морскими силами Владивостока. Акт, который мог быть совершен при открытом содействии или молчаливом согласии английского и французского правительств. Министры Англии одобрили эту оккупацию многими неделями раньше и оказывали давление на Соединенные Штаты, Чтобы и они дали на нее свое согласие. Об этом свидетельствуют многочисленные документы министерства иностранных дел.

Вторым, столь же общеизвестным фактом являлись действия в Восточной Сибири белоказацкой банды Семенова при открытой японской и несколько завуалированной англо-французской поддержке оружием и снаряжением.

Третьим фактом, о котором уже упоминалось, была деятельность англичан и французов в Мурманске. Там с 1916 года находилась небольшая военно-морская миссия. Высадка в марте 1918 года новых войсковых частей и прибытие военных кораблей союзников были объяснены якобы необходимостью отразить возможное наступление немцев из Финляндии. Такое объяснение вполне удовлетворило местный небольшевистский Совет. Затем началась настоящая оккупация, санкционированная специально созданным для этого региональным Советом при открытом одобрении и тайной предварительной договоренности союзных военных представителей в Мурманске.

Некоторые события в самом Архангельске красноречиво свидетельствовали о скором начале интервенции. Так, Янг обнаружил, что человек, прибывший из Петрограда с британским паспортом на имя капитана Томсона, члена британской военно-морской миссии (паспорт был выдан британским консулом в Петрограде), в действительности русский офицер, капитан Чаплин, который не стал скрывать от Янга, что его миссия состояла в организации белогвардейского восстания в Архангельске, приуроченного к высадке союзников. В конце мая Янг узнал также, что один из сотрудников генерала Пуля в Мурманске направлен в Петроград, чтобы ознакомиться у капитана Кроми, исполняющего обязанности военно-морского атташе, с подробностями, касающимися контрреволюционной организации; он прибыл в Архангельск с фиктивным назначением на должность «британского консульского служащего», ему предстояло вскоре связаться с Чаплиным. От самого Пуля Янг получил задание (вскоре после прибытия генерала в Мурманск, 24 мая) подыскать в Архангельске жилье для 600 офицеров и гражданских лиц, «не вызывая ненужных подозрений». Подобное задание, если учесть, что Архангельск был не очень большим городом, «заставляло предположить, что генерал либо врожденный идиот, либо имеет ложное представление о русских, как о дураках». Генерал действительно искренне верил в то, «что он может сойти на берег в Архангельске со своими доблестными шестью сотнями, игнорируя советские власти, и приступить к формированию и обучению антигерманской русской армии».

В самом Архангельске, делает запись Янг, «конспираторы-дилетанты проявляли поразительную неосторожность, крича на всех перекрестках о надвигающихся событиях».

Здесь следует кратко сказать о том, что же действительно «надвигалось» не только на Архангельск, но и на всю Россию — об этом Янгу в ту пору мало что было известно.

Это тем более важно, что в течение многих лет историю вторжения Англии, Франции, Японии и Соединенных Штатов в Советскую Россию — событие, о котором, как это ни парадоксально, целое поколение молодежи на Западе вообще не знает, — писали заклятые враги Советского Союза, использовавшие документы из архивов Соединенных Штатов. Эти документы свидетельствовали о том, как западные державы постепенно втягивали США в интервенцию. Американские историки, а вслед за ними и другие буржуазные исследователи оправдывали, а то и восхваляли интервенцию. Правительство Великобритании выступило застрельщиком нападения на Советскую Россию, однако в результате усилий западных историков этот неопровержимый факт отошел на задний план.

Редкое и прекрасное исключение составляет вышедший в свет в 1975 году четвертый том биографии Уинстона Черчилля, написанной г-ном Мартином Джильбертом. Выдержки из записок Черчилля, сэра Генри Вильсона (в то время начальника имперского генерального штаба), сэра Дугласа Хейга (тогдашнего британского главнокомандующего) и в особенности документов британского военного кабинета, приведенные в работе Джильберта, показывают во всех подробностях, с какой яростью пытались сначала все британское правительство, а затем Черчилль и Вильсон с некоторыми своими последователями рангом ниже задушить первое в мире социалистическое государство даже тогда, когда премьер-министр Ллойд Джордж и министр финансов Остин Чемберлен начали утрачивать свой энтузиазм. Я не хочу этим сказать, что г-н Джильберт был доброжелательно настроен по отношению к Советской России или что он был беспристрастен, но он по крайней мере был откровенен.

В последующей главе мы рассмотрим документы того департамента, который непосредственно планировал нападение и с которым Янг вынужден был бороться. Таким образом, ответственность за вторжение 1918–1920 годов будет возложена на истинных виновников.