Элеанора

Мама категорически воспротивилась идее сидеть с ребенком.

— У него четверо детей, — сказала она. Мама раскатывала тесто для тортильи. — Он вообще об этом помнит?

Элеанора сдуру рассказала маме о звонке отца в присутствии младших. И те бурно обрадовались. Прошлось объяснить, что они не приглашены. Речь всего лишь о том, чтобы присмотреть за ребенком. И в любом случае — отца не будет дома.

Маус разревелся. Мэйси разозлилась. А Бен спросил Элеанору: может быть, она перезвонит отцу и спросит, нельзя ли и ему приехать?

— Скажи отцу, что я постоянно сижу с детьми…

— Ваш папаша — это просто нечто, — сказала мать. — Раз за разом он разбивает вам сердца и ожидает, что я соберу осколки.

Собрать и вымести прочь — так это было в мире ее матери. Элеанора не стала спорить.

— Пожалуйста, позволь мне поехать, — сказала она.

— А зачем? С чего ты так о нем печешься? Ему-то до тебя дела нет.

Боже. Даже если это была правда — она все еще причиняла боль.

— Я не пекусь, — сказала Элеанора, — просто хочу выбраться отсюда. Я два месяца нигде не бывала, кроме школы. И потом, он обещал мне заплатить.

— Если у него есть лишние деньги, мог бы подкинуть своим детям.

— Мам… это десять долларов. Ну пожалуйста.

Мать вздохнула.

— Хорошо. Я скажу Ричи.

— Нет! Боже, не надо. Он скажет «нет». Да и вообще: он не может запретить мне видеться с отцом.

— Ричи — хозяин в этом доме, — заявила мать. — Благодаря ему у нас есть еда на столе.

«Какая еще еда? — хотелось спросить Элеаноре. — И, к слову, на каком столе?» Они ели, сидя на своих кроватях, на полу или на ступеньках лестницы, держа на весу бумажные тарелки. Вдобавок Ричи скажет «нет» просто потому, что это доставит ему удовольствие. От этого он чувствует себя королем Испании. Возможно, мама просто хотела предоставить ему такую возможность.

— Мам… — Элеанора закрыла лицо руками и привалилась к холодильнику. — Ну пожалуйста.

— О, прекрасно, — горько сказала мать. — Прекрасно. Но если он даст тебе денег, следует поделиться с братьями и сестрой. Это самое меньшее, что ты можешь сделать.

Да пусть бы забирали хоть все. Элеанора хотела лишь одного: поговорить по телефону с Парком. Поговорить без того, чтобы их слышал каждый чертов недоносок из Огайо.

Следующим утром в автобусе, когда Парк поглаживал пальцем внутреннюю сторону ее запястья, Элеанора спросила у него номер телефона.

Парк рассмеялся.

— Чего смешного?

— Да просто… — тихо ответил он. Они всегда говорили тихо — хотя все остальные в автобусе ревели так, что пришлось бы орать в мегафон, если ты желал, чтобы тебя услышали среди всего это мата и чуши. — Такое впечатление, что ты ко мне клеишься.

— Видимо, мне не стоило просить у тебя номер, — сказала она. — Мой-то ты никогда не спрашивал.

Он посмотрел на нее сквозь свисающие пряди волос.

— Я думал, тебе не разрешают говорить по телефону… после того случая с твоим отчимом.

— Может, и не разрешали бы, будь у нас телефон. — Обычно Элеанора старалась не рассказывать Парку о таких вещах. Как и обо всем прочем, чего она не имела. Она ждала реакции Парка, но тщетно. Он просто провел большим пальцем по венам на ее запястье.

— Тогда зачем мой номер?

Боже, подумала она. Забудь об этом.

— Ты не обязан его давать.

Парк округлил глаза. Достал из рюкзака ручку и взял один из ее учебников.

— Нет, — прошептала она, — не надо. Не хочу, чтобы мама увидела.

Парк нахмурился, рассматривая учебник.

— Думаю, будет хуже, если она увидит вот это.

Элеанора глянула вниз. Черт! Кто бы ни написал ту дрянь на ее учебнике по географии, он же изгадил и учебник истории.

«отсоси у меня» — гласило послание, написанное корявыми синими буквами.

Она схватила ручку Парка и принялась зачеркивать мерзость.

— Зачем ты это написала? — спросил Парк. — Это песня?

— Я не писала. — Элеанора буквально чувствовала, как ее шея покрывается красными пятнами.

— Тогда кто?

Она послала ему самый что ни на есть говорящий взгляд. Трудно было смотреть на Парка, держа все это внутри — все то, от чего щиплет глаза.

— Не знаю, — выговорила она.

— Зачем бы кому-то такое писать?

— Я не знаю! — Элеанора прижала книги к груди и обхватила их руками.

— Эй… — сказал он.

Она не ответила и уставилась в окно. Элеанора поверить не могла, что позволила Парку заглянуть в свой учебник. На миг он проник в ее безумную жизнь. Да, у меня жуткий отчим. У меня нет телефона. А иногда, когда нет туалетного мыла, я мою голову шампунем от блох…

Еще одна вещь, чтобы показать ему, какова она на самом деле. Можно было с тем же успехом пригласить его на урок физкультуры. Или дать алфавитный список всех слов, которыми ее обзывали.

А — арбузные титьки,

Б — бегемотиха рыжая.

Возможно, Парк захотел бы спросить ее, почему она такая.

— Эй… — повторил он.

Элеанора покачала головой.

И не стоит говорить ему, что она не была такой в прежней школе — ничего хорошего из этого не выйдет. Да, над ней и раньше смеялись. Всегда встречались парни-уроды и всегда-всегда встречались уродки-девчонки. Но в старой школе у нее были друзья. Приятели, с которыми они вместе ходили обедать и которым можно было писать письма. На уроках физкультуры ребята звали Элеанору в свою команду — просто потому, что считали ее милой и веселой.

— Элеанора… — пробивался к ней Парк.

…Но в старой школе не было никого, похожего на него.

Нигде на свете не было никого, похожего на него.

— Что? — сказала она окну.

— Как ты мне позвонишь, если не узнаешь мой номер?

— А кто сказал, что я собираюсь тебе звонить? — Элеанора обняла свои книги.

Парк наклонился вбок, прижавшись плечом к ее плечу.

— Не злись, — сказал он со вздохом. — Это меня сводит с ума.

— Я никогда на тебя не злилась.

— Да…

— Не злилась.

— Но ты можешь злиться рядом со мной — сколько душе угодно.

Элеанора пихнула его плечом и невольно улыбнулась.

— Я буду у отца в пятницу вечером, — сказала она. — Сижу там с ребенком. И отец разрешил пользоваться телефоном.

Парк оживленно обернулся к ней. Он был болезненно близко. Элеанора могла бы поцеловать его (или стукнуть лбом), и у него даже не было бы шанса увернуться.

— Да? — сказал он.

— Да.

— Да… — Парк улыбнулся. — Можно я запишу свой телефон?

— Просто скажи, — ответила она. — Я запомню.

— Давай лучше запишу.

— Я его запомню, как мелодию песни, так что не забуду.

И тогда Парк напел свой телефон, положив слова «восемь-шесть-семь-пять-три-ноль-девять» на мелодию.

Парк

Парк пытался припомнить, как увидел ее в первый раз.

В тот день, как помнил Парк, он видел то же, что и все остальные. И что он подумал тогда?..

Плохо иметь кудрявые рыжие волосы. И лицо в форме коробки-сердца с шоколадом.

Нет, он подумал не это. Он подумал…

Плохо иметь миллион веснушек и пухлые, как у младенца, щеки…

Боже! Да у нее восхитительные щеки. Круглые, как райские яблочки, покрытые веснушками, и ямочки — помимо веснушек. Удивительно, что люди не пытались ущипнуть ее за щеку. Бабушка — та непременно ущипнула бы, если б они встретились.

Однако, впервые увидев Элеанору в автобусе, Парк думал не об этом. А о том, что выглядеть так, как выглядит она, — уже достаточно плохо само по себе…

Обязательно ли ей так одеваться? И так себя вести? Обязательно ли прилагать столько усилий, только чтобы отличаться от других?

Парк помнил, какое неловкое чувство возникло у него при виде Элеаноры.

А теперь…

Теперь возмущение сжимало его горло всякий раз, когда он думал о людях, смеющихся над ней. Когда он думал о мрази, писавшей гадости в ее учебнике… Он чувствовал себя как Билл Биксби, превращающийся в Халка.

В автобусе непросто было притвориться равнодушным, но Парк не хотел еще больше навредить Элеаноре. Он сунул руки в карманы, стиснув кулаки, и сидел так все утро.

И все утро он мечтал ударить кого-нибудь. Или пнуть. На уроке физкультуры — сразу после обеда — он так выкладывался, что съеденный сандвич с рыбой запросился обратно.

Учитель физкультуры, мистер Кёниг, велел ему уйти с урока пораньше и принять душ.

— Проваливай, Шеридан. Сейчас же. Тут тебе не долбаные «Огненные колесницы».

Парку хотелось, чтобы те чувства, которое он испытывал, были лишь праведным гневом и стремлением защитить и уберечь Элеанору. Чтобы к ним не примешивалось… кое-что еще… Ощущение, что эти люди потешаются и над ним.

Бывали моменты (не только сегодня, а каждый день с тех пор, как они встретились), когда он стыдился Элеаноры. Он видел, как разговаривают люди, и не сомневался, что речь о них. Гадкие моменты в автобусе, когда Парк был уверен, что все смеются над ними.

В такие минуты Парк подумывал: не отодвинуться ли от нее?.. Не разбежаться с ней, нет. Само это слово казалось диким и неуместным. Просто… слегка сдать назад. Вернуть те шесть дюймов, которые когда-то их разделяли…

Он вертел эту мысль в голове так и эдак… До тех пор, пока не видел Элеанору.

В классе за партой. В автобусе, где она ждала его. Над книжкой в кафетерии.

Где бы это ни случалось, как только он видел Элеанору — все мысли о шести дюймах исчезали из его головы. Он даже подумать не мог о том, чтобы отодвинуться от нее. Он вообще ни о чем не мог думать.

Кроме того, чтобы притронуться к ней…

Кроме того, чтобы сделать ее счастливой…

— Ты сегодня не идешь тусоваться? — спросил Кэл. — Я тебя правильно понял?

Они сидели в читальном зале, и Кэл поглощал жидкий пудинг со вкусом ириски. Парк — как мог — понизил голос:

— Кое-то изменилось…

— Кое-что? — переспросил Кэл, сунув ложку в стаканчик с пудингом. — Ты скурвился — вот что изменилось. Так бывает, да. Довольно часто в последнее время, кстати сказать.

— Нет. Вовсе даже нет. Понимаешь, тут дело в девушке…

Кэл подался вперед.

— Ты завел девушку? Типа того?

Парк почувствовал, что краснеет.

— Типа того. Да. Вообще-то, я не хочу это обсуждать.

— Но мы ведь придумали план….

— Это ты придумал план. Дерьмовый план, говоря между нами.

— Ты худший в мире друг, — сказал Кэл.

Элеанора

Она так нервничала, что не смогла притронутся к ланчу. Отдала Дениз свою индейку со сливками, а Биби — фруктовый коктейль.

По дороге домой Парк заставлял ее повторять его телефон. А потом все равно написал его в тетрадке. Элеанора спрятала номер среди названий песен.

«Пять к одному».

— Это пятерка, — сказал он. — Ты запомнишь?

— Да мне не нужно, — ответила она. — Твой номер уже в моем сердце.

— А это просто «три», — продолжал он. — Не могу придумать песню с тройкой. А вот «Лето 69». Тут запомни шестерку, а про девятку просто забудь.

— Ненавижу эту песню.

— Боже, я знаю… Слушай, не могу вспомнить ни одной песни с восьмеркой.

— «Восемь дней в неделю», — сказала она.

— Восемь дней в неделю?

— Это песня «Битлз».

— О… вот почему я ее не знаю. — Парк записал.

— Твой номер уже в моем сердце, — повторила она.

— Я просто боюсь, что ты забудешь, — тихо сказал Парк. И кончиком ручки отодвинул пряди волос, упавшие на глаза.

— Не забуду. Никогда. — Возможно, она будет повторять этот номер на смертном одре. Или сделает татуировку на своем сердце, которое Парк когда-нибудь наконец вырвет у нее из груди. — Я хорошо запоминаю числа.

— Если ты не позвонишь мне в пятницу, потому что забудешь номер…

— Может, дать тебе номер отца? И ты сам наберешь, если я не позвоню в девять.

— Отличная мысль, — сказал он. — Серьезно.

— Но не вздумай звонить в другое время.

— Я так себя чувствую, как будто… — Он рассмеялся и отвел взгляд.

— Как? — спросила она, подтолкнув его локтем.

— Будто у нас свидание. Глупо, да?

— Нет.

— Мы вроде как каждый день вместе…

— Но не вместе на самом деле, — сказала она.

— Словно у нас пятьдесят надзирателей.

— Жутких надзирателей, — прошептала Элеанора.

— Да, — сказал Парк.

Он сунул ручку в карман. А потом взял Элеанору за руку и с минуту держал, прижимая к груди. И это было прекраснее всего на свете. Она родила бы ему детей и отдала обе свои почки…

— Свидание, — сказал он.

— Почти…