Элеанора

Следующим утром, когда Элеанора подошла к их сиденью, Парк не встал, чтобы пропустить ее. Он просто подвинулся. Казалось, он не хотел смотреть на нее. Протянул несколько комиксов и отвернулся.

Оказывается, Стив мог быть по-настоящему громким. Раньше Элеанора не обращала на это внимания. Когда Парк держал ее руку, Элеанора не слышала даже собственных мыслей.

Компания сзади распевала гимн футбольной команды Небраски. На следующей неделе ожидалась какая-то большая игра — против Оклахомы, не то Орегона или что-то такое. Мистер Стезман разрешил им носить красное всю неделю. Трудно было поверить, что мистер Стезман тоже неравнодушен ко всей этой футбольной ерунде, но… Похоже, никто не сумел устоять.

Никто, кроме Парка.

Парк был одет в футболку с «U2» с изображением маленького мальчика на груди. Элеанора не спала всю ночь, думая о произошедшем. И теперь, очевидно, придется смириться с собственной ничтожностью.

Она потянула его за рукав.

— Да? — мягко сказал Парк.

— Ты остаешься со мной? — спросила она. Это не прозвучало как шутка. Потому что не было шуткой.

Парк кивнул, но по-прежнему смотрел в окно.

— Ты злишься на меня? — спросила она.

Он стиснул руки — словно собирался молиться.

— Вроде того.

— Прости, — сказала она.

— Ты даже не знаешь, почему я злюсь.

— Все равно прости меня.

Он посмотрел на нее и чуть улыбнулся.

— А хочешь знать?

— Нет.

— Почему нет?

— Потому что, вполне возможно, это то, что я не смогу изменить.

— Например?

— Например, ты злишься из-за того, что я странная. Или… за гипервентиляцию в твоей гостиной.

— Думаю, отчасти это моя вина.

— Прости, — сказала она.

— Элеанора, подожди. Послушай. Я понимаю, что ты решила уйти из моего дома в тот миг, когда туда вошла. А может, и еще раньше. Вот почему я злюсь.

— Я чувствовала, что не должна там быть, — сказала она. Не очень громко, чтобы ее не услышали придурки на заднем сиденье. Впрочем, сейчас они пели. И это было даже хуже, чем их обычные вопли. — Мне показалось: тебе не хотелось, чтобы я там была, — она повысила голос.

Парк посмотрел на нее, закусив нижнюю губу — и Элеанора поняла, что по меньшей мере отчасти права.

А ей так хотелось бы ошибиться!

Хотелось, чтобы он сказал, что рад видеть ее в своем доме. Чтобы предложил ей вернуться и попробовать еще раз…

Парк что-то сказал, но она не расслышала, потому что заднее сиденье распевало во весь голос. Стив стоял в конце прохода, размахивая огромными, как у гориллы, ручищами, словно дирижер.

Вперед. Большие. Красные.

Вперед. Большие. Красные.

Вперед. Большие. Красные.

Она огляделась по сторонам. Все повторяли это.

Вперед. Большие. Красные.

Вперед. Большие. Красные.

У Элеаноры похолодели кончики пальцев. Она снова огляделась по сторонам и поняла, что все смотрят на нее.

Вперед. Большие. Красные.

Поняла, что это адресовалось ей.

Вперед. Большие. Красные.

Она посмотрела на Парка. Он тоже это понимал. Парк смотрел прямо перед собой. Его кулаки были плотно сжаты. Он вдруг показался ей незнакомцем.

— Все в порядке, — сказала она.

Парк закрыл глаза и покачал головой.

Автобус заехал на парковку перед школой. Элеанора нетерпеливо ожидала момента, когда уже можно будет выйти наружу. Она заставила себя сидеть смирно, пока автобус не остановился, а потом — неторопливо пойти по проходу. Пение превратилось во взрыв хохота. Парк шел прямо перед ней. Выйдя из автобуса, он остановился, бросил на землю рюкзак и снял куртку.

Элеанора замерла на месте.

— Эй, — сказала она. — Подожди. Что ты делаешь?

— Хочу с этим покончить.

— Не надо, брось. Оно того не стоит.

— Ты! — с яростью сказал он, глядя ей в глаза. — Ты того стоишь.

— Это не ради меня, — ответила Элеанора. Ей хотелось вцепиться в Парка, но она понимала, что не сможет его удержать. — Я этого не хочу.

— Меня достало, что они дразнят тебя.

Стив как раз вылезал из автобуса, и Парк снова стиснул кулаки.

— Дело в том, что они дразнят меня? — спросила она. — Или в том, что из-за этого ты меня стесняешься?

Он изумленно посмотрел на нее, и Элеанора поняла, что права. Черт! Почему он позволяет ей постоянно оказываться правой насчет всего этого дерьма?

— Если ради меня, — сказала она так резко, как только могла, — тогда послушай: я этого не хочу!

Парк снова посмотрел на нее. Его зеленые глаза сейчас казались желтыми. Он тяжело дышал. Золотистое лицо наливалось темно-красным цветом.

— Так это для меня? — спросила она.

Он кивнул. Он впился в нее взглядом. Он смотрел так, словно умолял о чем-то.

— Все нормально, — сказала Элеанора. — Правда. Пожалуйста. Пойдем в класс.

Парк закрыл глаза и наконец-то кивнул. Элеанора нагнулась, чтобы подобрать его куртку — и услышала голос Стива:

— Правильно, Рыжуха. Давай, выпендривайся.

И тогда Парк кинулся на него.

Элеанора оглянулась: Парк толкал Стива обратно к автобусу. Они выглядели как Давид и Голиаф. Если, конечно, Давид когда-нибудь был настолько же близок к тому, чтобы Голиаф надрал ему задницу.

Повсюду уже вопили: «Драка!» — и мчались со всех сторон. Элеанора тоже побежала.

Она услышала Парка:

— Меня достал твой вонючий язык!

И Стива:

— Ты вот все это серьезно?

Он сильно толкнул Парка, но тот не упал, а сделал несколько шагов назад. Потом резко выдвинул вперед плечо, подпрыгнул, развернувшись в воздухе, и двинул Стива ногой в челюсть. Толпа ахнула.

Тина закричала.

Стив ринулся вперед, едва лишь Парк успел приземлиться, — размахивая гигантскими кулачищами и молотя Парка по голове.

Он же убьет его, подумала Элеанора.

Она рванулась вперед, чтобы встать между ними, но там уже была Тина. И еще — водитель одного из автобусов. И завуч. Все растаскивали их.

Парк уронил голову на грудь, тяжело дыша. Стив прижимал руки ко рту. Кровь струилась у него по подбородку.

— Черт, Парк, какого хрена? Ты мне зуб, кажется, выбил!

Парк поднял голову. Все его лицо было в крови. Он дернулся вперед, но завуч перехватил его.

— Оставь… мою девушку… в покое.

— Я не знал, что она взаправду твоя девушка! — заорал Стив. Изо рта у него снова потекла струйка крови.

— Блин, Стив, это неважно.

— Важно! — рявкнул Стив. — Ты ж мой друг. Я не знал, что она твоя девушка.

Парк уперся руками в коленки и покачал головой, забрызгивая кровью тротуар.

— Да, моя девушка.

— Ладно-ладно, — простонал Стив. — Вот черт!

Уже набежала куча взрослых, пытавшихся загнать ребят в школу. Элеанора отнесла куртку Парка и его рюкзак к своему шкафчику. Она не знала, что с ними делать.

И не знала, что делать с собой. Не знала, как чувствовать.

Должна ли она испытать счастье от того, что Парк назвал ее своей девушкой? Не то, чтобы он предоставил ей здесь хоть какой-то выбор. И не то, чтобы сказал это радостно. Он произнес это, опустив голову, когда все его лицо было залито кровью.

Должна ли она волноваться о нем? Он ведь мог получить сотрясение, даже если и разговаривал вполне осмысленно. Вдруг это даст осложнение и он впадет в кому? Если кто-то из семейства Элеаноры затевал драку, мама всегда кричала: «Только не по голове! Не по голове!»

И еще: должна ли она беспокоиться о лице Парка?

У Стива такая внешность, которая не пострадает от потери пары зубов. Несколько прорех в улыбке Стива только улучшат мерзкий бандитский вид, который так ему нравился. Но лицо Парка — как произведение искусства. И не из разряда странных, уродливых произведений, надо заметить. Лицо Парка — из тех, которые рисуются, чтобы история их не забыла.

Должна ли Элеанора злиться на него? Или негодовать? Нужно ли отругать его, когда они увидятся на уроке английского? «Это было ради меня? Или ради тебя?»

Она повесила тренч в свой шкафчик и наклонилась, вдыхая его запах. Он пахнул как «Irish Spring» и немного — ароматической смесью сухих лепестков. И еще — чем-то, что она не могла описать иначе как «парень».

Парк не пришел на английский, не пришел на историю. Его не было в автобусе на обратном пути. Равно как и Стива. Тина прошла мимо кресла Элеаноры, высоко задрав голову. Элеанора отвернулась. Все в автобусе обсуждали драку. «Долбаное кунг-фу», «долбаный Дэвид Кэррадайн» и «нафиг Кэррадайна — долбаный Чак Норрис».

Элеанора вышла на остановке Парка.

Парк

Его отстранили от занятий на два дня.

Стива отстранили на две недели, поскольку он дрался уже третий раз за год. Парку было немного стыдно из-за этого: ведь драку-то начал он. Потом, впрочем, он подумал о тех мерзостях, который Стив выдавал тоннами каждый день и за которые ни разу не получал по морде…

Мама Парка так разозлилась, что отказалась забирать его из школы. Она позвонила на работу отцу. Когда тот приехал, завуч решил, что это папа Стива.

— Вообще-то, — сказал отец, указывая на Парка, — мой вон тот.

Школьная медсестра сказала, что госпитализация не нужна, но выглядел Парк неважно. Стив подбил ему глаз и, возможно, сломал нос.

Самому Стиву пришлось поехать в больницу. У него был выбит зуб, и медсестра подозревала перелом пальца.

Парк ждал в кабинете, приложив к лицу лед, пока отец беседовал с завучем. Секретарша принесла ему спрайт из учительского бара.

Отец заговорил только когда они сели в машину.

— Тхэквондо — это искусство самозащиты, — сказал он строго.

Парк не ответил. Лицо горело. Медсестра не имела права выдать ему тайленол.

— Ты что, правда попал ему в челюсть? — спросил отец.

Парк кивнул.

— Я так понимаю: это был кик в прыжке.

— В прыжке с разворотом, — буркнул Парк.

— Да быть не может!

Парк попытался послать отцу мрачный взгляд, но сейчас любая такая попытка заканчивалась ощущением, что ты грянулся лицом о камень.

— Повезло же ему, что ты носишь эти теннисные туфли даже зимой, — сказал отец. — Кик в прыжке с разворотом? Серьезно?

Парк кивнул.

— Хм-м. Ну, в любом случае, твоя мама будет в ярости, когда тебя увидит. Она звонила мне от бабушки и рыдала.

Отец был прав. Когда Парк вошел, мама была почти невменяема.

Она схватила его за плечи и посмотрела в лицо, качая головой.

— Драка! — сказала мама, уперев палец ему в грудь. — Драка. Как тупой гопник-мартышка…

Мама и прежде, бывало, злилась. Как правило, на Джоша. Парк однажды видел, как она запулила Джошу в голову корзинкой с шелковыми цветами. Но до сих пор никогда не злилась так на него.

— Дрянь! — сказала она. — Мерзость! Драка! Как тебе теперь доверять?

Отец положил руки ей на плечи, но она скинула их.

— Дай мальчику бифштекс, Гарольд, — сказала бабушка, усаживая Парка за кухонный стол и рассматривая его лицо.

— Не буду я тратить на это бифштекс, — отозвался дед.

Отец подошел к буфету и добыл Парку тайленол и стакан воды.

— Ты можешь дышать? — спросила бабушка.

— Только ртом.

— Твой папа столько раз ломал нос, что теперь может дышать только одной ноздрей. Потому и храпит как товарный поезд.

— Больше никакого тхэквондо! — заявила мама.

— Минди… — сказал отец. — Ну, всего лишь одна драка. И он вступился за какую-то девочку, которую ребята дразнили.

— Она не какая-то девочка, — проворчал Парк. Стоило ему заговорить, как весь череп завибрировал от боли. — Она моя девушка.

Он надеялся, по крайней мере.

— Это та рыженькая? — спросила бабушка.

— Элеанора, — сказал он. — Ее зовут Элеанора.

— Никакой девушки! — рявкнула мама, скрещивая руки на груди. — Ты наказан!

Элеанора

Элеанора позвонила в дверь. Открыл ей частный детектив Магнум.

— Здрасьте, — сказала она, пытаясь улыбнуться. — Я хожу в школу вместе с Парком. Принесла его учебники и вещи.

Отец Парка оглядел ее с ног до головы. Но не оценивая, слава богу. А, скорее, вроде как измеряя. От чего, впрочем, тоже было неуютно.

— Так ты и есть Элен? — спросил он.

— Элеанора.

— Ну да, Элеанора… минутку.

Прежде, чем она успела сказать, что хотела просто отдать вещи, он ушел. Оставив дверь открытой. Элеанора слышала, как он разговаривает с кем-то на кухне. Очевидно, с мамой Парка. «Да ладно, Минди… — И еще: — Только на пару минут. — И потом перед тем, как вернуться к двери: — С прозвищем Большая Рыжуха… я думал, она будет гораздо больше…»

— Я просто хотела оставить это, — попыталась объяснить Элеанора.

— Спасибо. Входи.

Элеанора держала рюкзак Парка.

— Я серьезно, девочка, — сказал он. — Войди и отдай ему это сама. Уверен, он захочет тебя повидать.

Не будьте так уж уверены, подумала она, но тем не менее пошла за ним через гостиную и по короткому коридору — к комнате Парка.

Отец осторожно постучал, а потом заглянул в дверь.

— Эй, Шугар Рэй, к тебе гости. Не хочешь сперва припудрить носик?

Он открыл дверь для Элеаноры и ушел.

Комната Парка была небольшой, но полной вещей. Стопки книг, кассет и комиксов. Модели самолетов. Модели машинок. Настольные игры. Вращающаяся солнечная система над кроватью — вроде тех, что вешаются над детскими манежиками.

Парк лежал на кровати, но приподнялся на локтях, когда она вошла.

Элеанора ахнула, увидев его лицо. Оно выглядело гораздо хуже, чем раньше.

Один глаз заплыл и не открывался, а нос был распухшим и лиловым. Ей захотелось плакать. И поцеловать его. Потому что ей всегда хотелось поцеловать его. Парк мог заявить, что у него вши, проказа и глисты, — она бы просто добавила еще бальзама на губы. Господи Боже.

— Ты в порядке? — спросила она. Парк кивнул и сел, опираясь на изголовье кровати. Она положила на пол его рюкзак и пальто — и подошла. Он подвинулся, чтобы Элеанора могла сесть.

— Ой! — сказала она, опрокидываясь на спину и толкая Парка в бок. Он охнул и схватил ее за руку. — Прости. Боже. Прости. Ты нормально? Я не ожидала водяного матраса.

От этих слов ей вдруг стало смешно. Парк тоже рассмеялся… скорее, фыркнул.

— Мама его купила, — сказал Парк. — Она полагает, это полезно для спины.

Парк практически все это время держал глаза закрытыми — даже целый. И разговаривал, почти не открывая рта.

— Больно говорить? — спросила она.

Парк кивнул. Он так и не выпустил ее руку, хотя Элеанора уж восстановила равновесие. Наоборот, сжал ее крепче.

Второй рукой Элеанора легонько притронулась к его волосам. Откинула их с лица, чувствуя пальцами каждую прядь.

— Прости, — сказал он.

Она не спросила, за что.

Слезы вытекали из уголка его левого глаза и сбегали к правой щеке. Элеанора начала вытирать их, но было боязно трогать его лицо.

— Все в порядке, — сказала она.

Элеанора раздумывала, по-прежнему ли Парк хочет порвать с ней. Если так, она не станет удерживать его против воли.

— Я все испортил? — спросил он.

— Что — все? — прошептала она, словно слишком громкий голос тоже мог причинить ему боль.

— Все между нами.

Она покачала головой, хотя Парк не мог этого увидеть.

— Нет… наверное, — сказала она.

Он провел пальцами по ее предплечью и запястью. Элеанора видела переплетение мышц на его руке выше локтя, уходящее под рукав футболки.

— Я думаю, ты испортил себе лицо, — сказала она. Парк вздохнул. — Что не так плохо, — продолжала она, — поскольку для меня ты был слишком уж симпатичным.

— Думаешь, я симпатичный? — проговорил он невнятно — и потянул ее руку.

Элеанора порадовалась, что Парк не видит ее лица.

— Я думаю, что ты…

Красивый. Потрясающий. Как герой из греческого мифа, ради которого бог отказался от своей божественности.

Удивительное дело, но синяки и припухлости делали Парка даже более красивым. Его лицо словно затаило красоту — как кокон, обещающий выпустить бабочку…

— Они все равно будут надо мной смеяться, — выпалила она. — Эта драка ничего не изменила. Ты не сможешь бить людей всякий раз, когда кто-то сочтет меня странной — или уродкой… Пообещай мне, что ты не станешь. Пообещай, что попытаешься не обращать внимания.

Он снова потянул ее за руку и осторожно покачал головой.

— Потому что это неважно для меня, Парк. Если я нравлюсь тебе, тогда… Богом клянусь, больше ничего не имеет значения.

Парк откинулся на изголовье кровати и прижал ее руку к груди.

— Элеанора, сколько раз повторять, — сказал он сквозь зубы, — что ты мне не нравишься.

Парка отстранили, и он не появится в школе до пятницы. Но на следующий день в автобусе никто не прикапывался к Элеаноре. И весь день никто не доставал ее.

А после урока физкультуры она нашла очередную мерзость на учебнике по химии: «все еще целка? хочу тебя трахнуть» — было написано там фиолетовыми чернилами. Вместо того, чтобы зачеркнуть надпись, Элеанора просто оторвала обложку и выкинула ее.

Когда она вернулась из школы, мама прошла вместе с ней в спальню. Там на верхнем ярусе кровати лежали две пары джинсов из комиссионного магазина.

— Нашла немного денег, когда занималась стиркой, — сказала мама.

Это значило, что Ричи случайно оставил деньги в кармане штанов. Если он приходил домой пьяный, то никогда не вспоминал о деньгах — он был уверен, что пропил их в баре.

Если мама находила деньги, она старалась покупать вещи, которые Ричи никогда не заметит. Одежду для Элеаноры. Новое нижнее белье для Бена. Банки тунца и пакеты муки. Вещи, которые можно спрятать в шкафу и буфете.

Мама стала настоящим супершпионом, с тех пор как сошлась с Ричи. Казалось, они все еще живы лишь потому, что мама прячет их у себя за спиной.

Элеанора примерила джинсы, пока дома никого не было. Они оказались чуток великоваты, но гораздо красивее того, что у нее было. Все ее штаны имели те или иные изъяны — там сломана молния, тут дыра в паху. Все это приходилось прикрывать, постоянно одергивая рубашку вниз. Какое счастье — получить джинсы, которые всего-навсего слегка велики.

Мэйси получила в подарок сумку с полуодетыми куклами Барби. Придя домой, она разложила всех кукол на нижнем ярусе кровати и принялась собирать для одной или двух из них полные костюмы.

Элеанора забралась к сестре и помогала ей комбинировать одежду и заплетать в косы растрепанные волосы кукол.

— Жаль, что тут нет ни одного Кена, — сказала Мэйси.

Утром пятницы, когда Элеанора пришла на остановку автобуса, Парк уже ждал ее.