Когда я услышал закон Черного Лотоса,

Мой разум наполнился ликованием

И освободился я от забот и печалей.

Сутра Черного Лотоса

Орам Дзодзё располагался неподалеку от Токайдо, главной путевой артерии, соединяющей Эдо с имперской столицей того времени – Мияко. Паломники, странники и нищенствующие монахи стекались туда непрерывным потоком. У подножия храма выросло торжище, шумнее и многолюднее иных эдоских рынков, где торговали прохладительным, буддийскими амулетами, целебными травами, керамикой и прочим.

Этим погожим утром на рынке царила оживленная суета. Под аквамариновым небом, раскинувшимся над зелеными от недавних дождей холмами, босоногие крестьяне и самураи-всадники пробирались от прилавка к прилавку, монахи и бонзы выпрашивали подаяние. Но вот толпа расступилась, пропуская конного воина, сопровождающего черный паланкин с эмблемой – силуэтом летящего журавля.

Так, в закрытых носилках, Рэйко пронесли сквозь главные ворота Дзодзё – внушительное строение из алого лакированного дерева с двухъярусной крышей, тройная арка которого символизировала три ступени на пути к нирване. Однако для Рэйко радость поездки была омрачена с самого начала.

Едва она собралась выйти из дома, Масахиро с плачем увязался за ней. Никогда прежде не оставлявшая сына Рэйко, обещая скоро вернуться, сама чуть не плакала. Не будь дело таким срочным, она отложила бы поездку на завтра, но разговор с Хару не мог ждать. Кончилось тем, что она выбежала за дверь, пока Масахиро держали служанки, и всю дорогу по Эдо терзалась мыслями о малыше.

Впереди показались белые стены храма. За ними высились островерхие темные крыши, несколько башен-пагод и склон, поросший лесом. Процессия перешла по мосту канал Сакурагава. Сыщики Сано спешились, паланкин пронесли через ворота по пологой каменной лестнице, ведущей в главный двор храма. Миновали хранилище сутр, молельни и гигантский бронзовый колокол на деревянной раме. За коваными оградами располагались гробницы членов дома Токугава. Людской поток тек к внушительному главному залу с ребристой крышей, покоящейся на сложной системе перекрытий, с резными колоннами и дверями. Путь подходил к концу, и в душу Рэйко закрались новые опасения.

Удастся ли ей, почти отвыкшей от сыскной работы, выудить сведения у приютской молчуньи? Всю ночь она обдумывала, что будет говорить, как поведет беседу, но так и не почувствовала себя увереннее. Впрочем, отступать было поздно. Носильщики опустили паланкин у стен двухэтажной деревянной постройки, стоящей в тени сосновой рощи.

С дрожью в руках Рэйко взяла привезенную с собой круглую коробку, обернутую в бумагу с цветочным рисунком, и выбралась из паланкина. Сыщики из ее эскорта отправились в храм Черного Лотоса вести расследование пожара. Стоявшая в дверях обители монахиня молча поклонилась. Рэйко представилась и объяснила цель своего приезда. Женщина повела ее внутрь по коридорам с выступающими стропилами и дощатыми полами. За открытыми дверями просматривались кельи монахинь – окна зарешечены, деревянные ложа, убогая утварь. Рэйко слышала приглушенные голоса обитательниц, но ни одной не увидела.

– Как Хару сегодня? – спросила она.

Монахиня кисло улыбнулась в ответ. Они поднялись по лестнице. Еще один коридор. Провожатая отодвинула дверь, жестом пригласила гостью войти, поклонилась и ушла.

Не решаясь переступить порог, Рэйко оглядела каморку. Из обстановки внутри были футон на деревянной основе, чаша для умывания, стенной шкаф и жаровня. На столике расположились плошки с сушеными листьями – по-видимому, для приготовления снадобья. У окна спиной к двери сидела на корточках девчушка в синем хлопковом кимоно с набивным узором из белых побегов плюща. Длинные блестящие волосы спадали на ее плечи. Она чуть покачивалась взад-вперед, как будто ее заворожил вид ясного неба в обрамлении сосновых ветвей или увлекли раздумья.

– Хару-сан? – тихо окликнула Рэйко.

Девушка вздрогнула и резко обернулась. Личико с заостренным подбородком, широким лбом и раскосыми глазами придавало ей сходство с прелестным котенком. Рэйко даже показалось, что с ее губ слетело что-то вроде испуганного "мяу".

– Прости, что напугала тебя, – сказала Рэйко, осторожно проходя вперед. Сочувствие к девушке заглушило тревогу, и она мягко произнесла: – Не бойся. Меня зовут Рэйко. Я пришла тебя проведать.

Она опустилась рядом с Хару на колени. Та ничего не сказала, но смотрела уже менее тревожно, даже с некоторым интересом. Ободренная этим, гостья продолжила:

– Вчера к тебе приходил мой муж. Он главный следователь на службе сёгуна и расследует пожар в храме Черного Лотоса...

Хару тотчас отпрянула и сжалась в комок, метнув затравленный взгляд в сторону выхода, словно ожидая найти там спасение или новую опасность.

Рэйко спохватилась, что не должна была упоминать Сано, раз Хару его боится, или так скоро переходить к теме пожара. В стремлении докопаться до истины она пренебрегла здравым смыслом – первейшим орудием следователя. Как бы то ни было, поведение Хару показало, что если не говорить, то хотя бы понимать она в состоянии.

– Сёсакан-самы здесь нет, – поспешила заверить ее Рэйко. – Обещаю, он тебя больше не потревожит.

Хару немного успокоилась, однако смотрела по-прежнему недоверчиво.

– Если тебе не хочется говорить о пожаре, ничего страшного. Для начала познакомимся. Давай дружить? – Рэйко, улыбаясь, протянула девушке сверток. – Вот, я принесла тебе подарок.

Губы Хару тронула смущенная улыбка. Ей, похоже, было не больше пятнадцати, и сверток она приняла с искренним детским любопытством. Осторожно развязав шнур и обертку, девушка открыла коробку. Внутри лежали маленькие круглые пирожные, обвалянные в розовом сахаре. Хару восторженно ахнула.

– Начинка из каштанового крема, – добавила Рэйко.

Девушка вопросительно подняла глаза.

– Не бойся, попробуй!

Аккуратно вынув пирожное, Хару откусила кусочек и прожевала. Ее личико просияло блаженством.

– Нравится? – спросила Рэйко.

Хару горячо закивала.

Зная о любви всех девочек к сладостям и предположив, что сиротам они перепадают нечасто, Рэйко решила завоевать доверие Хару с помощью своего любимого лакомства и теперь поздравляла себя с успехом. Она дождалась, пока Хару съест еще несколько розовых шариков, слижет сахар с пальцев, благодарно поклонится и отставит коробку в сторону, и спросила:

– Здесь с тобой хорошо обращаются?

Хару снова кивнула.

– Как ты себя чувствуешь?

Девушка не ответила, опустив глаза и кусая ноготь. Рэйко пришлось побороть нетерпение. Время шло, с нижнего этажа доносился шорох открываемых и закрываемых дверей.

Наконец Хару прошептала:

– Благодарю вас, достопочтенная госпожа, гораздо лучше.

Рэйко едва не вскочила от радости – Хару все-таки заговорила!

– Рада слышать. Прошу, зови меня Рэйко.

– Рэйко-сан, – произнесла Хару отчетливее. Ее голос оказался чистым и нежным.

Возвращаясь к теме беседы, Рэйко спросила:

– Давно ли ты живешь при храме Черного Лотоса?

Вместо ответа, как если бы ею снова овладела немота, Хару показала два пальца.

– Два года? – перевела Рэйко и после кивка девушки продолжила: – Тебе там хорошо?

– Да, очень. – Хару окинула собеседницу оценивающим взглядом. Судя по вспыхнувшей робкой улыбке, увиденное ее ободрило.

– Рада слышать, – сказала Рэйко, очарованная девушкой и возникшей между ними приязнью.

Чтобы не смущать бедняжку принадлежностью к высшему сословию, она надела скромное кимоно темно-зеленого цвета с рисунком из шишек и сделала незатейливую прическу. Казалось, все идет как по маслу.

– А что тебе нравится больше всего?

– Ухаживать за детьми из приюта, – тихо ответила Хару. – Малыши такие милые.

– Да, я знаю, – сказала Рэйко. – У меня самой есть маленький мальчик.

– Монахини и служители очень добры ко мне, – продолжила Хару, – особенно первосвященник Анраку. Это он подобрал меня, когда я осталась одна, дал надежду на будущее. – Ее глаза загорелись верой. – До него в моей никчемной жизни не было ни смысла, ни радости...

Рэйко знала, что новые секты набирают сторонников из числа обнищавших или притесняемых горожан, подкупая их то подачками, то духовными наставлениями. Новизна ритуалов, выдающаяся личность священника, жаждущего собрать как можно больше приверженцев, зачастую приносили секте бешеную популярность, которая потом шла на спад с появлением другой такой же однодневки. Однако Черному Лотосу удалось за девять лет добиться необычайно широкого признания. Помимо слуг замка Эдо, его храмы привлекали торговцев, военачальников, родичей даймё и множество самурайских жен, знакомых Рэйко. Сама она по поводу сект соглашалась с общественным мнением: те не представляют угрозы для общества, поскольку, даже преследуя корыстные цели, их основатели даруют адептам духовную благодать и дают кров бездомным вроде Хару.

– Анраку – наш бодхисатва Неисчерпаемой Силы, – благоговейно произнесла девушка.

Рэйко невольно задалась вопросом, чему обязан своей славой первосвященник Черного Лотоса.

Тем временем прелестное личико Хару омрачилось печалью. Она обхватила себя руками и сказала:

– Анраку и Черный Лотос мне вместо семьи с тех пор, как мои родители умерли.

Острая жалость к девушке, однако, не заставила Рэйко забыть о цели визита.

– Не могла бы ты рассказать мне о них? – мягко спросила она. Может, одно признание откроет дорогу другому, более важному для следствия?

На лице Хару отразилось колебание. Она посмотрела в окно. Внизу пожилая монахиня вела по дорожке группку послушниц. Те с хихиканьем носились вокруг старухи, которая выглядела совершенно безучастной к их забавам.

– Я боюсь вам наскучить, – сказала Хару.

– Мне это правда интересно, – заверила ее Рэйко.

Хару закусила губу, потом кивнула и повела рассказ нежным, ностальгическим тоном:

– У моего отца была лавка в Кодзимати, рядом с "Ямасаканой". – Рэйко была известна эта закусочная, одна из лучших в округе. – Он продавал горячую лапшу. Я была единственным ребенком в семье. Мы с матерью помогали отцу готовить и разносить заказы, а жили в каморке позади лавки. Работать приходилось много, денег постоянно не хватало, но мы были счастливы. Мне предстояло выйти замуж и со временем унаследовать лавку. Так было до того, как... – Голос Хару сорвался. – Простите...

– Ничего страшного, – успокоила ее Рэйко.

Смаргивая слезы, девушка продолжила:

– Родители подхватили лихорадку. Ни на врача, ни на лекарства денег не было. Я выхаживала их как могла, однако вскоре они умерли. На следующий день после похорон лавку отнял ростовщик в уплату за отцовские долги. Я осталась без крыши над головой. Я была достаточно взрослой для замужества, да только кто возьмет невесту без приданого? Без родни? Идти не к кому... – Хару душили рыдания. – Мне было так одиноко и страшно. Я не знала, что делать, куда податься...

Жалость захлестнула Рэйко, и она поспешила утешить девушку, как утешала сына:

– Ну-ну, не плачь.

Хару казалась сущим ребенком, когда взывала к ее материнским чувствам и выплескивала обиду на весь мир. От ее горестного рассказа Рэйко сделалось стыдно за свое счастье. В то же время она не могла не порадоваться тому, что девушка доверила ей свою историю.

– Все прошло. Теперь тебя не тронут.

– Неправда! – вырвалось у Хару сквозь слезы. – Когда Черный Лотос приютил меня, я думала, что все мои беды закончились. Я собиралась стать монахиней и поселиться здесь навсегда!.. И вот меня забирают от тех, кто мне дорог. Я опять одна!

– Из-за того, что вчера произошло в храме? – спросила Рэйко, решив не говорить о пожаре прямо, чтобы снова не напугать Хару до немоты.

Девушка кивнула.

– Я боюсь, что все подумают, будто я устроила пожар и убила этих людей. Друзья ополчатся на меня, из Черного Лотоса выгонят. Я попаду к полицейским, и тогда... тогда меня сожгут заживо!

Таково было типичное наказание за поджог, вне зависимости от того, погиб кто-нибудь или нет. Даже небольшой пожар мог, разгоревшись, уничтожить целый город и унести тысячи жизней, вроде великого пожара эры Мейрэки тридцатипятилетней давности. Потому-то бакуфу и карало поджигателей так сурово.

Радость от удавшейся беседы сменилась в душе Рэйко страхом за девушку.

Пока что та была единственной подозреваемой, что делало ее, хотя бы и невиновную, готовой мишенью для нападок и ярости толпы. Рэйко чувствовала, как в ней крепнет решимость разобраться в случившемся и предотвратить, быть может, ужасную несправедливость.

Не хотелось рвать тонкую нить доверия, протянувшуюся от нее к Хару, но требовалось кое в чем удостовериться.

– Это ты устроила поджог? – спросила Рэйко.

Хару оторопело воззрилась на нее.

– Да разве я пошла бы на такое злодейство? – Из ее глаз полились слезы, стекая на дрожащий подбородок. – Я в жизни никого не обидела!

Голос девушки звучал искренне, однако Рэйко знала, как опасны поспешные выводы.

– Прости, что мучаю тебя расспросами. Сама посуди: как людям не подозревать тебя? Тем более вчера ты не захотела говорить о пожаре. Почему? Что случилось?

– Сыщики сразу меня невзлюбили, будто я сделала что-то плохое. А монахини и наставники словно перестали мне доверять. Я знала, что мне все равно не поверят! – выпалила Хару с горячностью, часто и сипло дыша.

Вдруг она встала и попятилась от Рэйко, метнув на нее полный горечи взгляд.

– Говорили "давай дружить", а сами не верите, как и все!

– Ты не так поняла, – стала оправдываться Рэйко. – Я просто хочу разобраться...

Девчушка бросилась на пол, заходясь в истерическом плаче.

– Никто мне не поможет! Я умру!

Рэйко наблюдала за ней с тяжелым сердцем, обуреваемая сложными чувствами. Очень часто преступники выдавали себя за невиновных и притворялись, чтобы им поверили. Однако и от ошибочно обвиненных можно было ждать сходного поведения.

– Если ты права, тогда и бояться нечего. – Рэйко подсела к Хару и стала похлопывать ее по спине, пока не стихли рыдания. – Я хочу тебе кое-что рассказать.

Хару, скорчившись на боку и зарывшись лицом в волосы, замерла.

– Когда я была такой, как ты, мне очень нравились легенды о знаменитых воинах, – начала Рэйко. – Я представляла, как скачу в гущу сражения с мечом и в доспехах. И все-таки моей любимой мечтой было защищать крестьян от бандитов и биться один на один со злодеями.

Она улыбнулась, вспоминая свои детские фантазии.

– Мой отец – городской судья Уэда, поэтому мне часто приходилось бывать на разбирательствах. Порой я убеждала его в невиновности подозреваемых и этим спасала их от тюрьмы, побоев, изгнания или казни. С тех пор как сёсакан-сама стал моим мужем, я помогаю ему оправдывать ложно обвиненных. Я очень счастлива, что могу устанавливать справедливость и выручать людей из беды, особенно женщин.

Рэйко, впрочем, не стала упоминать, что, помогая отцу, вытягивала признания у негодяев и вместе с Сано передавала в руки правосудия.

– Мне бы очень хотелось помочь тебе, Хару-сан, но для этого ты должна будешь рассказать все, что знаешь о пожаре.

Некоторое время Хару лежала не двигаясь и только всхлипывала. Потом села и подняла на Рэйко заплаканное, в красных пятнах лицо. В ее глазах светился огонек надежды, хотя приподнятая бровь и выражала сомнение.

– Да почти ничего, – прошептала Хару, качая головой. – Не могу вспомнить.

Рэйко знала, что преступники порой прибегают к такой уловке: пытаются скрыть вину, ссылаясь на неведение или потерю памяти, однако решила подождать с обличениями.

– Как такое возможно? Ты была там, когда хижина загорелась. По крайней мере скажи, что тебя туда привело.

– Не могу! – Голос Хару снова предательски сел, а подбородок задрожал, словно она вот-вот разразится рыданиями. – В ночь перед пожаром я, как всегда, пошла в приютскую спальню. Очнулась уже утром, на улице. Я не знаю, как там оказалась.

Звучало нелепо, но Рэйко пока не спешила опровергать.

– Видела ли ты кого-нибудь возле дома до прибытия пожарной команды?

Хару наморщила лоб и прижала ладони к вискам, словно отчаянно силясь вспомнить.

– Нет.

– Подумай о прошлой ночи. Не торопись. Попытайся вспомнить, как ты проснулась и не заметила ли чего необычного.

Взгляд девушки стал туманно-задумчивым.

– Иногда, как мне кажется, я кое-что вспоминаю. Свет. Шум. Борьбу. Страх. Может, мне это приснилось... – Здесь она уставилась в одну точку, округлив глаза, и вдруг выпалила: – Может, тот, кто устроил пожар, нарочно принес меня туда, чтобы все решили, будто это я подожгла!

Недоверие Рэйко усилилось: клясться, будто их подставили, для преступников обычное дело.

– Кто же мог поступить так с тобой?

– Не знаю, – с грустью ответила Хару. – Я думала, в храме меня любят, ведь я-то их всех люблю.

То, что Хару не попыталась обвинить кого-то еще, говорило в ее пользу. Отметив про себя этот факт, Рэйко спросила:

– Ты знала начальника полиции Ояму или женщину с ребенком, погибших в пожаре?

Хару поджала губы и мотнула головой.

– Может, кто-то из городских поджег хижину? – предположила она следом.

И к такой хитрости часто прибегали преступники: валили все на таинственных незнакомцев. Рэйко пристально смотрела на девушку. Она искренне хотела поверить Хару, но слишком многое указывало на ее вину. Та словно прониклась ее сомнениями – осела на пол, уронила голову на грудь.

– Так и знала, что вы не поверите. Я ведь правда ничего не помню... кроме того, что кто-то побил меня в ту ночь.

– Побил? – встрепенулась Рэйко. – Где, как?

Хару сняла носки, встала и подняла подол кимоно. Показывая Рэйко ссадины на икрах и лодыжках, девушка с тревогой поглядывала через плечо. Хотя вид свежих царапин вызвал у Рэйко невольную дрожь, она по-прежнему старалась мыслить беспристрастно.

– Может, ты поранилась, убегая от пожарной бригады?

– Это не все. Видите? – Стоя к Рэйко лицом, она ослабила ворот. На ключицах и у основания шеи виднелись лиловые синяки. – Сейчас я еще покажу.

Хару поспешно развязала пояс. Кимоно скользнуло на пол, оставив ее совершенно нагой.

Руки, бедра, бока девушки усеивали багровые кровоподтеки.

– Когда я ложилась спать, их не было. И я не знаю, откуда они взялись.

Рэйко обомлела. Вместе с тем от нее не укрылось, что Хару при ее худобе и ребяческих манерах обладает сложением настоящей женщины: груди полные и округлые, подмышки и лобок покрывают жесткие волосы. Это несоответствие напомнило было Рэйко о том, как опасно руководствоваться первым впечатлением, но у нее тут же возник новый взгляд на произошедшее.

– Да и голова тоже болит, – добавила Хару. Нагнувшись и разделив пряди волос, она продемонстрировала красную шишку на затылке.

Возможно, поджигатель выманил девушку из приюта, ударил и поволок к хижине, о чем свидетельствовали синяки и ссадины. Затем, рассуждала Рэйко, Хару как-то ухитрилась сбежать из горящей постройки. Тогда потеря памяти объяснялась ударом по голове. Сомнения Рэйко рассеивались. Возможно, Хару не устраивала пожара. Судя по травмам, она могла пасть жертвой чьего-то злого умысла.

Хару надела кимоно и скорчилась на полу, причитая:

– Что, если они придут за мной снова? Я не хочу умирать!

Ее слова тронули Рэйко до слез. Даже если факты говорят не в ее пользу, она заслуживает возможности быть оправданной. Поддавшись чувству, Рэйко обняла девушку.

– Ты не умрешь, если я смогу доказать твою невиновность и найти настоящего поджигателя, – сказала она.