Эхо любви. Стихотворения. Поэмы (сборник)

Рождественский Роберт Иванович

Из сборника

«Ровеснику»

(1962)

 

 

"– Почем фунт лиха?..»

– Почем фунт лиха? – Не торгую лихом. Дверь в детство открывается со скрипом. В который раз мне память подсказала пустынную дорогу до базара. А на базаре           шла торговля лихом! Оно в те годы называлось жмыхом. Сырыми отрубями называлось и очередью длинной                 извивалось. Оно просило сумрачно и сонно: – Куплю буханку за четыре сотни… – Меняю сапоги на поллитровку… Оно шагами мерило дорогу. В дома входило, улиц не покинув, то строчкою: «Оставлен город Киев…» То с лиш к ом ясной, слишком неподробной казенною       бумагой похоронной. И песни вдовьи начинались тихо: «Ой, горюшко!.. Ой, лишенько!.. Ой, лихо!..» Гла за ми м удрецов смотрели дети. Продать все это? За какие деньги? Кто их чеканит? Из чего чеканит? Кто радости от горя отсекает?.. Да, люди забывают о потерях. Обманы терпят. И обиды терпят. Да, пламя гаснет. Стоны затихают. И даже вдовьи слезы высыхают. И снова людям            новый век отпущен. Но память       возвращается к живущим. Приходит память, чтобы многократно перехлестнуть календари                 обратно. Она в ночи плывет над головами и говорит неслышными словами о времени суровом и великом. Я помню все. Я не торгую лихом.

 

Концерт

Сорок трудный год. Омский госпиталь… Коридоры сухие и маркие. Шепчет старая нянечка: «Господи!.. До чего же артисты                 маленькие…» Мы шагаем палатами длинными. Мы почти растворяемся в них с балалайками,            с мандолинами и большими пачками книг… Что в программе? В программе – чтение, пара песен военных, правильных… Мы в палату тяжелораненых входим с трепетом и почтением… Двое здесь. Майор артиллерии с ампутированной ногой, в сумасшедшем бою                 под Ельней на себя принявший огонь. На пришельцев глядит он весело… И другой –           до бровей забинтован, – капитан, таранивший «мессера» три недели назад                над Ростовом… Мы вошли. Мы стоим в молчании… Вдруг срывающимся фальцетом Абрикосов Гришка отчаянно объявляет начало концерта. А за ним, не вполне совершенно, но вовсю запевале внимая, о народной поем,                о священной так, как мы ее понимаем… В ней Чапаев сражается заново, краснозвездные мчатся танки. В ней шагают наши                 в атаки, а фашисты падают замертво. В ней чужое железо плавится, в ней и смерть отступать должна. Если честно признаться, нравится нам такая война… Мы поем… Только голос летчика раздается. А в нем – укор: «Погодите… Постойте, хлопчики… Погодите… Умер майор…» Балалайка всплеснула горестно. Торопливо, будто в бреду… …Вот и все           о концерте в госпитале в том году.

 

Слышишь?!

Чайку бы! Покрепче б! С малиной! Какие некстати мечты! Занозистый звон комариный. Корявые сосны. А ты далёко. Как детство,           далёко. Далёко,       как эта река с названием-всплеском: Олёкма – сейчас от тебя далека. Вхожу я под посвисты ветра, как в воду, в дорожный азарт. Я понял разлуку, и это не так мудрено            доказать. Могу я плечом отодвинуть от сердца глухую печаль. И даже без писем –                 привыкнуть. И даже без крова –                 смолчать. Я видел и землю, и небо, умею ответить врагу, могу без воды и без хлеба, но без одного не могу! Пускай это слишком жестоко, пускай я тебя огорчу, – прости меня! Слышишь?!           Но только в дороге я верить хочу, что где-то на глобусе этом, летящем, как мир, молодом, озябшем, продутом, прогретом, то темном, а то золотом, – ты голову дымом дурманишь, не знаешь ни ночи, ни дня, и плачешь,       и руки ломаешь, и ждешь,       как спасенья, меня!

 

«Невероятное спасибо, дюны!..»

Невероятное спасибо,                 дюны!.. Освобожденно кровь стучит в виске. Все грустные            и все пустые думы растаяли в спрессованном песке. Спасибо дюнам… Высоко и прямо они взлетели –            за грядой гряда. Они похожи на большое пламя, которое застыло навсегда! Сейчас по склонам                 чайки бродят важно. Мир красноватым светом озарен… Все это ваше, люди! Ваше! Ваше! Как мы богаты            небом и землей! Как мы богаты ливнями мгновенными и трепетным дрожанием стрекоз. И снегом. И нетронутыми вербами. Смолой, лениво капающей в горсть. Дурманящими запахами сена. Тяжелой желтизной                 пчелиных сот. Богаты       югом мы. Богаты       севером. И ревом рек. И тишиной лесов. И жаворонка песней беспричинной. И соснами,       смотрящими в зарю… Я на песке тугом            лежу песчинкой и тихо-тихо дюнам говорю: Спасибо,       дюны! До конца спасибо. За ясность. За последние цветы. За то, что       необыкновенной силой пропитаны шершавые хребты! Спасибо вам,            немые,                 беспредельные, плывущие сквозь ветровую вязь. Спасибо, добрые, за все,      что сделаю после того,           как я увидел вас.

 

«Я родился – нескладным и длинным…»

Я родился –           нескладным и длинным – в одну из влажных ночей. Грибные июньские ливни звенели, как связки ключей. Приоткрыли огромный мир они, зайчиками прошлись по стене. «Ребенок удивительно смирный…» – врач сказал обо мне. …А соседка достала карты, и они сообщили,            что буду я не слишком богатым, но очень спокойным зато. Не пойду ни в какие бури, неудачи       смогу обойти и что дальних дорог не будет на моем пути. Что судьбою,           мне богом данной (на ладони вся жизнь моя!), познакомлюсь            с бубновой дамой, такой же смирной, как я… Было дождливо и рано. Жить сто лет            кукушка звала. Но глупые карты                врали! А за ними соседка                врала! Наврала она про дорогу. Наврала она про покой… карты врали!.. И слава богу, слава людям,            что я не такой! Что по жилам бунтует сила, недовольство собой храня. Слава жизни! Большое спасибо ей за то, что мяла меня! Наделила мечтой богатой, опалила ветром сквозным, не поверила бабьим картам, а поверила ливням грибным.

 

Друг

Мы цапаемся жестко, Мы яростно молчим. Порою –       из пижонства, порою –       без причин. На клятвы в дружбе крупные глядим, как на чуму. Завидуем друг другу мы, не знаю почему… Взираем незнакомо с придуманных высот, считая,       что другому отчаянно везет. Ошибок не прощаем, себя во всем виним. Звонить не обещаем. И все ж таки звоним! Бывает: в полдень хрупкий мне злость моя нужна. Я поднимаю трубку: «Ты дома,       старина?..» Он отвечает: «Дома… Спасибо – рад бы… Но…» И продолжает томно, и вяло, и темно: «Дела…       Прости…            Жму руку…» А я молчу, взбешен. Потом швыряю трубку и говорю: «Пижон!» Но будоражит в полночь звонок из темноты… А я обиду помню. Я спрашиваю: «Ты?» И отвечаю вяло. Уныло. Свысока. И тут же оловянно бубню ему: «Пока…» Так мы живем и можем, ругаемся зазря. И лоб в раздумьях морщим, тоскуя и остря. Пусть это все мальчишеством иные назовут. Листы бумаги чистыми четвертый день живут, – боюсь я слов истертых, как в булочной ножи… Я знаю: он прочтет их и не простит мне                лжи!

 

Снег

Этой ночью           первый снег летел в окно. Этим утром           снег идти не перестал… Так идет он, будто кто-то озорно, как бутылку, все окрестности взболтал. И не знает снег,            куда лететь ему, где найти ему            местечко для жилья. И забыл он, где земля, зачем земля, почему трава и зелень почему. То идет он сверху вниз, то снизу вверх – озабоченный,            растерянный,                      чудной… Я прекрасно понимаю                     первый снег, потому что так же было и со мной. Время встало. А потом пошло назад! Все часы на свете                канули во тьму. И забыл я, что сказать. Зачем сказать. Почему смеяться, плакать почему. Шла за осенью            весна, потом –       зима. Позабыл я все слова, все имена. Позабыл я даже то,                 как ты нужна, – ты об этом мне напомнила сама. Очень гордая,            сама пришла ко мне, равнодушие обидное стерпя. На твоих ресницах                 тает первый снег… Что б я делал, если б не было тебя?!

 

Солнце

Это навсегда запомни ты и людям расскажи… Солнце       начинает в комнате строить этажи. Солнце продолжает древнюю тихую игру – тянет сквозь окно                из времени тонкую иглу. Вот плывет игла, раздваивается, шире становясь. Ветром       с потолка сдувается солнечная вязь. Вот и солнечные зайцы – эй, посторонись! – в зеркало,       как в пруд,                 бросаются головами вниз. И, тугим стеклом отброшенные, вмиг осатанев, скачут      легкими горошинами по крутой стене. Вся стена –           в неровных линиях, в крапинках стена… Солнце       яростными ливнями хлещет из окна! Не лучи уже,            а ворохи нитей пламенных и сочных… Съели солнечные волки зайцев солнечных.

 

«Нахохлятся тяжелые колосья…»

Нахохлятся тяжелые колосья по всей земле,            размякшей и огромной. Потом настанет осень. Хлынет осень, сиреневым морозом                 травы тронув. И длинный дождь,                 с три короба наплакав, лесную чащу с головой накроет, разлапистые листья покоробит… Опавшие, в оранжевых накрапах, они цветным пластом на землю лягут и будут глухо чавкать под ногами. И вспоминать            о светлом птичьем гаме, о месяце грибов и спелых ягод… И медленное солнце будет таять. И незаметно            удлинится время. И в сотый раз            я не смогу представить, как выглядят июньские деревья.

 

«Отволнуюсь. Отлюблю. Отдышу…»

Отволнуюсь.            Отлюблю.                 Отдышу. И когда последний час грянет, звеня, – несговорчивую смерть попрошу дать пожить мне. Хотя б два дня. И потом       с нелегким холодом в боку – через десять тысяч                 дорог – на локтях, изодранных в кровь, я сюда себя приволоку!.. Будет смерть за мною тихо ковылять. Будет шамкать:            «Обмануть норовишь?!» Будет, охая, она повторять: «Не надейся… Меня      не удивишь…» Но тогда я ей скажу:                 «Сама смотри!» И на Ниду, как сегодня, как всегда, хлынут       бешеные краски зари! Станет синею-пресиней                 вода. Дюны вздрогнут, круто выгнув хребты, будто львицы,            готовые к прыжку. И на каждую из них с высоты упадет      по голубому цветку. Пробежит по дюнам ветер, и они замурлычут,           перейдя на басы, а потом уснут, в закат уронив желтоватые           мокрые носы. Задевая за тонкие лучи, будут птицы над дюнами звенеть, и тогда –       хотите верьте или нет – закричу не я, а смерть закричит! Мелко-мелко задрожит коса в руке. Смерть усядется,            суставами скрипя. И заплачет… Ей, старухе, карге, жизнь понравится больше себя!

 

«Я жизнь люблю безбожно…»

Я жизнь люблю безбожно! Хоть знаю наперед, что –      рано или поздно – настанет мой черед. Я упаду на камни и, уходя во тьму, усталыми руками землю обниму… Хочу,      чтоб не поверили, узнав, друзья мои. Хочу,      чтоб на мгновение охрипли соловьи! Чтобы,       впадая в ярость, весна по свету шла… Хочу, чтоб ты смеялась! И счастлива была. Крик родившихся завтра Все казалось обычным. Простым…       Но внезапно, зовя и звеня, крик родившихся завтра, родившихся завтра, ворвался в меня! Слышу я:       по Земле,                 качаясь, как в зыбке, не боясь ни черта, краснощеко и весело                 горланят язычники – нам не чета! Я их вижу –            мне время тех дней не застит, не прячет во мгле. Я их вижу:       широких,                 красивых,                      глазастых на мудрой Земле!.. Я их вижу,       порою таких же усталых, как в мои времена. Но они       даже звездам поклоняться не станут (а не то что чинам!)… Крик      родившихся завтра,                 как сигнал на поверку, сердцем ловлю… Кройте! Кройте,       родные мои Человеки. Я вас очень люблю. Матерям не давайте покоя!                      Кричите!                           Кричите! Все простится потом… Я вас так люблю,            как любят мальчишки босиком бродить под дождем! Я вас так люблю,            как влюбленные любят сумрак лесов… Я вас так понимаю,                 как усталые люди понимают сон… Я мечтаю о вас. Ожидаю вас жадно ночи и дни. Крик родившихся завтра, родившихся завтра, поскорей зазвени!

 

Телеграммы

Неужели ты такая же, как эта?.. За окном звенит разбуженное лето. Нас хозяйка дома                в гости пригласила. Ничего не скажешь, да, она красива. Да, красива. Мы об этом ей сказали… И она глядит глубокими глазами, чуть раскосыми,            зелеными, сухими. Муж ее какой-то физик или химик. И слова ее доносятся как эхо: «Он сейчас в командировке… Он уехал…» Никакой я тайны выдать не рискую – телеграмму он прислал: «Люблю.       Тоскую». И еще одну: «Тоскую.       Жду ответа». Неужели ты такая же, как эта?.. Вот сидит она – красивая, – не спорю. Вот сидит она,            довольная собою. И смеется, и меняется мгновенно. А глаза ее предельно откровенны! А глаза ее играют, завлекая, обещая, предлагая, намекая… Никогда ханжой я не был, – слышишь – не был! Но сейчас поверю я в любую небыль – в наговоры, в сплетни, в выдумку любую. Телеграмму я послал: «Люблю.       Тоскую». И еще одну: «Тоскую.       Жду ответа». Неужели ты такая же, как эта?.. Мы молчим и курим. Тихо тянем пиво. А хозяйка говорит: «Совсем забыла! Я сейчас…» И щеки тушит            о ладони. И подходит к телефону в коридоре. Называет адрес            длинный, очень странный, говорит: «Прошу,       примите телеграмму…» И с усмешкой, торопливо и привычно говорит: «Любимый!           Все идет отлично. Не скучай.       Твоя.            Целую.                 Жду ответа». …Неужели ты такая же, как эта?!