Анжелка довольно быстро вернулась. Я даже ее так скоро не ждала.

У меня, правда, уже все было в порядке. Даже на кухне успела прибрать. Она прямо с порога:

— Как?

— Все хорошо, была врач Зюзикова. Она его за пятнадцать минут усыпила, сделала очистку. Спит. Теперь до завтра будет спать. Завтра будешь ему давать вот эти пилюли. Зеленые три раза в день, розовые — каждые три часа, а желтые — утром и вечером. Вот, все написано. Тут ее телефон, если что, сказала звонить, не стесняться. А как у тебя?

Анжелка грустно вздохнула:

— Вот и все. Простились, так сказать. А что? Не говори с тоской «их нет», но с благодарностию — «были».

— Что-нибудь предлагал?

— Ничего он не предлагал. Говорил, что очень хорошо было, многое ему пригодится, что я очень хорошая, что мы друзья, что не забудет и всякую другую лабуду, которую говорят на прощание.

— Может, конкретно что-то для тебя, типа с высоты полета для простых смертных?

— Ах, да, для простых смертных… тут ты права, он сказал, что обязательно вставит мой незабвенный образ в какой-нибудь свой роман. Образ удивительной девушки с красивыми грустными глазами. Теперь я ему по гроб жизни буду обязана. Представляешь, мой образ в его романе?! Это же чудесно. Боюсь только, что в его романах все девушки с красивыми грустными глазами, так что мне очень трудно будет узнать себя. Придется все деньги от массажа тратить на приобретение романов Мураками, чтобы под конец жизни так и не найти этот удивительный образ. И сквозь слезы прошамкать: «Он, наверное, позабыл свою московскую подругу. Ах, нехороший! Он обманул мои ожидания». Или, наоборот, пойти по другому пути — в каждой де— вушке видеть именно себя и всем пациентам с гордостью говорить: «В последнем романе Мураками вот та девушка, помните? Ну, да… Так вот, прототипом явилась я, клянусь всеми богами и буддами. Он сам сказал мне, в последнюю нашу встречу, что это точно я. Вам тоже так показалось?» — Анжелка улыбнулась.

— Анжел, а адрес он оставил? Или телефон? Ну, на будущее?

— О да, это он оставил и даже очень любезно предложил, что как только я окажусь в Японии, чтобы звонила, не стеснялась. Зюзикова тебе тоже это говорила?

— А ты?

— Я, разумеется: «Как только окажусь, так сразу».

— Ну что ты, Анжел, как маленькая, могла бы сказать, чтобы он приглашение хотя бы выслал.

— Знаешь, он по крайней мере ничего у меня не украл. По-человечески относился, в ресторан водил, приключения всякие, шампанское. Ты на себя бы лучше посмотрела.

Анжелка была права на неизвестно сколько процентов.

— У меня любовь кажется с Полюшко…

— Ты как всегда в своем репертуаре. Зачем тебе это?

— Он необыкновенный.

— Ты мне так говоришь, как будто я его не знаю.

— Ты его не знаешь, он совсем другой, он очень тонкий и чуткий.

— Ты что, спала с ним?

— Я не к этому говорю, он как человек просто…

— Все ясно, ты не обольщайся, у тебя по первости всегда все такие необыкновенные, а потом стоны, слезы, крики.

— Он одну вещицу написал про меня.

— Это он тебе сказал, что про тебя? Типа про девушку с красивыми грустными глазами?

— Нет, он про доброго ангела написал, про ангела, который проводит заблудшие души в рай.

— Тонко подъехал, гляди-ка, комар носа не подточит. И ты после этого с ним переспала?

— Анжел, ты так сейчас говоришь, потому что не в духе, ведь правда?

— Я так говорю, потому что я твоя подруга и мне жаль тебя, дурочку.

— Я тоже твоя подруга, и между прочим, когда ты с Мураками гуляла и на меня никакого внимания не обращала, слова тебе не говорила. Когда мы в подземелье лазили, ты даже в ус не дула, все только Харуки, Харуки, а я чуть там дуба не дала. А что Харуки? Что в нем такого? Никакой он не герой, он совершенно обыкновенный. Ты, конечно, можешь мне возразить. Вот, дескать, он творец, популярный, успешный. Ну и что? А по сути, что такого в его романах? Там совершенно отсутствуют свет и надежда. Там Бога нет. В его романах он сам — Бог. Он ничего нового не открыл. Это все старо, как мир. Я, конечно, не говорю, что он плох или бездарен. В его романах есть и яркость, и, так сказать, фантазия. Одна эта овца в мозгу чего стоит. И что? Если самим в свой мозг заглянуть, так на досуге там не только овцу, там еще столько зверюшек найдешь. Я вот сама по жизни — овца. Вроде бы мне это должно быть близко. И что? Так жить? Что, получается — по Мураками, если верить ему? Наша жизнь — это полная пустота, салатики, старые пластинки, овца в голове, но это еще в лучшем случае, если сильно повезет, и далее безликое существование после смерти, в серости и пустоте. Да упаси господи!

Я это проговорила, и мне стало стыдно. И так все у нее ужасно, а тут я еще ей лекции по творчеству Мураками читаю.

Анжелка, слава богу, не обиделась.

— Да ладно, что там говорить, — миролюбиво протянула она. — Я хотела общения с неординарным, признанно талантливым челове— ком, мне, может, чисто для самоутверждения это было нужно. Не буду тебе врать, что не хотела с ним романа, да, мне хотелось чуда, чтобы все сложилось необыкновенно, в каком-то смысле я это получила. Была и сказочность, и нереальность. Я сейчас это все говорю, а самой кажется: уж не приснилось ли мне это все? Мы из кафе когда вышли, даже толком не попрощались. Он сказал что-то вроде: «Bye, bye…», а я в это время я загляделась на большой красивый автобус туристический. Он был такой белый, огромный, с затемненными стеклами. Это просто чудо дивное. Махина до неба, весь блестит, переливается. Никогда раньше таких автобусов не видела. Прямо как пароход, по-моему, даже с трубами на крыше. Автобус проехал, смотрю — Мураками нет. Только не думай, что я сошла с ума.

— Я так не думаю, слушай, а на автобусе надпись какая-нибудь была?

— Говорю тебе, это туристический автобус, на нем большими буквами было написано «Tour buss».

— Я так и думала…

— Что ты думала?

— Мне трудно тебе объяснить, но это все неспроста. Я про этот автобус уже в троллейбусе читала, ты тоже не подумай, что я сошла с ума.

Мы с Полюшко это вместе видели. Мы в последнее время все вместе видим. Мы сейчас с ним даже одно общее дело затеяли.

— Пирожки будете печь в Москве, а в Питере продавать?

— Типа того. Мы хотим вместе добро делать. Восстанавливать жизненную справедливость.

— Круто. Раньше у нас только один ебанько был, но в последнее время, гляжу, они начали размножаться, теперь их уже два. Витьку я не считаю — это ебанько в квадрате.

— Мы тете Дези хотим помочь, мы ей дорогу покажем.

— Ой, прости, про нее забыла, значит, уже три ебанько и один ебанько в квадрате.

— Это Витька нас, так сказать, подтолкнул.

— Ой, не надо про него сейчас, я не отошла еще.

— Мы нашли эту чудесную пуговицу, вернее, Полюшко ее у Дези нашел. Самое удивительное, что она действует, мы уже опробовали.

— Где вы пробовали?

— У Коли в подземелье.

— Вы туда ходили?

— Да, и все проверили.

— И что?

— Собираемся туда вместе с Дези пойти.

— Вы что, совсем с дуба рухнули? Вы что, старуху туда потащите?

— Ее тащить не надо, она сама побежит, она говорила, все что угодно, только бы попасть.

— У нее что, мечта попасть в «Исход»???

— Типа того. Ну хочет человек!

— И когда предполагается этот великий поход через реку?

— Что ты сказала, Анжел?

— Я спросила, когда собираетесь?

— Нет, ты что-то про поход и реку спросила.

— Это шутка, не парься.

— Точно еще не знаю, наверное, скоро. Я вот что хотела тебя попросить, Анжел…

— Только не проси с вами идти, дай покоя.

— Да нет. Я по поводу Митьки. Подстрахуешь? Понимаешь, я не хочу родителям рассказывать, и чтобы Митька остался один — тоже не хочу.

— Что ты буровишь?

— Мы там можем задержаться… Так ты Митьке позванивай, как да что.

— А что, вы там загулять собираетесь?

— Это так, на всякий пожарный.

— О чем ты говоришь, конечно, даже в голову не бери. Я сегодня не в себе, ночь не спала. Какая-то чумовая. Все будет в порядке.

— Тебе надо отдохнуть, Анжел, ляг, поспи. Мне тоже домой надо.

Я вышла от нее. На улице прекрасно. На небе ни облачка. Деревья все зеленые, свежие. В ушах сразу зазвучал мой романтический, чудесный Шуберт — «Весенний сон»:

Мне грезился луг веселый,

Цветов разноцветный ковер,

Мне снились поля и рощи

И птичек мне слышался хор.

Дома пахло свежим кофе. Полюшко копошился на кухне. Я быстро прошмыгнула в ванную, приняла душ и как солнце предстала перед ним. Он готовил завтрак. Бывает же такое счастье у людей. Приходишь домой после всяких ужасностей, а на столе завтрак — кофе, хлеб с маслом. По-моему, так только в раю бывает.

— Я тут у тебя хозяйничаю.

— Прекрасно, мне нравится, продолжай в том же духе.

Мы сели пить кофе с бутербродами. Полюшко молчал, ничего у меня не спрашивал. Я оценила его деликатность и тактичность. Закурили.

— Я у Анжелки была. Витьке врача вызывали. Мураками уехал.

Полюшко никак не отреагировал на мое сообщение. Он сидел в задумчивости.

— О чем ты думаешь, Даниил?

— Так, помаленьку обо всем.

— А поконкретнее?

— Сегодня такой ясный день.

— Да, я уже на улице пела «Весенний сон».

— Я сейчас к Дези поеду, я ей уже звонил.

— Ты сегодня хочешь туда идти?

— Надо. Раз сказано, надо что-то сделать. Хотя слегка страшновато мне.

— Давай оставим эту затею, пойдем гулять, поедем за город, будем слушать пение птиц, целоваться и ни о чем не думать, давай все бросим, забудем, вроде ничего и не было. Мы же можем считать, что это нам все приснилось, что это просто неудачный сон?!

— Ничего не получится.

— Почему?

— От себя не убежишь.

— Давай и не убегать от себя. Может же у людей быть простое счастье, без заноз и пуговиц?

— Нет.

— Тебе плохо со мной?

— Мне очень хорошо с тобой, мне никогда так хорошо не было.

— Так что же?

— Наша история имеет другой конец.

— Ты хочешь сказать, что у нас нет будущего?

— Этого я не хочу сказать. Просто будущее у нас другое.

— Откуда ты это знаешь?

— Ты что, забыла? Я же питерский оракул.

— Ах да, извините, призабыла… А я — московский сновидец, так что же нам теперь делать?

— Я поеду к Дези, все ей расскажу, и далее — по тексту.

— По какому тексту?

Полюшко не ответил. Он поцеловал меня, сказал, что позвонит, и ушел.