Низкий свод дохнул холодом и сыростью. Рыжие отблески горящего факела заметались по стенам.
Вратко сделал три шага. Оглянулся. Тучи и туман глушили солнечные лучи, да и дело уже шло к сумеркам, но все равно мир снаружи выглядел уютным и притягивал взор.
«А волк-то мой хитрый, как лиса. Зря про них сказки сказывают — ловись рыбка, большая и маленькая… — зло подумал парень. — Меня сюда завел, а сам не захотел лезть в нору. Не боярская, мол, забота».
Трусливая мыслишка, призывающая пойти на попятную, вновь всколыхнулась в душе, но Вратко усилием воли отогнал ее.
«Нет уж… И не проси. Как там в пословице? Взялся за гуж, не говори, что не дюж».
А вдруг в пещере ловушка? И волк вовсе не спаситель и друг, а предатель, заманивший его обманом в западню? Кто знает, что кроется вон там, за поворотом подземного хода, похожего больше на кишку огромного зверя?
Новгородец судорожно сглотнул, покрепче перехватил черен меча.
«Назвался груздем, полезай в кузов, — попытался он подбодрить себя, вспоминая подходящие к случаю поговорки. — В конце-то концов… ворлок я или не ворлок?»
Парень откашлялся и выговорил вслух, чеканя слова:
Ничего не произошло. Только мигнуло пламя факела, погаснув и разгоревшись с новой силой.
«Может, получится заговор на оружие неизвестных врагов?»
Он пошел дальше. Неторопливо, осторожно. Заглядывая за каждый поворот, прежде чем сунуть голову.
Нора закончилась округлой пещерой. Похоже, обычная промоина. Вода — дождевая и талая — вначале сочилась по трещине, раскалывающей холм, все больше и больше расширяя ее. Потом рванулась тонким ручейком, затем потоком, который не уступал реке, да и вымыла тот камень, что послабее. Случилось это много лет или даже сотен лет назад, но даже сейчас можно сказать с уверенностью: когда наверху идет дождь, здесь с «потолка» тоже каплет.
В отличие от пещер, приспособленных народом Холмов для жилья, здесь не свисали известковые сосульки. Зато там и сям были разбросаны гладко окатанные валуны. По несколько пудов каждый. Их размер и вес вполне давали понять, какой немереной силищи поток создал эту промоину в камне.
Дальний край пещеры терялся в темноте, а в круге света, падающего от факела, вповалку лежали люди. Викинги. Это Вратко понял сразу, еще не успев разглядеть лица, измаранные потом, смешанным с пылью и кровью, лохматые бороды, небрежно брошенное оружие и изрубленные щиты. Скорее всего, он почувствовал запах, памятный еще по плаванию на «Слейпнире», — прогорклого масла, селедки, немытых тел, нестираной одежды. Словен осознавал, что и сам пахнет не лучше: все-таки военный поход, и без грязи не обойдешься, но долго приучал себя не морщить нос, когда вплотную подходил Асмунд или Олаф.
Воины спали мертвецким сном. Развалились, что называется, кто где упал. Рыжебородый кудрявый крепыш взгромоздил сапоги на живот плешивому викингу с редкой седой бородой. Молодой парнишка в разодранной рубахе уперся локтем в щеку худощавому воину, прижимавшему к груди меч в вычурно украшенных бронзовыми бляхами ножнах.
Но вот что удивительно! Вратко не услышал ни звука от десятка — это на глазок — спящих мужиков. Ни храпа, ни посвистывания носом… Люди, выдержавшие сражение, не могут спать сном младенца. Молча и неподвижно.
— Эй! — парень окликнул викингов вначале негромко, а потом откашлялся и крикнул в полный голос. — Э-гэй! Деревья доски моря! Не спите — сами себя проспите!
Воины не пошевелились. Никто даже не дернулся.
— Неживые, что ли… — пробормотал новгородец под нос. Потрогал руку ближайшего урмана кончиком клинка.
Рука свободно подалась. Нет. Не окоченела. Значит, не труп.
Тогда парень преодолел страх и, наклонившись, взял викинга за запястье. Кожа северянина была теплой, но он по-прежнему не обращал внимания на бесцеремонного пришельца.
Что-то тут нечисто. Как бы человек ни устал, но когда в него тычут холодной сталью, а потом треплют за руку, опытный воин проснется. Это въедается в плоть и кровь. Опасность? На ноги и за оружие!
Страх Вратко не исчез окончательно, но изменился. Если раньше словен боялся нападения вооруженного врага, то сейчас опаску взывала неизвестность. Непонятное часто страшит.
Парень осторожно, держа меч и факел наготове (ведь что лучше защищает от нечисти и злых чар, чем огонь, брат Перуна, и добрая сталь?), пошел вокруг сгрудившихся в кучу-малу тел. Не забывая поглядывать в темноту, пересчитал спящих по головам.
Одиннадцать.
Десять викингов и еще один. Отважные и сильные воины. Они выстояли в бою с саксами, сумели уйти, отступить, не потерявшись. Сохранили оружие и даже несколько щитов — остальные, видно, разбиты в щепки. Что же могло свалить их с ног, погрузить в глубокий, так сильно походивший на смертельное забытье, сон?
Ответ напрашивался сам собой. Колдовство. Чье-то могущественное, изощренное чародейство.
Но чье?
— Стой! — уже не стесняясь ничего, выкрикнул словен. Хлопнул бы себя по лбу, да руки заняты.
Из кучи тел торчала до боли знакомая голова. Лохматые, непокорные волосы. Бурая с проседью борода, напоминающая круглую лопату. Лицо, правда, полностью скрывала корка грязи и запекшейся крови, и лоб охватывала замусоленная, измаранная тряпка.
Это же Лосси-датчанин! Лосси по прозвищу Точильный Камень!
Вон, и рукоять его любимого топора его торчит.
— Эй, Лосси! Лосси, просыпайся! — Вратко решительно преступил через двух дружинников-датчан и схватил вольного хевдинга за плечи. Тряхнул как следует. И еще раз. — Вставай, лохматая башка! Не смей спать!
Голова викинга болталась из стороны в сторону. Да так, что казалось — вот-вот и оторвется. Но он не открыл глаз, даже когда Вратко — неудобно ведь трясти человека и удерживать в руках меч с факелом — слегка припалил ему волосы. Не со зла, а по неосторожности — факел в руке дрогнул.
— Ты слышишь меня, Лосси?! Это — я, ворлок из Гардарики! Ворлок из дружины Хродгейра! Подарок Ньёрда!
Точильный Камень молчал. Только со свистом выдохнул через сложенные трубочкой губы.
Вот незадача!
Отшвырнув коренастого, похожего на гриб-боровик хевдинга обратно, на кучу соратников, Вратко со злости несколько раз пнул сапогом тех викингов, до которых сумел дотянуться, не сходя с места. Если бы они чувствовали боль, то очнулись бы непременно. Вот тогда бы они и надрали уши назойливому словену. И это еще в лучшем случае — датчане, а в особенности люди, идущие за вольными хевдингами, за вождями, которые отказываются повиноваться своему конунгу, обычно бывают скорыми на расправу и не спускают обид.
— Вставайте, люди! Вставайте, даны! — надрывался Вратко. — Что ж вы спите?! Одином вас заклинаю!
Замахиваясь ногой, чтобы из всех сил ударить мирно улыбающегося неведомым сновидениям викинга, новгородец покачнулся, потерял равновесие и шлепнулся, больно ударившись седалищем об острый камень. Выпавший из ладони факел зашипел в лужице, набежавшей в ямку со стены.
Вратко испуганно подхватил связку веток. Не приведи Господь, погаснет. Тогда он останется в кромешной темноте один с десятком датчан, больше похожих на трупы, чем на живых людей.
Огонь, шипя и рассыпая искры, нехотя разгорелся до прежней силы.
Как бы поступил на моем месте отец? А Хродгейр? А старый Сигурд? Асмунд, Олаф, Гуннар? Бросили бы датчан? Или попытались бы разбудить их во что бы то ни стало?
Трудно ответить…
Норвежцы могли бы и оставить Лосси-датчанина в беде. Северные воины суровы, и не всегда их поступки может понять и объяснить мирный человек, а Вратко продолжал считать себя далеким от войн и сражений, хотя и путешествовал с викингами больше двух месяцев, участвовал в сражениях, видел смерть врагов и гибель товарищей, убивал сам. А вот Позняк, новгородский купец, остался бы, чтобы помочь?
Парень вспомнил, как отец хихикал в усы, когда слышал сказочку о добром купце из Самары. Эту сказку очень любил их уличанский священник, отец Андрей, старый, сухонький и седой, и называл ее мудрено — притчей. Позняк как-то заметил, что если самаритянин был купцом, то ему прежде всего надлежало думать о товаре — ведь разбойники, избившие и ограбившие прохожего, далеко не ушли. А потеряет купец товар, значит, пойдет по миру, семья его голодать будет, дети побираться. Умный торговец, по словам новгородца, должен был быстро доехать до ближайшей заставы и сообщить стражникам о непотребстве, чинимом на дорогах, а он раны взялся перевязывать, масло и вино возливал…
Отец Андрей возражал, ссылаясь на древнюю мудрость: поступай с людьми так, как хочешь, чтобы они с тобой поступали. А отец говорил, что к купцам это высказывание не относится. Их брат, если не будет пытаться выгадать, обмануть, как говорится, «нажухать» чужеземного гостя, быстро пойдет по миру. Священник качал головой, закатывал глаза и напоминал о поступках Иисуса Христа. Позняк отвечал, что Сын Божий не был торговцем, а очень даже наоборот — купцов не любил и, если верить Священному Писанию, изгонял их из храма в Иерусалиме.
Сторонний слушатель, попади такой на беседу новгородского гостя с батюшкой, мог бы упрекнуть Позняка в корыстолюбии и жестокосердии, но и отец Андрей, и родичи купца знали, сколько он раздает милостыни у входа в церковь, как помогает недужным соседям, как частенько упускает выгоду, небрежно обронив: «Зато я доброго имени новгородского не посрамил!»
Пожалуй, Позняк не бросил бы викингов умирать от холода и голода — ведь неизвестно, кто этот сон наслал и сколько времени еще датчане пролежат в забытьи. На голых камнях в сырости. Без еды и питья.
Не бросит и он, Вратко Познякович.
Вот только обдумать нужно что да как. Нахрапом одолеть задачу не удалось. Значит, надо сесть и подумать. В свое колдовство парень верил мало, но есть же обычные способы? Например, пятку прижечь огнем… Правда, это опасно. И не столько для пятки, сколько для здоровья прижигающего. Спасенный викинг, прежде чем разберется, что ему на такой манер жизнь спасали, может и шею скрутить исцелителю.
Хотя, с другой стороны, припалить бороду Лосси — не такой уж и плохой замысел. Немало крови он попил из Вратко, обзывая его ворлоком, обвиняя в черном колдовстве, требуя суда у Харальда Сурового. Может быть, именно он и напророчил? Если человеку долгое время повторять одно и то же, то он, в конце концов, и сам поверит. Так и Вратко теперь прибегает к заклинаниям не по просьбе или приказу сторонних людей, а и по собственному желанию.
Новгородец усмехнулся вовсе даже невеселым мыслям и направился к выходу из подземелья. Думать-то надо, а мерзнуть в темноте зачем? Датчанам хорошо — дрыхнут себе и ничего не чувствуют, а тут уж и пальцы озябли, хоть вересень на дворе.
Туман, вопреки тайным надеждам словена, не развеялся, а стал еще гуще.
Будто в молочную реку нырнул, а не на свет божий выбрался.
Не видать ничего, что называется, дальше собственного носа.
Парень, подивившись чуду природы, вытянул как можно дальше руку с факелом. Огонь пробивался сквозь мглу тусклым красноватым пятном. Как закатное солнце сквозь тучи.
Эх, солнышка сейчас так не хватает… Без него, подателя жизни, и мысли не спешат, друг за дружку цепляются, так и норовят вовсе запутаться окончательно.
— Твоя беда, Вратко из Хольмгарда, — послышался позади негромкий голос, — в том, что ты не веришь в себя, в свои силы.
От неожиданности парень подпрыгнул на месте. Уронил факел. Развернулся, закрываясь мечом.
Чуть выше входа в нору из склона торчал плоский камень, изъеденный дождями и ветром, покрытый зеленоватыми пятнами лишайника, похожего на плесень. На нем примостился невысокий человек в меховой безрукавке. Сухой и сутулый. Морщинистое лицо докрасна загорело, и седая бородка выделялась, как будто он хлебнул сметаны прямо из горшка. Непокрытая голова поблескивала — на круглой плеши собрались капельки воды.
Парень перевел дыхание. Опустил меч.
— Поздорову тебе, почтенный Вульфер. — Он поклонился в пояс, как и положено приветствовать старшего годами, да еще спасшего тебе когда-то жизнь.
— И тебе не хворать, Вратко из дружины Хродгейра Черного Скальда.
— Да я как-то… — Словен пожал плечами. Глянул на потухший факел.
— Не переживай. Факел — что? Факел новый сделать можно.
— Э-э, не скажи, почтенный Вульфер. Я с ним столько потрудился.
— То-то и оно, что ты предпочитаешь чиркать кресалом вместо того, чтобы приложить самую малость умений, дарованных тебе богами.
— Какими богами? Каких умений? Как ты меня нашел, почтенный? — не был бы Вратко так ошеломлен внезапным появлением старика, он посчитал бы неприличным задавать подобное количество вопросов, но сейчас…
Сакс усмехнулся:
— Я вижу, ты хочешь продолжить нашу игру? Я тоже не против. Ты начал первым вопросы задавать. Значит, отвечать мне.
— Прошу прощения, если проявил невежливость, — взял себя в руки словен. Чего-чего, а разговаривать со старшими его выучили хорошо. До сих пор никто не жаловался.
— Да что ты! Я ж не обидчивый. Ты же знаешь. Мне отвечать?
— Ну… Отвечай, если хочешь.
— Тогда слушай. Какими богами, не знаю. Так что вопрос не засчитывается. Будем по чести играть. Ты ж вроде бы крещеный? Но и Перуна нет-нет, да и помянешь. А в последнее время Одина с Тором. Как родные тебе стали, да?
— Ну… Не знаю. — Вратко пожал плечами. — Вспоминаю, конечно…
— А не думаешь ты, что боги везде одни и те же, только люди их по-разному называют?
— Это как?
— Ну, ты возьми урманского Тора и Перуна вашего. Молнии мечут? Врагов рода людского убивают? Со Змеем сражаются?
— Так Перун на коне, а Тор на колеснице… И Змеи разные совсем…
— Ну да! Тор за Йормундгандом все гоняется. А Перун Волоса огреть секирой норовит, так? А диавола, что Иисуса в пустыне искушал, зря, что ли, в храмах рисуют в змеином облике?
— Так диавол хитрый, словно змея, и во рту язык раздвоенный имеет…
— Правильно. Один для лжи, один для правды. Так?
— Выходит…
— Вот ты уже и согласился со мной.
— Еще не…
— Погоди! Не перебивай старших! У Луга и у Одина зря, что ли, копья в руках? А повесился Отец Богов на Иггдрассиле? Зачем, я тебя спрашиваю?
— Чтобы мудрость обрести.
— Верно! — обрадовался Вульфер. — А зачем тогда Иисус дал себя распять?
— Почему дал? Его римляне распяли. И эти, как их… Фарисеи.
— Так он знал, что за ним идут? Помнишь, что ученикам своим говорил? «Возлив миро сие на тело мое, она приготовила меня к погребению», — показал старик отличное знание Священного Писания. — Мог ведь избежать? А он остался. Остался, чтобы через страдания и смерть обрести божественную сущность и мудрость. Разве не так?
— Наверное, так.
— Вот видишь… Потому мне и кажется, что бог — он единственный. А это разные народы его по-разному кличут. Да придумывают разные истории про его похождения.
Вратко кивнул. Он по молодости лет о таких вещах и не задумывался. Но излагал Вульфер складно. Может, и в самом деле прав? Ведь если люди норовят название города или державы переиначить по-своему, так чтобы понятнее было, то уж имена бога и подавно должны. К чему тогда эти споры: чьи боги старше, лучше, сильнее? Зачем люди пытаются насадить собственную веру другим народностям, объявляют их язычниками, идолопоклонниками? Огнем и мечом принуждают непокорных отрекаться от веры пращуров…
— Что задумался, парень? — усмехнулся, сверкнув ровными зубами Вульфер. — Заморочил я тебе голову? Можешь не отвечать. Знаю, что заморочил. Да ты не обижайся на старого отшельника. Один живу. Разве что с Шалуном могу поболтать. Вот всякие глупости и лезут в голову. А увижу нового человека и остановиться не могу. Так мне продолжать? Ты что-то об умениях своих спрашивал?
— А разве не твой черед вопрос задавать? — вспомнил условия игры Вратко.
— Верно. Мой. Только ты сейчас в своих вопросах и моих ответах больше нуждаешься, чем я.
Парень не нашел возражений. Да и что он мог рассказать этому въедливому старику, глядевшему, кажется, насквозь?
— Хорошо. Продолжай.
— Вот и здорово! — обрадовался старый сакс. — Поднимайся ко мне. В ногах правды нет.
Новгородец вскарабкался по склону и уселся на холодный камень, когда Вульфер подвинулся.
— Расскажи сперва, как ты меня нашел? И не видел ли ты моих друзей из войска Харальда Сурового?
— Их самих не видел, — ответил старик. — Только следы. Они забрали сильно на юг. Если будут до утра идти, то могут к Йорку выбраться.
— Но там же саксы! Гарольд Годвинссон с войском!
— Ошибаешься. Английский король заключил мир с Олафом Харальдсоном и Палем Торфинссоном. Разрешил увести всех людей, уцелевших в битве. Вот кораблей позволил взять всего две дюжины.
— Это же… — Вратко задохнулся, на миг представив себе, сколько же урманов погибло, если шло войско Харальда на трех сотнях кораблей, а выжившие уместились в два с небольшим десятка.
— Да уж. Поражение страшное. Не знаю, сумеют ли викинги, волки северных морей, восстановить когда-либо былую славу. Но кажется мне, что величию их державы пришел конец… — Вульфер покачал головой. — Правда, много дружин сейчас рассеяны по округе. Ты, должно быть, сам уже догадался? — Сакс подмигнул.
— Да. Воины Лосси-датчанина спят здесь. — Вратко ткнул пальцем под ноги.
— Они сделали большую ошибку. Датчан в Англии не любят. В народе еще жива память о зверствах, творимых сыновьями Рагнара Кожаные Штаны. А норвежцы что? От них столько зла не видели.
— Но я же не могу оставить их здесь? Они умрут.
— Ты можешь разбудить их, а в благодарность за спасение потребовать верную службу.
Новгородец замолчал. Его не отпускало ощущение, что Вульфер — не тот, за кого себя выдает. Не может простой селянин, отшельник разговаривать так гладко, мыслить, словно вождь или именитый боярин.
— Кто ты, почтенный Вульфер? — парень решился спросить напрямую, не надеясь, впрочем, на чистосердечный ответ. Если старик от кого-то скрывается, то с какой радости должен раскрывать душу перед первым встречным мальчишкой?
— Я — охотник, — ощерился старик. — Иногда рыбак. Живу, никого не трогаю. Но, случается, делаю глупости, когда начинаю помогать заезжим ворлокам, которые пользуются гостеприимством правительницы Полых Холмов.
— Ты знаешь о великой королеве?!
— Шутишь? О королеве Маб у нас знает любой голоштанник. А на мою долю выпадает изредка поболтать с тем или иным выходцем из малого народа. С брауни или гилли ду. Так что мне многое ведомо. — Вульфер опять подмигнул. — «Ей многое ведомо, все я провижу судьбы могучих и славных богов». Вот и я тоже… Живу себе, в чужие дела не лезу.
— Чего же ты…
— А вот твои дела почему-то перестали быть для меня чужими. С той ночи, когда гилли ду тебя от бэньши защищал.
— Почему?
— Не знаю. Но чувствую, что не простой ты парень, ворлок из Гардарики. С тобой лучше дружить, чем в твоих врагах числиться.
Вратко насупился. Хитрый старик не ответил на заданный вопрос. Улизнул. Зато признался в дружбе…
— Много ли толку от дружбы со мной? — невесело усмехнулся Вратко.
— Больше, чем ты можешь предположить. Взять, к примеру, вождя твоей дружины. Как там его? Хродгейр Черный Скальд? Кто его вытащит, если не ты?
— Да он вроде бы не сильно мучается. — Словен пожал плечами.
— Ты думаешь?
— Керидвена показывала… — ляпнул парень и осекся.
Брови Вульфера нахмурились, челюсти закаменели.
— Когда у нас будет больше времени, я расскажу тебе, почему не доверяю колдовству Керидвены, — отчеканил сакс. — Я не видел, что она тебе показывала, но Хродгейр в большой беде. Он нуждается в помощи.
Старик склонил голову к плечу и внимательно посмотрел на новгородца.
— Что я могу сделать? — Вратко напрягся. — Вернее, я знаю, что должен делать. Помоги мне догнать моих друзей: Олафа, Гуннара…
— Ничего вы не сможете вчетвером, — прервал его Вульфер. — Тебе нужны датчане.
— Датчане?
— Ну да! Десять отчаянных головорезов, которые пойдут за тобой.
— Шутишь? Лосси-датчанин разрубит меня пополам и будет гордиться подвигом.
— А если нет?
— Твои бы слова да богу в уши…
— Можешь не верить. — Вульфер пожал плечами. — Но тогда смерть Хродгейра будет на твоей совести.
— Да что ты меня пугаешь! — Парень стукнул кулаком себя по колену. — Волшебный котел показал…
— Ты можешь проверить, правду ли показал тебе котел Керидвены, — старик говорил спокойно и рассудительно. Ему хотелось верить.
— Как? — потише уже спросил Вратко.
— Вот тут мы возвращаемся к разговору о твоих способностях.
— Опять?
— А ты что думал? Выбери любую лужу и смотри в нее.
— Шутишь?! Керидвена сыпала в котел травы, грибы и коренья!
— Ну, так она женщина. Хоть и колдунья не из последних. А женщины даже ворожат, будто еду готовят.
— Так я…
— Смотри в любую лужу и повторяй одну из тех вис, которые у тебя так здорово выходят.
— И все получится?
Вульфер вздохнул:
— Помнится, я начал нашу беседу с того, что твоя беда в неуверенности. Ты слишком мало веришь в свои силы.
— А ты веришь в мои силы?
— Верю.
— Больше, чем я?
— Выходит, что так. И не я один. Королева Маб не предложила бы союз неумелому чародею. Она слишком стара и слишком хитра.
Вратко замолчал, отвел глаза. Когда все вокруг твердят, что ты — волшебник, немудрено и самому поверить. Что ж, попытка — не пытка. Что он теряет, попытавшись узнать истинную судьбу Хродгейра? А так можно будет подумать и об остальных словах Вульфера. О датчанах, например…
Он повернулся к саксу:
— Пойдем поищем лужу?
Вульфер беззвучно рассмеялся, запрокидывая голову.