«…Я впервые увидел людей, запряженных в небольшие тележки, в которых они везли провизию; я смотрел на обветренные лица и на особенные их глаза, точно подернутые прозрачной и непроницаемой пленкой, характерной для людей, не привыкших мыслить, - такие глаза были у большинства проституток - и думал, что, наверное, то же, вечно непрозрачное, выражение глаз у китайских кули, такие же лица были у римских рабов - и, в сущности, почти такие же условия существования. «…» И они все были приблизительно одинаковы - рабочие-арабы, познаньские крестьяне, приезжающие во Францию по контрактам, - и вот эти рабы на Центральном рынке», - писал Гайто Газданов про парижских гастарбайтеров 30-х. Эту же пленку, «прозрачность и непроницаемость» я вижу в глазах московских мигрантов. Безвыходность и безнадежность в самом деле выглядят одинаково - в любых странах, эпохах и обстоятельствах.

Кажется, у них нет какого-то проекта будущего. Нет ни у Киргизии, ни у ее московских делегатов-дворников. Они никак не планируют свое завтра. Логично было бы предположить, что их цель - заработать определенную сумму денег на саманный домик с двориком, на ту же корову, а потом вернуться на родину (понятно, что жилье в Москве никто из них купить не сможет). Или - осесть в Москве, социализироваться, обучиться как следует русскому языку, вырасти хотя бы до самостоятельного квартиросъемщика, подождать, пока станут на ноги дети, которые натурализуются москвичами и пойдут дальше своих родителей. Но ничего этого нет и в помине.

По большей части они живут как бы из-под палки, как те солдаты в синих трусах: нужно жить, вот и живут. Они не знают, что будет с ними завтра, надеются на государство, которое по-прежнему отождествляют с имперским, советским многоруким монстром, коему до всех есть какое-то дело. Вообще - на какое-то чудо. Съездить к себе на родину не могут: самолет до Оша в одну сторону стоит 11,5 тысяч рублей, на поезде ехать - отпуска не хватит.

Они - выпавшие.

Но иногда их охватывает ностальгия. На Калмамата она тоже накатила.

Пришел ко мне в гости, узнал, что такое интернет, услышал, что в нем есть карты, попросил найти Ош. Потом тыкал грязными пальцами в экран и, как ребенок, с восторгом называл улицы своего древнего города:

- Вот это улица Ленина! А это - Навои! А это - университет! А это не Ош, верни Ош!

А вечером заявился попрощаться.

- Уезжаю в Ош. Стыдно быть дворником! Зачем?

Неделю его не было. Может, действительно уехал? - думал я. Все хорошо: его никто не развел, менты не отобрали последние деньги, его не избили на вокзале, и он благополучно доит сейчас свою честно заработанную корову.

Но Калмамат вернулся - пьяный и необыкновенно тихий. Зачем? Он не смог этого объяснить. Но мне не нужны были объяснения. «Это не Ош, верни Ош!» Ош не вернулся.

Зачем?

Есть притча. Однажды Ходжа Насреддин поднялся на минарет и закричал со всей силы.

Потом, быстро спустившись с минарета, побежал в поле. Все, кто его видел, спрашивали:

- Молла, что случилось, куда ты бежишь?

- Бегу, чтобы узнать, до какого места доходит мой голос.

Калмамат бежит по Москве - но голос его пока до нее не доходит.