На следующий день после ограбления Василий на пару с любовницей вернулись в петербургскую квартирку, в которой хранились их немногочисленные пожитки. Акулина молчала всю дорогу, на вопросы отвечала кратко и сухо. Молодой мужчина понимал, что его впечатлительная барышня никак не может забыть откатившуюся голову в гробнице, но обсуждать этот неприятный нюанс не желал. Он предвкушал веселые деньки после того, как продаст добытые рубины и об этом были все его мысли.

— Может нам перебраться из этой коморки в жилье попросторнее? И входить через парадную, как люди, а не через черную лестницу, пахнущую кошачьим дерьмом? — предложил Василий, рассматривая скромное жилье, которое он так и не сумел полюбить.

— Мы остаемся жить в Петербурге? — бесцветно уточнила Акулина, усевшись на холодную кровать. В ней все еще теплилась надежда, что мужчина сдержит обещание и поступит так, как они когда-то условились: при удачном «улове» увезет ее заграницу. Она не поднимала глаз на Василия, не желая, чтобы тот заметил ненавистные ему слезы.

— Мы не можем все бросить… — рассуждал молодой мужчина.

— Что нам бросать?

— Рубины, к примеру! На то, чтобы от них избавиться, уйдет время, а пока…

— Что будем делать? Снова начнешь сорить деньгами? А потом тебе покажется, что их слишком мало и ты снова швырнешь меня в чей-нибудь дом, чтобы появиться на пороге на все готовое! — раздраженно воскликнула девушка, вытерев выкатившиеся слезы рукавом запыленного дорожного платья.

— Я устал с дороги, Акулина! Мне нужно привести себя в надлежащий вид. Если тебя что-то не устраивает, ты можешь забрать часть денег и идти, куда глаза глядят!

— Куда мне идти? Я одна на всем белом свете! — шептала молодая женщина дрогнувшим голосом. Его безразличие больно ранило, впервые он озвучил идею о расставании.

— Я не хочу удерживать тебя насильно! — Василий продолжил развивать неприятную тему. — Если твои чувства исчерпались — что ж…

— Зачем все это говорить?! Это невыносимо!

— Я к цирюльнику! — выкрикнул Василий, спеша покинуть помещение, где атмосфера была слезливой. Дверь за ним громко хлопнула, от этого звука Акулина вздрогнула и, оставшись в одиночестве, разрыдалась в голос. Горечь обиды сжала сердце, словно раскаленные железные тиски, ей вдруг стало трудно дышать. Все, что она делала, казалось бессмысленным и бесполезным. Ее больше не вдохновляли пламенные речи возлюбленного и она устала от его бесконечной лжи. «Забыться бы!» — шептала Акулина, всхлипывая и оплакивая свою никчемную жизнь. Ей было почти тридцать — не старуха, но и не свежа, как в юности. За Василием она следовала уже долгие десять лет, надеясь, что рано или поздно он остановится, и в ее жизни появится настоящий семейный очаг, но чем старше она становилась, тем больше выматывалась во время скитаний, внутри нее была звенящая пустота, холод которой омрачал все надежды на счастье, которые с каждым новым «делом» становились все более призрачными…

Акулина обвела взглядом их временное пристанище, взятое в наем у жадного, но обаятельного старичка, разместившего объявление в газете о поиске порядочных людей для проживания в приличных апартаментах. Домовладелец надеялся вселить в скромную квартирку студента или мелкого чиновника. Пара молодых людей, не желающих показывать свои документы, изначально насторожила подозрительного человека, но дар убеждения обаятельного Василия сделал свое дело, и в тот же день они заключили договор найма.

На столе в соседней комнате лежал сверток, укрывающий от взора похищенные рубины. Все сложилось удачно — мошенники заполучили драгоценные камни, но только радости Акулина совсем не чувствовала. Ей казалось, что кроваво-красные камни принесут в ее жизнь горести и несчастья, ведь недаром украшение пролежало почти век, нетронутое другими разбойниками. «Неужели так сильна вера человека в дьявольскую силу?» — размышляла она и, резко встав с кровати, сделала несколько шагов к столу и высвободила трофей из ткани.

— Ой, красота-то какая! Твой красавец-щеголь в клювике принес? — прочирикал голос соседки. Кудрявая рыжая девица в длинном восточном халате из зеленого шелка вошла в квартиру без стука, что не являлось диковинкой. Акулина почти привыкла к бестактности и навязчивости худощавой певички, живущей по соседству и мечтающей затащить Василия в свою постель. Она не скрывала своего интереса и прямым текстом заявляла, что желала бы провести с ним ночь. Акулина поначалу ревновала, но затем поняла, что тощая рыжуха с писклявым голосом и плоским телом не вызывает интереса у ее любовника, он был холоден и безразличен к ней. Василий частенько подшучивал над соседкой, рекомендуя ей остричь коротко волосы, чтобы походить на изнеможенного юношу-подростка, и возможно даже кто-то из жалости усыновил бы ее, тогда ей не пришлось бы горланить песенки сомнительного содержания в кабаках перед пьяной публикой.

— Зачем ты здесь? — устало уточнила Акулина, недовольно глядя на Зиночку, накручивающую на костлявый палец огненную прядь.

— Я услышала шум, думаю: грабитель влез в ваше гнездышко, и бросилась на помощь, — сочиняла на ходу соседка. — А где Васенька?

— Он вышел.

— Я слышала, — съехидничала Зинаида. — Кто на этот раз?

— Не понимаю…

— Вы же постоянно уезжаете хоронить своих родственников. Кто же на этот раз отдал Богу душу?

Зинаида горделиво проплыла через комнату, и ядовитый запах ее духов распространился по всей квартире. Акулина почувствовала приступ тошноты и поспешно открыла окно. Ей вдруг представилось, как Зиночка летит через окно, словно яркий цветок и расплывается внизу красивым пятном. «Это зрелище бы успокоило меня», — насмешливо думала Акулина. Она не выпроваживала незваную гостью, понимая, что это бесполезно, а сил на словесную перепелку после долгой дороги из провинции в Петербург у нее не оставалось. Соседка глупо захихикала, и прошла к кровати, усевшись, провела рукой и произнесла:

— Холодная! Не согрели с дороги-то?

— Глупая ты баба! — выдохнула Акулина.

— Зря окно-то открыла. Из двора помоями несет.

— Пойди к себе!

— Поздороваюсь с Васенькой и уйду! Что ж ты меня гонишь, ведь дней пятнадцать не видались! Или больше?

Акулина отошла к столу и уселась за него так, чтобы наблюдать за наглой соседкой. Она сидела молча и мрачно смотрела на костлявую девицу. Рот Зинаиды не закрывался, она хвасталась новым состоятельным ухажером, который часто приходит смотреть на ее выступления.

— Он всегда сидит впереди возле самой сцены.

— В грязном кабаке, — выплюнула Акулина, усмехнувшись. — Тоже мне, королева помойки!

Обидные слова задели худощавую певичку и она, злостно сверкнув глазами, развалилась на кровати, словно была хозяйкой в квартире.

Спустя четверть часа вернулся Василий. Он заметил соседку и недовольно посмотрел на свою сожительницу, та лишь, пожав плечами, язвительно заметила:

— Только ты можешь справиться с этой облезлой канарейкой! Вроде она ничего не украла!

Дверей в смежных комнатах не было — лишь бардовые занавески, подвязанные тесьмой, чтобы держать проем открытым. Акулина развязала веревки и задернула ткань, не желая больше видеть Зинаиду.

— Она — сущая ведьма! Как ты с ней живешь, Васенька? — выразительно произнесла соседка, на самом деле адресуя фразу в другую комнату. — Ну, иди сюда, посиди со мной, как в старые добрые времена.

— Зачем пришла?

— По делу, дружочек, по важному и любопытному делу!

Зинаида перешла на шепот, что именно она говорила, Акулина не могла разобрать и перестала прислушиваться. Вторая комната служила и столовой, и гостиной. В ней был стол, несколько стульев, кушетка для отдыха, на которой Василий иногда курил трубку, и пара зеркал, визуально расширяющих помещение. Акулина не любила эту квартиру, потому как чувствовала себя в ней как в клетке. Она улеглась на кушетку и начала вспоминать места, в которых когда-то жила продолжительное время. Самые приятные воспоминания были связаны с детством — с тем временем, когда у нее были оба родителя. Семья жила в деревне в добротном бревенчатом доме, богатыми они не были, но и не голодали. Мать Акулины не перенесла вторых родов, как сказали, дите умерло еще в животе, а потом и она сама отдала Богу душу. Эта была трагедия, изменившая их существование навсегда. После смерти любимой женщины отец словно погас, начал пить и почти не разговаривал. Обучаться ухаживать за домом и молчаливым взрослым мужчиной Акулине пришлось уже с четырех лет. В деревне о девочке говорили: растет, как сорняк. Некоторые сочувствующие соседи помогали: приносили сладости, выпечку, свежих яиц и молока. Вдовцу приводили молодых невест, надеясь, чтобы у мужика снова проснется интерес к жизни, а у его подрастающей дочки появилась мачеха, но это было бесполезно, он частенько повторял: «Моя душа была схоронена вместе с женой на кладбище!».

Иногда он рыдал по ночам, словно ребенок, лишенный родительской заботы. Если дочка ластилась, прогонял ее прочь, как чужую собаку. Акулина видела во всем этом жестокую несправедливость, потому что в семьях ее подруг были не только родители, но и многочисленные братья с сестрами. До встречи с Василием юная особа чувствовала себя несчастной и одинокой, а ее грезы о прекрасном барине, который однажды разыщет ее в деревне и заберет с собой в большой город, поднимались местными жителями на смех. «Девка с придурью» — прозвали ее в народе. Она старалась не обращать внимания на слухи, страдала, мечтала и терпеливо ждала приятных перемен. «Ведь не может добрый человек всю жизнь жить во мраке!» — размышляла она. Когда Акулине исполнилось пятнадцать, к ней начали присматриваться местные женихи. Молодым людям она нравилась, а вот родители сватать девку с плохой наследственностью не спешили.

— Ведь мать-то ее скончалась при родах второго ребятенка! Посмотри на Акулинку — малахольная, одни глаза! Баба должна быть крепкой и рожать каждый год, пока есть силы. Кто будет в поле работать, да в избе помогать? — предостерегала круглолицая соседка Марфа своего старшего сына, вздумавшего жениться. — Любовь — оно хорошо, но из нее хлеб не испечешь!

— Так и останешься одна, схоронишь отца и будешь сидеть дома, пока не иссохнешь! — предупреждала ее подружка Настя. — Ты на красавцев не засматривайся, а ищи себе ровню — Матвея-косого или глухого Яшку.

— Ты о себе заботься, выходи за своего косолапого медведя! Не по сердцу ты ему! — бурчала в ответ Акулина.

— А кто ж тогда ему по сердцу? Уж не ты ли? Знаешь, что он про тебя говорил?

Мишка был самым красивым парнем на деревне, но при этом глуповатым и ленивым. Акулину он давно обихаживал, но его родители были против этой симпатии и пообещали прогнать его из дома, если он пойдет поперек их слова. Перечить родственникам Михаил не стал, но продолжал тайком ходить к Акулине, несколько раз приглашал в липовую рощу, чтобы «испробовать семейную жизнь», а после отказов раззвонил по деревне, что она пыталась женить его на себе обманным путем. Настя поддержала подругу, утверждая, что не верит в эту клевету, предлагала проучить Мишку как следует и высмеять, однако когда он посватался к ней, тут же дала свое согласие. Она была не самой привлекательной особой в окрестностях, но весьма миловидной, а еще ее отец владел большим хозяйством и обещал хорошее приданое за дочь, в связи с этим к воротам их дома выстроилась очередь из женихов. Обе девушки были почти одного возраста и в детстве крепко дружили, но в их отношениях появилась прохладца, когда обе начали взрослеть: Настя превратилась в неуклюжую гусыню, а Акулина — в изящного лебедя. Несмотря на столь неприятные события, обе девушки нашли в себе мужество продолжить общение. Мишка запрещал своей невесте общаться с кем-либо помимо него, но характер у этой девушки был такой: если ей говорят что-либо не делать, она поступит с точностью до наоборот.

— Ты слышала, Акулинка? В старую усадьбу у леса барин вернулся! — воскликнула Настя, засунув голову в открытое окошко как-то поутру.

— Барин?! Ему, должно быть, лет сто — не меньше! — удивилась девушка, вытирая тыльной частью ладони пот со лба. С раннего утра она наводила порядок в избе, после очередного погрома устроенного ее пьяным отцом.

Старая усадьба находилось неподалеку от деревни. О ее владельце ходили легенды: говаривали, что он был черен лицом, будто испачкан в золе и нелюдим. После отмены крепостного права простой люд получил возможность принимать решения и если в некоторых домах крестьяне оставались добровольно, то от этого жестокого и скупого наместника ушли все. Его называли дьяволом, кто-то даже божился, что видел его без обуви, приметив вместо стоп копыта. Он так и умер в одиночестве, захлебывающийся своей злобой и обидой на весь мир, но среди неграмотного народа была полная уверенность: нечестивое существо убралось обратно в ад, потому как не имело возможности измываться над крепостными.

Было начало осени, листья опадали, но в большинстве своем оставались на ветках, поэтому любопытные подруги могли укрыться за ближайшими от усадьбы кустами. Ничего необычного не происходило. Начало смеркаться и Акулина предложила вернуться домой и забыть об этой глупой затее.

— Я никуда не пойду, пока не выясню, кто там укрывается! — упрямо заявила Настя. — Можешь бросить меня здесь одну! Но когда я все выясню, не вздумай приближаться ко мне даже на версту, потому что я ничегошеньки тебе не скажу.

Акулине пришлось остаться, но не для того, чтобы удовлетворить любопытство, она не хотела бросать свою подругу, любящую делать все наперекор другим. Девушки осторожно приближались к цели — к усадебному дому, как вдруг земля разверзлась прямо под их ногами и обе оказались в яме. Настя заверещала так, что можно было оглохнуть, онемевшая от ужаса Акулина торопливо заткнула ее рот, тихо прошипев:

— Не надо кричать! Мы ведь не знаем, кто там внутри! И для чего он вырыл эту яму!

Послышался шум — кто-то осторожно подбирался к яме. Девушки крепко обнялись и напряженно ждали, не торопясь выбираться из ямы, которая оказалась не так глубока.

— Кто тут? Отзовись! — прохрипел с надрывом мужской голос.

Настя затряслась и вцепилась в Акулины, окаменев от ужаса, ноги ее подкосились, и она почти повисла на подруге, которая набрала воздуха в легкие и дрожащим голосом произнесла:

— Мы пошли за грибами… и повернули в эту сторону… Тут раньше была большая грибная поляна…

— Ну, конечно! — произнес незнакомый человек хрипло и тут же закашлялся. Акулине это показалось странным — будто он специально искажал голос, желая казаться кем-то иным.

— Мы из деревни по соседству и нас будут искать, как стемнеет! — чуть осмелев, заявила девушка, подхватив подругу, которая от страха закатила глаза и едва дышала. Наверху появилась жуткая рожа, от вида которой девицам тут же стало плохо. «Господи ты боже мой», — бесконечно твердила Настя, зарыдав.

— Я отпущу. Но только одну из вас! Мне нужна невеста, чтобы жила тут со мной в усадьбе! — хрипело страшилище. — Решайте, кто останется!

— Ее оставь! — резко выпалила Настя, оттолкнув от себя подругу, но потом, опомнившись, произнесла извинительным тоном, глядя на Акулину. — Мне нельзя, никак нельзя остаться! У меня пять сестер младших и родители, и бабка Анна, и Мишка — я ведь невеста. А ты вроде как ничейная…

— Что ж, по рукам! — хрипел незнакомец. — Но только иди, да не оглядывайся, а в деревне, чтобы ни гугу по поводу того, что произошло. Поняла меня?

В голосе незнакомца слышалась угроза. Он устрашающе тряс ни то лапой, ни то рукой, облаченной в меховую шкуру, а затем заставил побожиться, что она исполнит его завет, и предательница, не глядя на Акулину, поспешила осенить себя крестом, после чего выбралась из ямы и побежала прочь сломя голову.

— Так ты ничейная? — весело спросило страшилище приятным голосом, протянув ей руку. — Эка радость, приятный будет ужин сегодня!

Перед глазами Акулины все расплылось, и она обмякла на дне ямы.