Приведен в исполнение... [Повести]

Рябов Гелий Трофимович

В настоящий сборник детективных повестей Г. Т. Рябова вошли остросюжетные произведения о правоохранительных органах, о чести, о подлости и долге. Герои, с которыми предстоит познакомиться читателю, не просто попадают в экстремальные ситуации, совершая подвиги или предательства, — они всегда и безусловно идут по острию, их жизнь — вечная и неизбывная проблема выбора.

 

ПРИВЕДЕН В ИСПОЛНЕНИЕ…

Корниловца взяли случайно. Утром взвод разведки одного из полков бывшего Сводно-конного корпуса получил задание выяснить, движутся ли белые по Чимбайской дороге. Головной дозор скрытно подобрался к повороту на Чимбай, и вдруг Музыкин услыхал прерывистый стук автомобильного мотора. Это был новый французский «рено» с откинутым верхом, в моторе копался пузатый шофер в английской шинели, на заднем сиденье дремал молоденький подпоручик-корниловец. Четверо конных бородачей-казаков с карабинами на руку охраняли автомобиль, и разведчики поняли, что перед ними офицер связи с важными документами. Оставив двоих наблюдать за беляками, Музыкин примчался к стоянке взвода и доложил Шаврову.

Подошли тихо белые ничего не заметили. Шофер из последних сил крутил заводную рукоятку, казаки спешились, один яростно щелкал огнивом, пытаясь прикурить, подпоручик лениво ковырял стеком в придорожной норе. Утро было раннее, прозрачное, слова в прохладном воздухе разносились далеко.

— Взгляните, Приходько, да их тут целый выводок! — расслышал Шавров удивленный голос офицера.

Музыкин вытянул шею.

— Как думаете, Сергей Иванович… шепотом спросил он, — кто в норе?

Шавров показал ему кулак и жестом приказал атаковать. Сыпанули на белых: казаков зарубили сразу; шофера, который бросился в свалку с заводной рукояткой и успел искалечить чью-то лошадь, Музыкин с ходу развалил до пояса. Офицер замешкался к рвал из кобуры маузер, ломая ногти о непослушную крышку. Потом направил пистолет на Шаврова, и быть бы тому наверняка с пулей, если бы не Музыкин. Вылетев из седла, он оттолкнул командира и принял пулю на себя.

— Ах ты, Господи… — хрипло сказал Шавров. — Сильно задело?

— Ничего… — беззаботно улыбнулся Музыкин, зажимая пальцами кровавую борозду над ухом. — Я живучий… — Он хитро взглянул на Шаврова и добавил: — А в норе хомяки. Шесть штук. И вы им скажите спасибо.

— За что же? — удивился Шавров.

— Понятно за что… Кабы не увлекся его благородие природой — не успел бы я.

— Ладно, Музыкин… — обнял его Шавров. — Тебе спасибо. Покуда жив, не забуду.

Вечером Шавров и Музыкин принимали поздравления. Вызвали в штаб, комполка Бачурин сказал:

— Документы добыли отменные. Приказ наштаглава Шатилова комкору Слащову. Мы им теперь устроим… — И добавил, хлопнув Шаврова по плечу: — За революционный героизм представляю тебя и Музыкина к самой заветной награде: Красное Знамя получите… А теперь допросим пленного.

Привели подпоручика. Некоторое время Бачурин разглядывал его черную униформу с голубым щитом на рукаве, украшенном мертвой головой и скрещенными мечами, — эмблемой полка, потом задержал взгляд на тщательно подбритых усиках и спросил с недобрым спокойствием:

— Я так понимаю, ваше благородие, что ты наших успел положить немало.

— Много, товарищ… — кивнул офицер.

— Ну а как ты к нам относишься? Вообще?

Корниловец покосился на столик в углу — там стоял графин с водой — и, бросив на ходу: «вы позволите?», направился к нему.

— Грамотно воюете, толково. В былые годы ни за что не поверил бы, что быдло способно стратегически мыслить. Так что с уважением. И вообще. И в частности.

— Ну, насчет быдла ты сократись, — без угрозы протянул Бачурин. — Имею к тебе конкретные вопросы…

— Впрочем, вами командовал прирожденный полководец, — перебил корниловец. — У нас в армии его знали все. — Он налил полный стакан и медленно, с наслаждением выпил. Потом вернулся на место и улыбнулся совсем по-дружески: — За что вы его?

— Ну уж тебе я отчета давать не стану! — взъярился Бачурин и добавил, сдерживая крик: — По существу говорить желаешь? Какая часть? Сколько сабель, штыков? Кто командир полка? Кто начальник дивизии?

Подпоручик встал:

— Прикажите меня увести. И запомните на будущее, дружок: если не хотите, чтобы вас называли быдлом, — никогда не тычьте незнакомым людям.

Допроса не получилось. Конвоир увел корниловца, Бачурин подошел к Шаврову и с наигранной веселостью обнял его за плечи:

— Характер давит золотопогонник, фигли-мигли дворянские выкручивает… А поставим к стенке — очухается враз! Не впервой… И ты, Сергей Иванович, на его слова плюнь — потому нельзя от каждой угадки в гроб ложиться! Ты человек военный и выполнял приказ. — Бачурин улыбнулся, довольный неотразимой логикой своих слов, и повысил голос: — Ты о главном помни: славу нашу никто никогда и ничем не перечеркнет! Мы своими жизнями последний фронт гражданской войны ликвидируем, всем угнетенным и обездоленным дорогу в светлое завтра открываем! Не ты решал. А что такое… дело тебе досталось исполнить — так то случай. А он слепой. Убедил я тебя?

Шавров взглянул на Бачурина пустыми глазами, спокойно спросил:

— Фомич, ты не вспомнишь, как его звали, комкора нашего? Фамилию не вспомнишь?

— Что? — оторопел Бачурин и, понимая, что выспрашивать Шаврова теперь не стоит, сочувственно зачастил: — Ну, ну, извини, понимаю… Намедни сам отмочил. Вызывает товарищ Фрунзе, спрашивает — как фамилия и так далее у комэска-3? А я, понимаешь, третью ночь без сна — возьми и ответь: «Категорически забыл!» В штабе со смеху лопнули! Иди, прими стакан, выспись — и все как рукой!

Потом были последние — может быть, самые тяжелые — бои. Музыкина снова ранило в голову, и опять вроде бы не сильно, однако на коне он держаться больше не мог, и комиссия демобилизовала его досрочно. Провожали всем взводом, говорили напутственные слова, Музыкин растерянно улыбался и молчал: с армией он сроднился, без лошадей себя не мыслил, а тут жизнь сделала такой безнадежный поворот. Когда все разошлись, Шавров спросил:

— Не обижаешься на меня? — Он замялся: — Тебе — только революционную благодарность, а мне орден… Даже носить неудобно.

— Ну, вы это оставьте, — посуровел Музыкин. — Носите, я не в обиде. Честно…

— Куда ты теперь?

— На Волгу, к своим… Рыбачить стану, время нынче голодное, а у меня семья. — Он оживился, с надеждой посмотрел на Шаврова: — А как здоровье позволит — учиться пойду. На командира. Или профессора — как ваш батюшка, например… В общем, я каким-никаким, а в армию, в конницу — вернусь!

— Что ж… — кивнул Шавров. — Все так и будет, ты в это верь.

…Холодным ноябрьским днем полк выстроился на прибрежном плацу; шипели под копытами лошадей бурые волны, и густела до самого горизонта черноморская синева. А на той стороне бухты суетливо застыли на крутом откосе домики предместья, и вспыхивал золотом крест кладбищенской церкви. Комполка Бачурин вылетел на середину плаца, держа шапку «под высь», и, отсалютовав полку, выкрикнул, срываясь на визг:

— Первая Конная вошла в Севастополь и сбросила в море последнюю белую сволочь!

Полк закричал «ура», над шеренгами взметнулись буденовки, загрохотали выстрелы. Бачурин поднял руку, и все стихло.

— Отныне наш боевой призыв «кто был ничем — тот станет всем!», — продолжал он, — уже не слова, написанные кровью, а неумолимая правда жизни! Оглянитесь!

Весь полк дружно оглянулся, и Шавров тоже. Он стоял на правом фланге во главе взвода разведки и, не слушая Бачурина, горько размышлял о том, что его орловец Сашка с растянутым сухожилием левой задней наверняка обречен. Полковой ветеринар Дудкин уже дважды за последний месяц пытался выбраковать Сашку, но Шавров не давал — помнил, что Сашка не раз выносил его из-под белогвардейских сабель, спасал жизнь. Ласково потрепал коня по крутой шее, протянул кусок рафинаду. Сашка осторожно взял сахар с ладони, и Шавров едва не заплакал от жалости, но тут же взял себя в руки и подумал со стыдом, что слюнтяйство красному коннику не к лицу, а выбраковка охромевшей лошади вовсе не предательство, а всего лишь жестокая необходимость.

Бачурин между тем горячил своего кабардинца и, наливаясь яростью от собственных слов, кричал, исступленно налегая на слово «наше»:

— Что есть наша жизнь? Она есть путь-дорога, политая нашим трудовым потом и нашей рабоче-крестьянской кровью. В эту землю мы навсегда втоптали всех наших врагов! Кто сосчитает золотые погоны, оставшиеся под копытами наших коней? — Он обвел конников торжествующим взглядом и закончил — проникновенно и с надрывом: — Вот оно, воздаяние нашим святым могилам! Пусть затерялись они в бескрайней Крымской степи! В наших сердцах они навсегда!

…Постукивали колеса на стыках, и Шавров, убаюканный завораживающим ритмом, не то заснул, не то впал в забытье. И привиделся ему уютный родительский дом и мать с большим синим блюдом в руках. А на блюде — гора любимых пирожков с луком. И входит отец в парадном вицмундире по министерству народного просвещения и поправляет в петлице маленький красный крестик святого Владимира четвертого класса, только что полученный на торжественном акте за тридцатилетнюю беспорочную службу.

Отец никогда не был причастен революции, мать — тем более. Но как все российские интеллигенты, чья юность начиналась в беззаветном отчаянии «Народной воли» и благостных призывах либералов к диктатуре сердца, — они метались, не понимали, чего хотят, и ответа искали у Писарева, Добролюбова, Чернышевского. Они не стали борцами, но искренне и свято верили, что час свободы пробьет непременно. И вот свобода пришла. Но как же разнилась она с тем, что мнилось и грезилось им долгие годы… Они не приняли Октябрьской революции. Шавров же поверил ей всем сердцем, всей душой. Ей служила Таня, которую он любил, ее родители и все их окружение — люди, которых он уважал и гордился знакомством и дружбой с ними, потому что они знали, что впереди, и работали для будущего, в неотвратимой справедливости которого не сомневались. Что было у него до встречи с Таней? Сомнения и горечь, слезы и отчаяние. Тысячелетняя Россия, трехсотлетняя монархия, — все, что с пеленок окружало его, все это вдруг подверглось внезапному и необъяснимому разложению и гибели, повергнув его в ужас и безысходность. И вот — Таня… С простыми и ясными мыслями, с простой и ясной программой, с неотразимыми объяснениями «текущего момента», и все остальные — уверенные, непогрешимые, справедливые… Итак, это была его революция — независимо от социального происхождения и отношения родителей. Это была его революция, потому что она, по его убеждению, была прекрасна и справедлива во всем — даже в насилии над «бывшими».

Зимой 19-го по Москве поползли слухи о расстреле в Петрограде, в Петропавловской крепости, четырех великих князей — в ответ на убийство в Германии Карла Либкнехта и Розы Люксембург. Родители были в ужасе, Шавров торжествовал:

— Задавить старый мир можно только террором! Великая французская революция доказала это.

— Старый мир можно только изменить добром и просвещением, — тихо возразил отец. — Жаль, что ты… И вы все не понимаете таких простых истин.

— Потерявший власть подчинится только силе! — убежденно возразил Шавров. — И поэтому сегодня самое главное — удержать эту власть!

…Он заворочался, застонал, попытался проснуться и не смог. Мучил все тот же страшный сон, всегда один и тот же до мелочей, всегда под утро. Будто выходит он на раскаленный плац, и белый песок под ногами пышет жаром. И эскадронцы поят коней с ладоней, а он, Шавров, медленно приближается к своему Сашке с ножом в правой руке, и остро заточенное лезвие отбрасывает в испуганный Сашкин глаз сверкающий блик. И пятится Сашка и ржет, заглушая своим ржанием шум автомобильного мотора. Это приближается к плацу крытый грузовик фирмы «Русобалт», и в нем трое без ремней, со связанными руками…

Всматривается Шавров, хочет разглядеть лица и не может: вместо лиц — три белых пятна. И секретарь трибунала Певзнер, юркий, бородатенький, в кожаной куртке и в пенсне, свисающем с уха на тонкой цепочке, кричит конвойным:

— Давай выводи!

Кричит и сильно картавит, и удивляется Шавров этой картавости, потому что в словах, которые произносит Певзнер, ни одной буквы «р» нет. И понимает Шавров: в кузове — комкор и с ним двое, из корпуса. Всех — к расстрелу.

— Шавров, строй своих и приступай! — кричит Певзнер. И хотя теперь вся его фраза состоит из сплошных «р» — никакой картавости нет и в помине.

— Я? — лепечет Шавров и пятится. — Почему я?

А комкор между тем уже выпрыгнул из кузова, в связанных руках — трехрядка. Развернул меха — и понеслась над притихшим плацем заливистая кадриль. И так удивился этому Шавров, что проснулся. Спертый воздух, чье-то собачье повизгивание — будто кость отобрали, и куда ни кинь — руки, ноги, головы, корзины и мешки. Но гармошка играла на самом деле. По вагону шли двое в потертой красноармейской форме. Первый лет тридцати, одноногий инвалид, опирался, на костыли. Шкандыляя в проходе с буденовкой в руках, он пел:

Рубал юнкеров я за правое дело, И в отдых короткий, лишь кончился бой, С тоской вспоминал твое белое тело, Изгибы фигуры твоей…

Свою песню, видимо для усиления эффекта, он сам и комментировал:

— Вот какие дела, товарищи-граждане, какие неожиданности…

Второй — чуть постарше, слепой, подыгрывал на старенькой трехрядке расхожий жалостный мотив — неумело, со срывами и фальшью. Подавали мятые советские «дензнаки», яблоки или вареную картошку в мундире, куски хлеба. И одноногий кланялся и благодарил, произнося каждый раз одни и те же слова:

— Спасибо! Изкрения благодарность! Дай вам здоровье! — слово «бог» опускал — видимо, из сознательно-революционных соображений. А потом, вдоволь насладившись восторгом толпы, продолжал — проникновенно, с явным расчетом на большинство публики — женщин:

Вот Врангель разбит, и расходится войско, И светлая жизнь впереди, А я возвертаюсь калекой геройским — И орден на левой груди!

В конце каждого куплета взгляд его туманился, и он обводил присутствующих глазами, полными слез:

— От души жаль героя, товарищи, хороший он человек!

Шавров вначале не прислушивался. Сотни увечных обретались по темным, загаженным вагонам, зарабатывая на жизнь дурацкими песенками собственного или чужого сочинения, но ведь не напасешься хлеба и жалости на всякого-каждого, пусть даже и из своих, армейских. Время теперь жестокое, переломное, вся Россия смотрит на себя в зеркало и не узнает, и не смолкли еще выстрелы, и звон в ушах не пропал, и всей разницы, что у одних от недавней контузии, а у других от застарелого перепоя. Все нынче трудно живут, для всех слова «праздник» и «будущее» вполне равнозначны, и нечего тут сантименты разводить! Работать надо, а не слезы выжимать.

Слепой грустно улыбался каким-то своим мыслям. Был он тщательно выбрит, из-под воротника старенькой гимнастерки выглядывала на положенные два миллиметра белая полотняная подшивка. Наверное, дома его ожидала любимая девушка, и он старался следить за собой, потому — верил: дождется, примет… Шавров закрутил головой: вряд ли… И сразу подумал о Тане, стал вспоминать, с чего все началось… С ерунды. Сидели рядом в городском саду, слушали духовой оркестр пожарной команды. На красивую Таню многие оглядывались, в том числе — два юнкера и хлыщеватый поручик гвардейской артиллерии. Шаврова заело, и он развязно ляпнул:

— Прекрасный вальс, вы не находите? Не хуже Чайковского!

Девушка пожала плечами:

— Ну, если учесть, что написал его полуграмотный капельмейстер военного оркестра, — то вы правы.

Играли «Амурские волны». Их автора Шавров не знал, но не поверил и начал яростно спорить. Ничего не доказал и пошел провожать Таню домой. Встретили его приветливо, усадили пить чай, он прочитал вслух свое любимое стихотворение: «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется…» И все произошло. Таня посмотрела на него совсем особенным взглядом, мать заплакала, а отец принес в гостиную потрепанный томик стихов Тютчева. Он служил машинистом на железной дороге и всегда возил этот томик с собой. Сразу же выяснились общие симпатии и антипатии, в том числе и политические: «В голове у вас, молодой человек, несомненная каша, к тому же и несваренная. Какие кадеты? Какие эсеры? Вы еще о „Союзе русского народа“ скажите! Запомните: большевики, и только большевики, — напористо произнес отец Тани. — Нет сегодня другой такой партии в России. Остальные будут грести под себя. Эта — даст народу все!» С того вечера Шавров зачастил в дом машиниста. Глаза Тани все чаще затягивала непонятная поволока, сердце Шаврова стучало и падало, и в один из вечеров он понял: влюблен без памяти!

…Взвизгнула гармошка, одноногий остановился около Шаврова — привлекла форма командира Красной Армии.

— И вот я вхожу в нашу чистую спальню, — трагическим голосом сообщил он Шаврову. — С надеждой, как юный корнет! А ее обнимает мерзавец нахальный от роду семнадцати лет! — Он сделал яростное ударение на слове «семнадцать», и Шавров иронически усмехнулся и подумал, что здесь и в самом деле не поймешь, чем возмущаться больше: изменой жены или возрастом любовника.

В буденовку посыпались деньги — куплет вызвал всеобщее сочувствие.

— От всех красных бойцов — изкрения благодарность! — крикнул певец. — А изменщице вечный позор и презрение трудящихся масс! А чем же это все кончилось, дорогие товарищи? А вот сейчас мы вам доиграем и допоем само собой! — Он заплакал, и слезы протекли по небритым щекам двумя блестящими полосками:

И горько мне стало и так безотрадно: За что проливал свою кровь? За то, чтоб ты, подлая, вместо награды Мою растоптала любовь!

Он по-деловому высморкался в огромный холщовый платок и развел руками:

— Несправедливый конец у нашей песни, но нынче, товарищи, мы все ищем справедливости не в песнях, а в жизни, и есть у нас к тому и полное право, и все обоснования. Революция и гражданская война гениями товарища Ленина и Фрунзе завершены победоносно, и эти гении навсегда поспособствуют правде и справедливости как на фабриках и заводах, так и в семейных делах! Товарищи, братцы, родимые люди, — заголосил он под аккомпанемент слепого, — подайте на кружку вина! Мы выпьем за женщин, которые любят, которые ждут нас всегда! — последние две строки своей печальной исповеди они спели в два голоса.

— Ребята, — позвал Шавров, — может, надо помочь?

Одноногий с уважением посмотрел на орден Красного Знамени, который был прикреплен на груди Шаврова поверх красной шелковой розетки:

— Ладно, краском, не грусти, у нас планида такая… — И оба удалились, слаженно выводя какой-то залихватский куплет.

Шавров снова вспомнил Таню. Нелепая песенка задела, растревожила. Он вдруг ощутил странную обиду: не дождалась, не дождалась она, другой у нее, семнадцатилетний мерзавец… Господи… Вывернулась Россия наизнанку, и несть любви, признания и воздаяния. Сто лет потеть кровавым потом до них! А ведь как хочется… По-человечески, по-простому… Утром проснуться на чистых простынях, без запаха пота и лошадиного навоза.

Он посмотрел в окно. Там уже проносились серые пригороды и пруды, напрочь заваленные разной дрянью. Промаршировала рота матросов — совсем мирных, без закаменевших лиц, без маузеров и винтовок. «К черту их всех, забыть… Скоро Москва, и Таня встретит у порога и улыбнется…»

Вагон потряхивало на стрелках, и под это ритмичное покачивание Шавров задремал, и снова полыхнул жаром полковой плац, и опять юрким зайчиком скачет по нему Певзнер.

— Ребята, Шавров, в бога-душу… У нас полк или богадельня?

Он хватает эскандронцев за руки, тащит куда-то, а они вырываются я с недоумением оглядываются на Шаврова.

— Ребята, ребята, — верещит Певзнер, — можно подумать, что вас зовут иконы топтать! Суд был? Был! Приговор вынесен? Вынесен!

Шавров дернулся и проснулся от собственного крика. Затравленно посмотрел на соседей.

— Падучая у тебя, краском? — Мужик напротив перестал чавкать и подозрительно вытянул шею.

— Что… я кричал? — в свою очередь спросил Шавров, и мужик, хрустнув огурцом, ответил:

— Убил кого? — Он с любопытством вгляделся в серое лицо Шаврова и подмигнул: — Кого убил-то?

Шавров отвернулся к окну. Скорее бы Москва… Скорее бы выйти на знакомый перрон и отрясти прах с ног своих. Забыть. Разом и навсегда. Телеграмму из Москвы с поздравлениями по случаю победы над Шкуро. Боевые ордена на груди комкора и его почетное революционное оружие. Восторженное поклонение конников и их беззаветную веру в своего командира — грозу Врангеля и прочей сволочи. И слова умудренного большим жизненным опытом Певзнера: «Был комкор царским офицером — им и остался! Нутро не переделаешь…» Господи… Ну был. Штабс-капитаном. Но ведь горбом достиг. Не жаловала, не баловала царская власть своих главных кормильцев — крестьян. Скорее грыжу мог заработать в царской армии крестьянин, нежели офицерские погоны. Почему же не учли, почему не вмешались?

Шавров замотал головой. К черту, назад не вернешь. И надо еще посмотреть: а если измена маячила на пороге? Если ей просто не позволили расцвести махровым цветом и задавили в зародыше? Стоит ли тогда так мучить себя? Ведь делом доказал — за кого и против кого, и орден Красного Знамени на груди, самая почетная и самая желанная награда любого бойца, от красноармейца до командарма, непреложно свидетельствует о месте в революции. Да и что, в сущности, произошло? Неправедную кровь пролил, изменника кровь! Этим гордиться надо, а все прочее — слабость…

Он встал и направился к дверям — потянуло на свежий воздух, но, сделав несколько шагов, понял, что дальше идти не сможет — к горлу подкатила дурнота и в глазах потемнело. Он покачнулся и, чтобы удержаться, ухватился за чью-то ногу, торчавшую с верхней полки, спящий захрипел и смачно выругался, но Шавров уже ничего не слышал и не видел… Очнулся, почувствовав, что кто-то хлопает его по щекам — пожилая женщина протягивала кружку с водой. «От ранения, да?» — она попыталась напоить его, но он отвел ее руку. «Спасибо, не нужно. Вода мне не поможет». «У меня есть водка», — она начала расстегивать баул. «Спасибо, — повторил Шавров. — Приговор окончательный и обжалованию не подлежит».

Прибыли на Курский, Шавров выбрался из вагона, поток пассажиров понес его к выходу. На площади отстоял в очереди, тяжело вдавился в хрустящее сиденье новенького нэпмановского экипажа и велел ехать на Петроградский вокзал. По сторонам не смотрел, странного московского оживления — даже по сравнению с предвоенным, тринадцатым годом — не замечал. Одолевали нехорошие предчувствия. На Петроградском посмотрел расписание. Поезд в сторону Петрограда с остановкой в его городе уходил через час. Без труда купил билет в первый класс — решил как следует отдохнуть — и вышел на пустой перрон. Потом, утомленный бессонной ночью, опустился на скамейку и мгновенно уснул.

Над перроном носились хлопья сажи, из желтого «спального» вагона вылез тучный проводник и начал выколачивать перину — перья и пыль дымным облаком повисли над спящим Шавровым. Из соседнего зеленого «общего» высунулся второй проводник, по странной случайности худой и длинный, как герой популярной синематографической серии «Пат и Паташон».

— Нашел место! — крикнул он. — Скотина буржуазная! Что тебе здесь — помойка?

Толстяк насмешливо оглядел загаженный окурками и бумажками перрон и развел руками.

— А что? — спросил он с нарочитым спокойствием. — Твой же гегемон все запакостил, а у меня голова боли?

— Ну доберемся мы до вас, дай срок… — погрозил кулаком тощий. — Ты у меня этот перрон языком вылижешь, контра недорезанная!

От их крика Шавров проснулся. На соседней скамейке сидела парочка. Мужчине на вид было лет 25. Офицерскую шинель с явными признаками былой элегантности и потому несомненно сшитую у первоклассного столичного портного он застегнул на все пуговицы; его хромовые сапоги были начищены до зеркального блеска. Темно-русые усики — тщательно подстрижены. Щеки выскоблены до синевы. Глаза прятались под лаковым козырьком надвинутой на лоб фуражки. По внешнему виду это был «ярый золотопогонник» — и Шавров с удивлением отметил про себя, что нынче иметь столь подчеркнуто белогвардейский вид и неразумно, и опасно. И тут заметил еще одну деталь: в ногах офицера стоял кожаный баул с накладной серебряной монограммой, а к спинке скамейки была прислонена простая госпитальная палка с загнутой ручкой и резиновым набалдашником. Девушка, совсем молоденькая, лет 20-ти, тоже была одета подчеркнуто старорежимно. Меховая шапочка, сдвинутая чуть вперед, чудом держалась над красиво уложенными волосами, маленький носик симпатично морщился, с лица не сходила застенчивая улыбка. Чем-то она напоминала Таню, и Шавров, поняв это, не только не ушел, но, напротив, стал откровенно прислушиваться к разговору. Но так как смотрел он при этом совершенно в другую сторону — парочку он своим присутствием не обеспокоил, и разговор продолжался.

— Все так сложно, что и слов не найдешь… — устало говорил офицер. — Какие у меня перспективы? Народное хозяйство — и точка. У них не хватает спецов, и меня, дипломированного военного инженера, заставят служить в какой-нибудь коммуне… А мне бы хотелось остаться… вне, понимаете? Я надеюсь только… На вашу дружбу, Соня…

— Ах, Юра… — сказала она грустно. — К жизни надо философски подходить… Это говорю вам я, София, премудрость Божия, — она улыбнулась, а Шавров начал злиться. Все в этой парочке раздражало его, и вдруг он понял, что причина этого раздражения — элементарная зависть. Они были рядом, и ничто в этом мире не страшило их, а что было у него?

— Можно служить, но внутренне оставаться свободным, я правильно понял? — спросил офицер. — Но тогда — что есть предательство?

Шавров спиной почувствовал его взгляд и вздрогнул. Едва сдержал себя, чтобы не оглянуться, не нахамить, не кинуться в драку. Слова офицера странным и непостижимым образом совпали с собственными мыслями.

— Это поступок или бездействие, — негромко и уверенно продолжал офицер, — третьего не дано.

— А мне кажется, что поступку или бездействию предшествует размышление, — задумчиво сказала девушка. — Помните? «Кто взглянул на женщину с вожделением — тот уже прелюбодействовал с нею в сердце своем». В сердце своем… — повторила она. — Согласитесь, это еще не поступок. Это только прелюдия, и Господь мудро предостерегает нас…

— Подумал — предал? — усмехнулся военный. — Хотите сказать, что тире между этими двумя глаголами можно заменить словом «значит». Подумал о предательстве — значит предал. Я не согласен.

— Как вам будет угодно, Юра… Но не кажется ли вам, что даже самые невинные мысли о предательстве способны привести к недостойному поступку? Тогда как внутренняя свобода исключает такие поступки. Большевикам можно служить с достоинством и честью. Во-первых, потому что другого правительства в России теперь уже никогда не будет, а во-вторых, потому что порядочного человека никакое правительство не заставит стать подлецом! — Она улыбнулась: — А вот и дядя, будем надеяться, что он достал билеты.

К скамейке спешил полный старик. Он размахивал толстой суковатой палкой с инкрустацией и накладной монограммой.

— Сонюшка, Юра! — кричал старик. — Оказывается, поезда не просто ходят, а даже по расписанию, и билеты я вам, представьте себе, не в скотский вагон купил, а в желтый, желтый, дети мои! Выспитесь, вымоетесь, чаю попьете и вообще — не прав сегодня великий Блок: в зеленых горькие рыдания, а в желтых — радостное пенис! — Он протянул билеты. — Состав уже подан, прошу за мной!

Шаврову тоже было пора уходить, он встал и увидел, как шагает по пустому перрону патруль — двое в шинелях. Старший — с маузером-раскладкой через плечо — настороженно посмотрел ка офицера:

— Документы…

— Извольте… — офицер протянул сложенную вчетверо бумажку.

Старший неторопливо развернул ее, тщательно разгладил и долго вчитывался.

— Из лагеря? — наконец спросил он. — За что сидели?

— Я был отправлен в лагерь «до окончания гражданской войны». Так было сформулировано в постановлении, которое — мне дали прочитать.

— За что? — настойчиво повторил старший.

— Превентивно, — усмехнулся офицер. — Мне не доверяли. Как социально-чуждому элементу.

— Улыбаться нечему, — старший вернул бумагу. — У вас? — повернулся он к старику.

— Я советский служащий, товарищ… — старик протянул удостоверение. — Это моя племянница. Мы едем… В связи со смертью ее отца, некоторым образом, моего брата… По делам наследства, если вам угодно знать…

— А он? — резко мотнул головой в сторону офицера старший патруля.

— Это… Это, видите ли, жених моей племянницы… Да! Ее отец, а мой брат благословил перед… Перед смертью этот брак, а я, Божьей милостью, все доведу до конца!

— Можете следовать, — откозырял старший и добавил, кривя улыбку: — Однако жаль…

— Что? Что, собственно? — нервно вскрикнул старик.

— Такая хорошая девушка, — сказал старший. — И за такого… Не пожалеть бы вам. — Патрульные направились к Шаврову. Всматриваясь в узкое пространство, образовавшееся между их основательными, широкими фигурами, Шавров увидел всю «белогвардейскую компанию», как мысленно окрестил он старика и его спутников, бегом удаляющихся в сторону перрона.

— Напугали вы их. — Шавров протянул старшему свои документы.

— За что орден?

— Было дело… — махнул рукой Шавров. Рассказывать почему-то не захотелось. — Как в Москве? Что хорошего?

Старший свернул справку о демобилизации, сказал с горечью:

— Что тебе сказать? Была революция, была гражданская, а теперь — нэп. Так что, товарищ Шавров, начинай новую жизнь. Мирную. Так-то вот…

— Нэп… — повторил Шавров. — Сокращение какое-то?

— Сокращение, — кивнул старший. — Всего хорошего сокращение. И увеличение. Всего плохого.

— Так нельзя, — вмешался второй патрульный. — Нэп есть временное отступление при сохранении командных…

— Заткнись, — огрызнулся старший и, бросив в угол рта папироску, продолжал: — Голод видел?

— Испытывал… — пожал плечами Шавров.

— Тогда все удавишь правильно, не как этот… — повел он глазами в сторону второго патрульного. — Нэп — это когда одни голодают, а другие — обожрались. Большевик?

— С октября девятнадцатого.

— А я — с июня восемнадцатого! И я не понимаю, за что мы клали свои жизни, если теперь снова десять тысяч наступили на горло миллионам! Бывай, краском. Смотри глупостей не наделай, нынче многие наши не выдерживают. — Он засмеялся: — Приходят на Тверскую к Елисеевскому, смотрят на витрины, а там… — он развел руки в сторону, — как при Николае Втором, Кровавом… Ну и — маузер из кобуры, крик — «за что боролись» — и пулю в висок… Так-то вот… — Патрульные откозыряли и ушли.

Звон станционного колокола отвлек Шаврова от размышлений. Нужно было спешить.

К его изумлению, никакой толчеи у Петроградского состава не было. Как в добрые времена, у подножек топтались чинные проводники в новенькой униформе, носильщики в ослепительно-белых фартуках несли чьи-то роскошные чемоданы. Проводник проверил билет, скользнул по шинели и ордену колючим взглядом и, возвращая билет, высокомерно процедил:

— Ваше-с четвертое-с… В паре с пожилым спокойным господином поедете… Так что — попра-ашу…

— Чего попросишь?

— Да уж сделайте милость, не беспокойте-с пассажира, — нахально осклабился проводник. — И вообще — вам бы, «то-оварищ», в третий, ну, в крайности — во второй класс пройти… Там — ваши. Там вам сподручнее будет. Да и нам — спокойнее…

— А если я тебя сейчас пристрелю?

— Да ну? — удивился проводник и показал свисток. — Милиция теперь вашего брата с большим плезиром в каталажку сует. Слишком уж вас много. Так что не пужайте, ваше… как вас там называть теперь… «Благородием» вроде бы и не с руки…

Шавров прошел по длинному коридору, на полу которого распласталась тщательно вычищенная дорожка, и потянул золоченую рукоять купе. Вместо ожидаемого «спокойного господина», только что обещанного контрой-проводником, он увидел недавних знакомцев: офицера и девушку.

— Простите… — Шавров приложил руку к козырьку буденовки, — я, кажется, ошибся. — Он попятился, но девушка остановила его:

— Это мы должны просить у вас прощения. Это, вероятно, ваше купе? Дядя Асик решил, что здесь меньше дует, и поселил нас сюда. А вы будете с дядей Асиком в нашем бывшем купе. Если, конечно, не возражаете, — она очаровательно улыбнулась.

— Как вам будет угодно, — вспомнил Шавров давно забытые слова и сразу же поймал взгляд офицера.

— Позвольте рекомендоваться. — Офицер встал и поклонился: — Храмов, Юрий Евгеньевич, Софья Алексеевна, моя невеста.

— Просто Соня, — снова улыбнулась девушка.

И скованность Шаврова прошла.

— Какое совпадение, — произнес он удивленно. — Я ведь тоже еду к невесте. А у вас, вероятно, свадебное путешествие?

— Пока не получается. Мой отец умер неделю назад… — помрачнела Соня. — Дядя едет с нами, чтобы устроить мои дела.

Шавров пожал протянутую руку:

— А я воевал в Крыму, теперь демобилизован вчистую…

— Я тоже… воевал, — помедлив, сказал Храмов. — С немцами. Потом меня отправили в концентрационный лагерь… Вероятно, в награду.

— Я слышал, вы объясняли патрулю, — сказал Шавров. — Все правильно, и обижаться, по-моему, не на что.

— Вы интеллигентный человек, — глухо сказал Храмов. — Кому и чему вы служите?

— Новой России. — Шавров почувствовал, что краснеет. — Старая-то — согласитесь, прогнила насквозь. Распутины и пуришкевичи, взятки и грязь. И я давил Врангеля, чтобы этого никогда больше не было, понимаете, никогда! — Шавров сжал губы. — Есть такое понятие: диктатура пролетариата. Только она одна в состоянии избавить человечество от ига капитала. И чтобы избавление пришло — я этой диктатуре служил и служить буду до смертного часа!

— Ну а волноваться-то зачем? — добродушно спросил Храмов. — Физику учили? Третий закон Ньютона помните?

— Допустим. И что?

Усмешка не сходила с губ Храмова:

— А то, к примеру, что я лично далек теперь от любого противодействия, искренне говорю. Но таких, как я, — мало. А… других-всяких — их миллионы! Не боитесь? — Он перестал улыбаться, лицо его сделалось жестким, глаза непримиримо сверлили Шаврова.

— Юра… — девушка робко дотронулась до руки офицера. — Давайте попросим чаю?

В дверь постучали, вошел проводник в белой официантской куртке, через локоть его левой руки было переброшено полотенце, в правой, на отлете — блестел поднос, на котором вызванивали стаканы в мельхиоровых подстаканниках, а на тарелках громоздились бутерброды с черной икрой и балыком.

— Все самое свежее-с, — наклонил голову проводник. — Что будет угодно господам, — он улыбнулся Храмову и Соне, — а также и вам, «товарищ», — скользнул он взглядом по Шаврову.

— Два стакана чаю и два бутерброда с икрой, — распорядился Храмов.

— Мне только чаю, — буркнул Шавров. Настроение у него снова испортилось. Он неприязненно покосился на бутерброды с икрой. Они были аппетитны, непристойно аппетитны, всем своим видом они противоречили революции. Если теперь чернели на серебряном подносе эти аккуратненькие бутербродики — зачем тогда рубили белых в Крымской степи? И кровь зачем? И смерть?

— Вот вы, Юрий Евгеньевич, давеча объясняли, что в лагере случайно оказались, а я, грешным делом, гляжу на вас и все не могу от той простой мысли отделаться, что воевали вы совсем не с немцами и не на западе… Не угадал? — Шавров едва сдерживался.

Храмов с удовольствием жевал бутерброд:

— Не распаляйтесь… Гражданская война окончилась, и нам придется привыкать друг к другу. «Бывших» в России миллионы, всех не «ликвидируешь»… Да и за что? Ну не за то же, в самом деле, что вы — из мещан, а они — дворяне?

— Не скажите… — засмеялся Шавров. — Я — дворянин, как и вы. Но в отличие от вас — сожалею об этом.

— Значит, полагаете жить одной только ненавистью?

Шавров поднялся и вышел.

В его купе было душно, «дядя Асик» тяжело храпел. Шавров разделся, лег, попытался уснуть, но не смог. Он ворочался до тех пор, пока в роскошном плафоне под потолком слабо вспыхнула электрическая лампочка и проводник глухо произнес из-за дверей:

— «Товарищ», ваша станция, просыпайтесь…

Шавров вышел на перрон. Здесь коротали невольный досуг мешочники, юрко шныряли молодые люди явно воровского обличья, величественно прохаживались сотрудники железнодорожной милиции в новенькой, с иголочки, форме. Шавров спустился по ступенькам заплеванной лестницы и оказался на привокзальной площади. Родной город был неузнаваем. Ярко светили фонари, словно на курортном гульбище дефилировала по кругу густая толпа, торговые ряды, выложенные из крашеного кирпича, в стиле «а-ля рюсс», сверкали зеркальными витринами, из шума и гама пробивалась разухабистая песенка:

Настя-Настя-Настя, Настя-Настя-Настенька, Ты уходишь, Настенька, как молодость моя…

Шавров сразу же устал, у него заболела голова, и, чтобы избавиться от всего этого великолепия, больше похожего на кошмарный сои, он свернул в боковую улицу. Лучше бы он не делал этого…

По середине улицы шестеро милиционеров с револьверами на изготовку вели человек двадцать задержанных. Шагали совсем еще молодые парни в потертой красноармейской форме — демобилизованные, как сразу же догадался Шавров. Среди них были и штатские — по внешнему виду явно блатные. Все шли понуро, нахохлившись, конвоиры покрикивали, разгоняя толпу, и показалось Шаврову, что эти многоопытные люди выполняют свою работу привычно и основательно, но ее исключительности не понимают. А может быть, и совсем напротив: именно потому, что каждый из них имел право в случае чего решать, жить или не жить арестованным, то есть обладал самой страшной властью над ними, — именно поэтому все они были так уверены в себе и спокойны. Карает суд, а решает конвойный: побежал «подопечный» — и получил пулю. И ему, мертвому, совсем безразлично — получил ли он эту пулю по приговору суда или по воле своего конвоира…

Обо всем этом думал Шавров, провожая глазами шеренги арестованных, как вдруг один из них — в тельняшке, сапогах гармошкой и кепочке-малокозырке — завопил истошно и, сбивая с ног своих товарищей, рванулся навстречу Шаврову. Ряды смешались, отчетливо и грозно защелкали взводимые курки, и разнесся по улице зычный бас начальника конвоя:

— Арестованные, ложись! Остальные — в сторону, стрелять буду! — Полыхнуло короткое пламя, толпа с воем раздалась, арестованные бросились на дорогу ничком. И только блатной в тельняшке лежал на спине.

— Му… Музыкин! — ахнул Шавров, делая шаг вперед. — Ты… почему тут… Как? — Шавров не верил своим глазам и, лихорадочно соображая, что же именно произошло с Музыкиным, еще не воспринимал страшную правду до конца, и поэтому спрашивал — торопливо и сбивчиво: — Что за ерунда на тебе? Форма, форма твоя где? Ты, Музыкин, с ума сошел, что ли? — Он подскочил к арестованному и попытался его поднять, но тут же почувствовал, как уперлось под ребро дуло револьвера.

— Не шевелись, убью на месте! — крикнул конвойный. — Пошел вперед!

— Да вы… Да ты… — захрипел Шавров, — да какое право…

— Стреляю… — холодно произнес конвойный, подталкивая Шаврова к арестованным, и тот вдруг с отчаянием увидел, что перед ним не Музыкин вовсе, а просто чем-то похожий на него совсем незнакомый парень. И Шавров понял: скажи он сейчас слово — конвойный всадит в него пулю, не задумываясь. И послушно шагнул. Люди уже встали и отряхивались, измученные, похожие на стаю бродячих собак, вдруг поднятых со своего лежбища, но вот послышалась новая команда, и колонна двинулась угрюмо и молча. Похожий на Музыкина шагал рядом, сочувственно поглядывал на враз помертвевшее лицо бывшего краскома и словно читал его мысли: пропади пропадом та подлая минута, когда взбрело ему в голову ввязаться в поганую историю…

— Напраслина, гражданин краском, эх, напраслина… — заговорил он. — Не убивал я никого, верьте мне — никого и никогда не убивал, ведь красноармеец я, такой же, как вы… — Он заплакал и взял Шаврова за руку. — Эх, командир… Чего уж теперь… Вот, возьми адрес, съезди в Палестины, сына к делу пристрой… Помоги бывшему товарищу в последний раз…

Шавров молча сунул мятый конверт в карман.

— Все же — из одной Красной Армии, — обреченно добавил арестованный, и тут же строгий конвойный развел их по краям шеренги.

Минуты через две подошли к двухэтажному дому с облупившейся штукатуркой и длинным забором с колючей проволокой поверху; начальник конвоя крикнул что-то, распахнулись тяжелые ворота, над которыми чернела вывеска «Гормилиция» и безжизненно повис вылинявший красный флаг, и вместе со всеми Шавров оказался на краю большого, мощенного булыжником двора.

— Лицом к стене, руки назад, не разговаривать!

— А ты шагай за мной, — приказал начальник конвоя Шаврову.

Вошли в здание. На пороге Шавров оглянулся: почему-то захотелось еще раз увидеть бывшего красноармейца, но среди однообразных арестантских спин тот ничем не выделялся, и Шавров не нашел его, к тому же и начальник конвоя, подтолкнув нетерпеливо, зло произнес:

— Еще увидитесь. Если верующие…

Коридор был грязноватый, замызганный, взад-вперед сновали пишбарышни с затейливыми прическами и оперативники в полувоенной форме с желтыми револьверными кобурами на офицерских ремнях. У дверей с табличкой «Начальник гормилиции» конвойный приказал сесть на скамейку, на которой уже дожидались решения своей участи две размалеванные проститутки, и, велев проходящему мимо милиционеру покараулить Шаврова, скрылся за дверьми. Милиционер с любопытством оглядел своего нечаянного поднадзорного и спросил, косясь на орден:

— Ничего, не огорчайтесь… Наш начальник человек справедливый, разберется. Где служили? У меня вот брательник в Крыму гикнулся, он в корпусе…

Шавров понял, что сейчас милиционер произнесет фамилию комкора, а ему, Шаврову, эту фамилию слышать нельзя. Никак нельзя… Ведь он забыл ее. Навсегда. Поднял глаза и встретил отчужденный презрительный взгляд:

— У вас лицо, как у учителя из моего села… Вот я и подумал: спрошу у фронтового товарища… А вы, оказывается, — милиционер поморщился и махнул рукой. Потом, посмотрев Шаврову прямо в глаза, добавив: — Я — не верю. Ошибка вышла. А может, и того хуже — помешал кой-кому товарищ комкор…

Скрипнула дверь, начальник конвоя мотнул головой:

— Заходи, — и, тщательно прикрыв за Шавровым скрипучую створку, удалился.

Шавров вошел в кабинет и увидел человека лет сорока, в штатском, чем-то неуловимо похожего на Чехова. Сходство усилилось, когда начмил водрузил на нос пенсне и предложил сесть.

— Благодарю вас. — Шавров улыбнулся.

— Чему радуетесь? — удивился начмил. — Вы пытались освободить особо опасного преступника, а за это — стенка. Документы…

Шавров протянул пачку своих справок и удостоверений, и начмил долго их изучал. Наконец он положил на стол последний листок и с сочувствием взглянул на Шаврова:

— Орден за что?

— Я со своим конармейцем взял врангелевского офицера с ценными бумагами. А этот… обознался я. Подумал — Музыкин…

— Теперь понятно…

— Что вам понятно? — не выдержал Шавров. — Что вам всем в ваших кабинетах с чаем и вареньем может быть понятно? Музыкин меня от смерти спас! Мою пулю на себя принял! — Он запнулся, наткнувшись на холодные, изучающие глаза начмила, и нерешительно закончил: — И вообще. Не верю, что красноармеец преступником стал.

— А мне твоя вера не требуется. Я только понять хочу — чего в это дерьмо полез? — Он подошел к Шаврову. — Этот бандит пятерых положил. Из-за дрянного золотого кольца. И прими совет: не суйся впредь не в свои дела, — он сел рядом с Шавровым. — Ты хоть понимаешь, что происходит? Теперь ведь не лето девятнадцатого! Теперь весна двадцать первого.

— Понимаю. Мы в девятнадцатом на фронте не для того погибали, чтобы вы теперь, в двадцать первом, всякую дрянь плодили. Ваша новая жизнь мне не нравится! Не за это я своих людей в тыл Врангеля водил, не за это мы свои жизни добровольно и сознательно революции отдали!

— А ты Врангеля живого видел? — с интересом спросил начмил.

Шавров обалдело посмотрел — не ожидал такого поворота, но ответил с гордостью:

— Видел в Севастополе. Он из своего штаба вышел — в гостинице «Кист» у них штаб размещался…

— Ну и дальше, дальше? — Начмил, словно гимназист, заинтересованный невероятной историей, схватил Шаврова за руку.

— Да ничего такого, — скромно пожал плечами Шавров, — сел в свой белый «Даймлер» и уехал. На фронт. Он каждый день на фронт ездил.

— И ты его не убил? — с искренним недоумением спросил начмил.

— Приказа не было.

— Значит, ты умеешь выполнять приказы? — Начмил встал, отчужденно взглянул на Шаврова. — Ну так вот: мы здесь, в кабинетах с вареньем, тоже умеем… Товарищем Лениным приказан нэп. Вот и нишкни! Но так как голова у тебя дурацкая — снизойду до объяснений. Первое: этот красноармеец стал бандитом, потому что молод, неустойчив, поддался трудностям. Главная же трудность в том, что многомиллионная армия больше не нужна и поэтому в большинстве своем демобилизована, почему мы и видим тебя перед собой. Второе: фабрики и заводы стоят, и обеспечить миллионы красноармейцев работой не могут. Неустойчивые безработные становятся бандитами. И убивают. Как этот… За понюх табаку. За последние три дня… — начмил взял со стола сводку, — бандиты убили шестерых обывателей и троих моих работников. Хотя мы все тут и не люди… — он потянулся к колокольчику. — Ты, Шавров, пусть молодой, но член партии, большевик. Задумайся вовремя. Мысли твои не от ума, а от истерики, поступки — того хуже… — Он позвонил, вошел начальник конвоя, остановился на пороге. — Вот что, Малахов… — начмил снял пенсне и начал тереть глаза, — проводи товарища на выход.

— «На выход» — это, стало быть, в расход? — спросил Шавров.

— На выход — это на выход, — сузил глаза начмил. — А в расход — это в расход. Не там второе дно ищешь, краском. Еще раз говорю, смотри не ошибись, — и, поняв по лицу Шаврова, что тот хочет задать какой-то вопрос, поднял руку. — Ты помолчи лучше… Допустим, ты не обознался. Допустим — этот бандит — твой Музыкин. Ну и что? Снисхождения заслуживает? Ни один преступник из наших рядов не заслуживает снисхождения. Свой организм, Шавров, надо охранять безжалостно! Иначе мы погубим революцию. Музыкина… Тьфу, этого… расстреляют, ступай…

Шавров вышел на улицу. Была совсем поздняя ночь, а может быть, и раннее утро начиналось — определить он не мог. Город растекался вокруг — неосязаемый, ускользающий, странный… Бывший родной город. В какое-то мгновение показалось, что заблудился и дороги домой не найти никогда. Стало страшно, захотелось побежать куда-то, все равно куда, лишь бы поскорее избавиться от этой пугающей темноты и крутящихся в бесовском водовороте улиц и собственных мыслей, нахлынувших болезненно и неудержимо. Музыкин, комкор, этот странный милиционер в коридоре с его спокойным «не верю», и начальник милиции с обидными подозрениями — что им всем надо, Господи… Ведь не делал подлостей, защищал справедливость, добро — и как прекрасный символ всего сущего, и конкретно, в бою. И сомнений не было. «Можно понять холопов, которые хотят стать дворянами. Нельзя понять дворян, которые стремятся стать холопами». Это о декабристах. Хлесткая пошлость, ложь. Просто материя первична, и она прижимает, давит. Не каждому дано осмыслить это притяжение и вырваться из него и понять, что дух, вторичный и производный дух, выше материи, потому что он созидает ее в ином, более высоком качестве. И потому служить нужно не чинам и орденам, а великой идее добра… «Все на земле умрет — и мать, и младость, жена изменит и покинет друг…» Такова горестная диалектика этого служения… А в чем цель? В чем награда и воздаяние и свет в конце туннеля? Неосязаемая бесконечность, фантом…

Он свернул к палисаднику двухэтажного особняка, который стоял в глубине улицы. Это был родительский дом — маленький, обшарпанный, такой родной и такой непривычный после долгой разлуки. Белесый рассвет вычернил по-весеннему прозрачные кроны старых тополей и лебединые шеи фонарных подвесов. Шавров отворил печально заскрипевшую калитку, сделал несколько шагов по тщательно выметенной дорожке и сразу же увидел на дверях сильно потемневшую медную дощечку: «Приватъ-доцентъ Шавровъ Иван Александровичъ», а чуть ниже витиевато отлитый диск звонка с глуповатой надписью: «Прошу давить перстомъ». Поколебавшись мгновение, он надавил. Прерывисто и слабо вызвонил колокольчик, послышались шаркающие шаги, щелкнул ключ в замке, и Шавров молча толкнул дверь.

— Господи, Сережа! — всплеснула мать маленькими ручками. — Почему ты не написал мне?

Кожа на лице у нее стала желтоватой, редкие волосы были гладко причесаны — по-школьному. Словно отвечая на его немой вопрос, она грустно улыбнулась:

— Два с половиной года, Сережа… не было тебя дома.

— Всего? — удивился он.

— Это вечность… Скажи, ты получил… письмо? Ты не спрашиваешь об отце, и из этого я заключаю, что письмо не дошло. Сережа… папа умер еще в январе. Я похоронила его рядом с дедом.

— Похоронила? Значит, ты была… одна? Совсем одна?

— Некому было провожать. Только родители Тани. И в день девятый. И в день сороковой.

— Прости… Он болел?

— Он тосковал, Сережа… Эта тоска убила его.

— Тоска? Убила? — ошеломленно переспросил Шавров. — О чем ты, мама? Да ведь только теперь и наступает время, когда каждый честный человек обретает крылья. Ну, хорошо, хорошо… Я понимаю, папа был слабым, врос в прошлое, но ты? Ты была рядом, почему же ты…

— Ты приехал судить меня?

— Прости… — он обнял ее и растерянно улыбнулся. — Я слишком привык к митингам и уже не умею по-другому…

— Таня только что объявилась. Я получила от нее письмо.

— Объявилась? — удивился он. — Ничего не понимаю. Где? Как?

— Теперь она живет в Москве. А ее родители по-прежнему здесь. Ты зайдешь к ним?

— Не знаю… Что она потеряла в Москве?

— Служит в суде. А писала из Петрограда, была в командировке. Вот письмо… — она протянула Шаврову сложенный вчетверо лист.

«Дорогая Людмила Михайловна! — прочитал он, от волнения едва разбирая знакомый бисерный почерк. — Я — в „Астории“, из моего окна виден памятник Николаю 1-му…» — Он взял себя в руки, стал читать дальше. — «О себе не пишу, — обыденно, неинтересно, все как всегда. Вы спрашивали о Блоке. Не буду называть источник — не хочу, чтобы мои слова выглядели бабским пересудом. Блок тяжело болен. Ничего не пишет — уже давно. Поэма „Двенадцать“ всему виной — так считают осведомленные люди, но я не берусь подтверждать это или опровергать — слишком мало я знаю…»

Шавров поднял глаза на мать:

— О чем это она? «Двенадцать» читали у нас в эскадроне, в полку, это гимн революции! — Он положил письмо на стол. — Что у вас тут происходит, мама? Ведь все так просто, в конце концов… Мы победили, начинается новая жизнь, ее нужно построить. А это… — он повел головой в сторону письма, — это вредная заумь, ей-богу!

Мать улыбнулась горько, тоскливо.

— Ах, Сережа… Блок увидел во главе красногвардейцев Христа с красным флагом, все так… Только не следовало рассказывать о своем видении, нет, не следовало. Вот и ты: «Гимн революции…» И все так поняли, или сделали вид, что поняли, ибо это удобнее, выгоднее, наконец…

— А на самом деле? — Шавров ошеломленно покачал головой.

— А на самом деле… «На спину надо б бубновый туз!» — помнишь? «Запирайте етажи, нынче будут грабежи!» — помнишь? А кто Катьку застрелил, публично, на улице, «революцьонный держа шаг»? Не надо, сынок… Повисший как тряпка плакат: «Вся власть учредительному собранию!» — символ крушения. И об этом, именно об этом написал великий сновидец. Но никто не понял.

— Но Христос, Христос!

— А это символ возмездия, Сережа… Страшные испытания впереди.

— Это паранойя… — Шавров сел и стиснул голову руками. — С ума спрыгнуть можно.

— Вот он и сошел с ума, — тихо сказала мать, — и умирает теперь…

Шавров встал и положил на стол туго перевязанную пачку денег:

— Это мое жалованье за все время службы. Тебе хватит попервости.

— Ты… уезжаешь? — Она бросила на деньги безразличный взгляд. — Я думала, мы пойдем на могилу отца. Да и к родителям Тани тебе следовало бы зайти.

— Непременно, — улыбнулся Шавров. — Непременно… и очень скоро. У меня погиб… боевой товарищ. Долг образовался, понимаешь? Совсем неотложный долг… — он поцеловал ей руку и улыбнулся. — Я прошу тебя, не нужно этих мыслей, этой мистики. Все это опосредованная безграмотность, и ты должна понимать это лучше меня. Вспомни, как говорил отец: истинное благо достигается только просвещением.

— Иногда он говорил другое… — вздохнула мать. — От просвещения все беды…

Шавров молчал, нужно было уходить — и не было сил. Долг… Кому он должен, что? Безумие… Здесь дом, мама — последнее, что осталось. Он повел взглядом по стене — серый прямоугольник фотографии: отец в сюртуке, с лихо закрученными усами, и мама, в фате с флердоранжем, оба такие молодые, такие счастливые… Он поймал взгляд матери и слабую надежду в этом взгляде и вдруг понял, что сомневается напрасно, потому что там, далеко, так далеко, что неизвестно где, все давно уже совершилось: в этот дом он больше не вернется. Никогда.

…Через трое суток, к вечеру, он прибыл в Самару и спустился к Волге, чтобы сесть на пароход — деревня, в которую он столь неожиданно для себя решился поехать, была верстах в тридцати, вверх по течению. Ему повезло: хилый колесный пароходик бывшего торгового общества «Кавказ и Меркурий» отходил через несколько минут. Опоздай он — и пришлось бы ждать сутки, а то и более: расписания не было. На всякий случай он спросил у торговца и получил иронический ответ: «Можно… Только дороги с весны текут, а от дождей и вовсе непроезжими стали. В месяц не уложишься».

— Я в поезде слышал — голод у вас… — сказал Шавров. — А ты вон рыбой свободно торгуешь?

— А ты купи, — прищурился мужик.

— Ну, давай! — удивился Шавров. — Почем?

— Одна рыбка — золотая царская десятка, — ухмыльнулся продавец. — Бумажек мне не надо, дерьмо твои бумажки, понял? Остальное сам увидишь, — мужик снова ухмыльнулся, — если глазастый…

На дебаркадере белела дореволюционная вывеска с двуглавым орлом, но флаг был советский, красный. Отдельной каюты Шаврову достать не удалось — шамкающий кассир подмигнул заговорщицки и объяснил, что в каютах следует спецгруппа по борьбе с бандитизмом, «сыскари», — уточнил он, полагая, что так Шаврову будет понятнее. Миновав оборванного матроса, который проверял билеты, Шавров вошел в общий салон, и сразу же пароход сипло загудел, и заплескали, набирая скорость, колеса. Никто не разговаривал, не пел, жующих и выпивающих тоже не было, и Шавров удивился, потому что приходилось ему и по железным дорогам ездить, и на пароходах плавать, и всегда окружали его пьющие и жующие люди, а уж выпивающие — во всяком случае… Постепенно глаза привыкли к полумраку, лица попутчиков были угрюмы, болезненны, на каждом — печать безнадежной отчужденности, и Шавров понял, что у них просто-напросто нет еды, куска хлеба ни у кого нет! Никогда прежде не доводилось ему видеть столь голодных людей, столь отчаявшихся. Он невольно придвинул к ногам свой вещевой мешок и подумал, что буханка хлеба и кусок зачерствевшей конской колбасы, которую он вез из Крыма и к которой так ни разу и не притронулся, потому что она напоминала о судьбе Сашки, — это теперь целое богатство…

Вдалеке послышался хриплый и слабый гудок, представитель бывшего «Кавказа и Меркурия» басовито ответил, и Шавров машинально посмотрел в окно. Крохотный буксир с номером вместо названия на низеньком борту тащил огромную баржу. Вся она была завалена не то дровами, не то сучковатыми обрезками стволов, и Шавров уже было совсем отвернулся, как услышал слова одного из пассажиров: «Опять насобирали… И когда этому будет конец?»

— Чему, чему «конец»? — вскинулся Шавров. — Ты о чем, отец?

— Не здешний? — угадал мужик. — Тогда потруди ноги-то… Выйди на палубу.

И Шавров вышел. Баржа плыла совсем рядом, и теперь он мог все хорошо рассмотреть. Это были не дрова. Вровень с бортами лежали покойники. Сладковатый трупный запах натек на Шаврова удушливой волной, и его замутило. Трупов он не боялся — слишком много повидал их за два года гражданской, но такое…

— Ну и как оно? — спросил кто-то сзади. Шавров оглянулся и увидел недавнего мужика. Он с любопытством вглядывался в лицо Шаврова. — Мутит тебя, красный командир? А зачем же ты нам все это устроил?

— Я? — крикнул Шавров. — Я устроил? Да как у тебя, гад, язык поворачивается мне такие слова говорить?

— А кому мне их говорить? — удивился мужик. — Им, что ли? — он посмотрел вслед уходящей барже. — Вытри рот, умник, и задумайся: жили мы здесь испокон веку, помаленьку воевали, ну и с царской властью тоже, не без этого, здесь и Разин и Пугачев не мало пошалили, да ведь в чем резон? Ну — голодали, было. Умирали — не без этого. А через кого же дадена нам вот эта напасть? Не через тебя ли? Не через твои ли устремления у бога теленка съесть?

— Иди ты… — вяло махнул рукой Шавров. Говорить не хотелось. Что он мог сказать? Что во всем виноваты совсем не большевики, а Колчак, Деникин и Врангель? Антанта? Гидра мировой контрреволюции? Он вдруг отчетливо и безысходно понял, что этого мужика и многих других такими пламенными речами, такими правильными словами не убедить. Чем тогда? Ударом клинка? Пулей? А за что?

Вернулся в салон. Ныло под ложечкой, по всему телу разлилась слабость, словно к каждой руке и ноге привязали по двухпудовой гире.

— Эй, краском, не прозевай! — крикнул матрос, пробегая по салону. — Стоим две минуты.

И Шавров снова пошел на палубу. Пароходик уже подваливал к пристани — несколько свай, а на них доски с шаткими перилами. Но не убогость причала смутила Шаврова. Было еще что-то в облике этого места — неуловимое, тревожное. И вдруг понял: нет людей. Ни одного человека! Ни одной коровы, даже кур и гусей не видео. И собак нет. И почерневшие дома, выстроившиеся в длинный нескончаемый ряд над высоким обрывом, больше похожи не то на покинутые собачьи будки, не то на кладбищенские часовни.

Перекинули трап. Шавров сошел на берег и оглянулся. Мужик стоял у фальшборта и непримиримо смотрел на Шаврова.

— Не попадайся мне лучше! — яростно крикнул он, заглушая шлепанье колес. — Я всем вам самый лютый враг, до погоста, до пятаков на глаза!

И снова Шавров ничего не ответил, хотя и подумал, что теперь простить мужика и вовсе нельзя, потому что он не просто скрытый недоброжелатель, а настоящая контра и поэтому заслуживает самой беспощадной кары. «Наверное, его нужно было сдать опергруппе, но ведь свидетелей нет?» Он удивился своему странному равнодушию, но решил, что делать ничего не станет. Пароход между тем отошел от причала и удалялся к фарватеру, мужик по-прежнему стоял у фальшборта и грозил кулаком. Шавров вышел на дорогу и начал подниматься к деревне. И снова по спине холодок: колеи были старые, заваленные, здесь давно уж никто не ездил. И над крышами домов — ни дымка… Он прошел через всю деревню — она была пуста. В тот момент, когда собирался повернуть обратно, из-за последнего домишки, притулившегося на самом краю, вывернула реденькая процессия: четверо мужиков несли гроб из плохо проструганных досок, позади шел мальчик лет восьми, скрюченная старуха выла и заламывала руки. Шавров прибавил шаг, вышел за околицу и сразу же увидел кладбище. Оно было новое — кресты еще не успели потемнеть и накрениться. Процессия направлялась именно туда. Шавров пошел медленнее: похороны его не интересовали, а расспросить проще было после окончания печального дела. Когда приблизился к зияющей яме, мужики уже деловито заколачивали крышку гроба, старуха крестилась и шептала молитву, а мальчик сидел на соседнем могильном холмике, тоскливо подперев подбородок острыми кулачками.

— Полотенец-то нет… — не то спросил, не то сказал один из мужиков, — тоды на веревках спустим, — он поплевал на руки, под гроб подвели две веревки, торопливо, с перекосом опустили в могилу и начали забрасывать землей.

— Что же вы, нехристи, земельки не дали кинуть на гробик-то? — с тоской спросила бабка, к мужики переглянулись смущенно — в самом деле забыли… ну да не выкапывать же теперь…

— Извиняй, Прокопьевна, — сказал старший. — Однако эти вредные обычаи теперь забывать надо… Все. Дело за тобой.

— Спаси вас Бог, милые. Нате, помяните христианскую душу… — Бабка протянула мужикам бутылку с мутной белесой жидкостью, они весело захмыкали и, взвалив лопаты и заступы на плечи, как винтовки, удалились.

— Кого похоронили? — спросил Шавров, чтобы завязать разговор.

— Соседку… — отозвалась бабка. — Ты кто будешь-то?

— Вот, ищу… — он протянул ей конверт, полученный от арестованного красноармейца. Бабка оказалась грамотной. Она по складам прочитала фамилию и удивленно посмотрела на Шаврова. — Это ты, милок, очень сильно опоздал… Они даже не на этим погосте. Они еще на старом. А этот… — подслеповато закатывая белки, она обвела кресты слезящимися глазами, — этот совсем недавно образовался… Коды уж мало нас здесь осталось и не было боле сил таскать на дальний погост… А ты что, с им служил, что ли? Семья до последнего ждала, уж языками едва ворочала… Сынок все твердил: вот придет папка… Вот богатство привезет. Обещал он… Живой ли?

— Мертвый. А этот чей? — Шавров посмотрел на мальчика. Тот сидел все в той же позе — равнодушный, сонный. — Как тебя звать?

— Петром… — он поднял на Шаврова глаза. — Дай поесть…

Шавров развязал мешок и протянул ему кусок хлеба и колбасы. Перехватив жадный взгляд старухи, дал и ей.

— Приблудный… — объяснила старуха, старательно заворачивая еду в грязную тряпку. — Их нынче эва сколько ходит. Может, заберешь? Все едино — помрет.

Нужно было отказаться. Твердо сказать: «нет». Здравый смысл подсказывал: возьми он этого заморыша с собой — и в жизнь, без того сложную, трудную, полную сплошных «иксов», вторгнется нечто непривычное, хлопотное, загадочное и даже опасное. Ну, добро бы этот парень был сыном расстрелянного. Тут — долг, святое дело. А этот?

— Пойдешь со мной? — спросил Шавров, втайне надеясь, что мальчишка откажется.

Но тот встал и молча уцепился за рукав шинели.

— Ладно… — решил Шавров вслух, а про себя подумал, что в Самаре парня надо будет непременно сдать в приют. Он сразу успокоился, мысли приняли другое направление: впереди была встреча с Таней. Он представил себе, как войдет в ее комнату и скажет тихо: вот мы и вместе и все позади… И она молча обнимет и наверное заплачет…

Зашли к Прокопьевне, забрали пожитки Петра.

— Что у тебя здесь? — спросил Шавров, прикидывая вес — мешок был тяжелый. — Если всякая дрянь — лучше выбрось. Устанешь.

Петр молча закинул мешок за спину. Судя по всему, мальчишка был упрям.

— Как знаешь, — с досадой произнес Шавров, уже сожалея, что решил взять Петра с собой. Сработало командирское нутро: не привык, чтобы младшие делали по-своему.

— Ну, благослови Бог, — проговорила Прокопьевна традиционные слова и перекрестилась. — Береги мальца, добрый человек. А ты — слушайся. Он тебе теперь куда ни кинь — отец.

Спустились к причалу. И вновь Шаврова ошеломило мертвое безлюдье, но уже по-иному, нежели в первый раз. Тогда он еще ожидал чего-то, надеялся и, по мере того как исчезала надежда, — успокаивался и как бы примирялся с действительностью. Теперь же пришло иное осмысление: вот был цветущий, зажиточный край, ну, пусть даже и не такой цветущий, обыкновенный, но никто здесь не умирал с голоду, люди жили столетиями, рожали детей, хоронили близких и были по-своему счастливы. И вот — все исчезло, будто и не существовало никогда; и этот новый погост, и опустевшие избы, и тишина, такая странная, гнетущая, — словно утверждали непреложно: было и прошло. Навсегда. Трудно было поверить в мерзкие олова мужика с парохода. Невозможно было принять их. Разве они совершили все это для личной выгоды, для себя? Нет! Потому что нет среди большевиков ни одного, кто извлек бы из страданий народа личную выгоду. А если и находились такие — они сразу пересекали незримый рубеж, отделяющий добро от зла и правду от неправды.

С тяжелым урчанием обтекала вода поросшие зеленью сваи, на противоположном берегу стелился низкий лесок, облака шли над водой и расползались, словно дым из паровозной трубы, и река чернела от них, покрываясь утомительной для глаза рябью…

— Что будем делать? — спросил Шавров.

— Ждать… — спокойно отозвался Петр. — Лодки здесь другой раз проходят. Течение, видите, какое? До города часа четыре…

— Что ж, подождем… — Шавров снова стал смотреть на воду. Верстах в двух, чуть в стороне от стрежня и ближе к берегу плыл какой-то странный предмет — не то широкая лодка с высоко поднятой кормой, не то плот с будкой, из-за дальнего расстояния разобрать было трудно.

— Давай-ка разожжем костер, — предложил Шавров. — С дымом. Они увидят, а когда подойдут ближе — мы их попросим причалить.

— Это как же? — удивился Петр.

— Просемафорим руками, как флажками на флоте. Слыхал про флажки?

— Не надо костра, — уверенно сказал Петр, никак не отвечая на вопрос. — К костру они не подойдут…

— Почему? — Шавров с трудом подавил раздражение. Ну что за самоуверенный и поперечный парень…

— От страха… — пожал плечами Петр.

— Слушай, — прищурился Шавров. — Все спросить хочу: сколько тебе лет?

— Двенадцать.

— А я думал — лет восемь… — искренне удивился Шавров, и Петр, совсем по-взрослому разводя руками, сказал:

— Усох я. С голоду.

— А кто твои родители? — спросил Шавров и, заметив, как сразу же появилась в глазах мальчишки глухая тоска, добавил смущенно: — Я хотел сказать — кем они были?

— Чего вспоминать, — отмахнулся Петр. — Давайте думать, чего делать станем. Пусто на плоту. Никого…

Это был действительно плот, с домиком-будкой и перекладиной, на которой трепыхалось под ветром нечто вроде красного одеяла. Течение сносило плот к берегу.

— Далеко уволочет, — определил Шавров. — Версты за две… Жди здесь, — он начал раздеваться.

— Я с вами, — Петр молниеносно сбросил одежду, обнаружив такие выпирающие ребра, что Шавров изумленно охнул:

— Ну и подвело же тебя… Не надо, утонешь. А я — мигом. — Он с разбегу бултыхнулся в ледяную воду и поплыл, выгребая против течения с таким расчетом, чтобы выйти на траверз плота с некоторым запасом. Оглянулся. Мальчишка присел и съежился, но упрямо не одевался. Шавров подплыл к плоту и начал толкать его к берегу. И хотя был уверен, что рассчитал верно, плот все же ткнулся в прибрежный гравий метрах в ста от причала.

— Ну вот… — Шавров отряхнулся, словно собака, — на этой штуке мы, конечно, за четыре часа до города не дойдем, но за ночь — достигнем, как считаешь?

Петр кивнул и направился к будке. Около перекладины с красным лоскутом он остановился и присел.

— На этой палке котелок висел, видите остатки костра?

Шавров потянул лоскут. Он был совсем мокрый и расползался в руках.

— Да ведь это… Знамя! — ахнул Шавров. — Наше, красное, вот и буквы нашиты, видишь?

На остатках полотнища были хорошо заметны серп и молот и часть надписи: «…единяйтесь!»

— Дядя, — позвал Петр. — Здесь мертвый сидит…

Шавров подошел к порогу будки и увидел полуразложившийся труп. Преодолев невольную дрожь, завернул полу пиджака погибшего и вытащил из внутреннего кармана слипшуюся пачку бумаг. С трудом отодрал верхнюю: это было служебное удостоверение, напечатанное блеклым фиолетовым шрифтом.

«Предъявитель сего, товарищ Идкин Александр Наумович, — прочитал вслух Шавров, — уполномочен вести борьбу с бандитизмом по всей территории Глубокского уезда…»

— Вон еще написано… — показал Петр на стену. Там покачивалась на ржавом гвозде аккуратная дощечка. Шавров снял ее. Надпись была вырезана четко и с точки зрения обращения с материалом очень профессионально, ее сделал либо столяр высокой квалификации, либо художник-гравер. «Казнен по приговору народа», — прочитал Шавров и оглянулся на убитого. Кем был этот человек, как он оказался на плоту, кто его убил и за что — оставалось только гадать. И вновь очень отчетливо, представил себе Шавров приземистую фигуру мужика с парохода и его колючие, непримиримые глаза.

— Страшная это дощечка, — сказал Петр. — Я вам потом расскажу… А этого… Похоронить надо, — деловито предложил он.

— До кладбища не донесем… — засомневался Шавров.

— И не надо, здесь могилу выкопаем.

— Руками? — усмехнулся Шавров. — Что ж… Попробуем.

Начали копать. Вначале гравий пошел легко, но на глубине земля оказалась слежавшейся, твердой и не поддавалась совсем. Шавров сорвал ноготь и выругался.

— Ладно… Документы возьмем, а его… — он посмотрел в сторону мертвеца. — Нагрузим камнями и утопим.

— Похороним, — упрямо уточнил Петр.

— Все едино, — махнул Шавров рукой. — Из земли вышли и в землю ту же возвратимся. Вода ведь по земле течет…

Труп завернули в остатки флага, завязали, в образовавшийся мешок натолкали камней. Плот вынесло на стрежень и поволокло по течению. Петр стоял на корме и сноровисто рулил доской, оструганной под весло.

— Давай… — распорядился Шавров.

Красный мешок с трудом подтащили к краю плота и столкнули в воду. Он ушел в глубину сразу и без всплеска. Шавров распрямился и посмотрел на мальчика.

— Что же вы ладонь к голове не приложили? — спросил тот с упреком. — Когда убитых хоронят — военные всегда ладонь прикладывают, я сколько раз видел!

— А умерших? — Шавров попытался уйти от ответа, но из этого ничего не вышло.

— Умерших хоронят под «Вечную память», — серьезно объяснил Петр. — Если верующий был. А когда коммунист — поют «Вы жертвою пали…».

— Ты и это знаешь? — удивился Шавров, запоздало, соображая, почему же он забыл о положенном ритуале, тем более что вода приняла не просто покойника, а товарища по партии и борьбе. И тут же решил, что все сделано правильно, потому что все эти условности хороши и нужны только при стечении народа, а наедине с самим собой они лишь дурной театр, не более. Мальчик же пока усвоил только оболочку действа, она привлекает его своей показной стороной, а сути он не видит, потому что мал. Покойнику это все равно, — жестко сказал Шавров. — А мы с тобой не на митинге. Так что, чем вопросы задавать — ты лучше рули.

— Ему, конечно, все равно, — кивнул Петр. — А нам?

Смеркалось, слился с небом и водой и исчез сначала левый берег, потом правый, на плот опустилась тьма.

— Уснем? — предложил Шавров. — На вахте стоять без толку…

— Спите, — буркнул Петр. — Я не хочу.

— Ладно… — Шавров завернулся в шинель, улегся на скользкие, влажные бревна и сразу же захрапел — со свистом и всхлипыванием.

Он проснулся от голосов, они звучали совсем рядом. Плот стоял, уткнувшись в песчаный островок, намытый у самого берега, у воды переговаривались два вооруженных мужика.

— Давай лезь, не сахарный, — сипел верзила в рваном полушубке и меховом треухе. — Надо плот сюда подволочь, — привычным движением он поправил сползшую на живот кобуру, и Шавров сразу же отметил про себя, что человек этот не военный и никогда в армии не служил, но оружие носит давно.

— Сапоги у меня худые, — отнекивался второй, в грязной шинели, с винтовкой за спиной. — Да куды они денутся? Щчас прискачет Еремей — и концы-ладушки! Мущинка-то — красный офицер, соображаешь?

Шавров понимал: попытка сдвинуть плот и уплыть будет беспощадно пресечена. На таком расстоянии, да еще с двумя винтовками они все проблемы решат в тридцать секунд. И он продолжал похрапывать, надеясь, что спящих бандиты не убьют, времени на разумье — прибавится.

— Утомился, краснюк паршивый, — заметил между тем верзила. — Ишь, всхлипывает! Мальчонка его, как думаешь?

— Да хоть чей! Утопим, и вся недолга!

Шавров ощутил толчок.

— Дядя… — задышал Петр в спину. — Дядя, вы не оборачивайтесь. У вас в штанах ремень есть?

— Есть, — отозвался Шавров, уткнувшись лицом в рукав шинели. — Тебе зачем?

— Орден бы вам отвинтить… — тихо сказал мальчик. — При ордене они и разбираться не станут, я знаю.

— Откуда ты знаешь? — рассердился Шавров. — Не смогу я «незаметно». Да и стыдно это, понял? Не бойся, не станут они тебя топить, так, пугают…

— Не обо мне речь…

Шавров почувствовал, как в бок ему уперлось дуло револьвера, и охнул, не сдержавшись:

— Откуда он у тебя?

— А вы говорили — мешок тяжелый, — с плохо скрытым торжеством проговорил Петр, старательно засовывая револьвер под брючный ремень Шаврова. — Все нули на месте, так что не сомневайтесь. Он исправный…

— Эх, парень, — шепотом отозвался Шавров, едва не плача от остро вспыхнувшего чувства благодарности и уважения к этому молчаливому, болезненному мальчику, обнаружившему и силу духа, и принципы, и немалую сметку и хитрость.

— Стреляйте, — сказал Петр. — Они так и так нас не помилуют.

Но выстрелить Шавров не успел. Послышался глухой перестук, и на берег вынеслись два всадника. Одного из них Шавров узнал — это был мужик с парохода, на этот раз он выглядел воинственно, с офицерской полусаблей у пояса и маузером в деревянной кобуре через плечо.

— Да ить я его знаю! — радостно завопил он, загнав коня в воду. — Эй, ваше комиссарское благородие, пожалуйте сюда, неча спать, — для острастки он дважды пальнул из маузера. Бандиты захохотали. — Здеся мелко, мелко! — продолжал он орать. — Не бойтесь, ножки не замочите, а и замочите, дак просушить недолго. — Он визгливо, с подвывом засмеялся, остальные почтительно поддержали.

Шавров пошел первым, Петр — следом. Выбрались на берег и молча остановились перед бандитами.

— Мешочки-то бросьте, — приказал мужик и подошел к Шаврову вплотную. — За что получил, комиссар? — он ткнул пальцем в орден.

— Я не комиссар, — огрызнулся Шавров.

— Все едино, я тебя помню, ты агитировал!

— Бросьте… Я с фронта, бил белых, а вам, я вижу, все равно кого бить.

— Ага, — кивнул мужик. — Мы — за себя. И такая вот радостная новость: пароходишку того мы вместе с сыскарями утопили к чертовой матери! Взорвали. — Он с сожалением посмотрел на Шаврова. — Тебе бы их предупредить… А что — вполне мог… Так что, считай, по твоей вине… Вася, — повернулся он к долговязому, — рассыпь-ка мешочки, чего в них?

Верзила молча развязал оба мешка и высыпал содержимое на песок.

— Барахло-с, — поднял он на главаря заискивающие глаза. — Только вот две маслины-с, — он показал два револьверных патрона.

— Может, у комиссара — оружие? — подобрался главарь, и Шавров сжался: сейчас начнут потрошить, не успеть… Никак не успеть.

Петр сделал шаг вперед:

— Мои пули, дяденька… Мое барахлишко. Из моего мешка. Игрался я…

— В самом деле? — сразу успокоился главарь и насмешливо уставился на Шаврова. — Что же ты, комиссар? Воевал-воевал, а где награбленное?

Шавров молчал. Он лихорадочно соображал, как быть дальше. Решают секунды. Их можно выиграть, если револьвер — офицерский самовзвод и стреляет сразу, без предварительного взвода курка. Если же это обыкновенный солдатский наган… Шавров проклинал себя за невнимательность и расхлябанность: был же момент, мог все узнать — и не пришло в голову… А теперь? Он представил себе: первая секунда — рванул наган из-за спины. Вторая — пешие бандиты растерянно отскочили, и од их положил сразу, с первых двух выстрелов. А конные? Конные дали лошадям шенкелей — и схватка проиграна… Надо их спе шить. А как?

— Вася, — приказал главарь, — ты все же их обыщи. Бог — он береженого хранит. Им не обидно, а нам спокойно. Давай.

Вася подошел к Шаврову, запустил руку в боковой карман шинели и вытащил пачку документов покойного Идкина.

— Вот, — протянул он бумаги главарю.

Тот развернул верхнюю — удостоверение — и начал читать вслух, по складам. Дочитав, он изумленно уставился на Шаврова:

— Вона как… Наумович. Братцы, да ить это — праздник!

— Петя, — громко и нагло спросил Шавров, — как этой штукой пользоваться? Курок взводить?

— Не надо, — отозвался Петя. — Только нажимать.

— Эй, Наумович! — встревоженно крикнул главарь. — Чего нажимать? Чего взводить? Васька, я тебе как велел, олух?

Шавров ударил Ваську ногой в пах и отскочил, на ходу сбрасывая шинель. Рубчатая рукоятка легко вошла в ладонь, еще легче наган выдернулся из-за ремня. Верзила взвыл и пополз в сторону, главарь и второй с враз побелевшими лицами начали рвать застежки кобур, четвертый бандит пытался снять винтовку, но оплечный ремень был закорочен и ничего не получалось. Все это Шавров увидел замедленно, будто все плавали в глубине какого-то прозрачного бассейна. Он даже успел вполне профессионально оценить глупость обоих всадников, подумав, что в подобной ситуации надо не за оружие хвататься, а поднимать коня на дыбы, чтобы защититься его телом, а уже потом пытаться опрокинуть и смять противника.

Первым же выстрелом Шавров снял главаря. Вторым и третьим убил пеших. Следующий выстрел не достиг цели — конный бандит скрылся в прибрежных зарослях. Шавров провел рукой по взмокшему лбу и оглянулся на Петра. Мальчик стоял на том же самом месте и спокойно смотрел на убитых.

— Проверь их… — попросил Шавров и направился к главарю. Тот лежал лицом вниз, зажав в руке удостоверение Идкина. Шавров перевернул его ногой и по каким-то неуловимым, но хорошо изученным еще на фронте признакам понял: бандит жив и притворяется.

— Встать! — крикнул Шавров.

Поняв, что обман не удался, главарь заворочался и тяжело поднялся. Он был ранен в плечо.

— Давай… — Шавров вырвал у него удостоверение и спрятал в карман гимнастерки. — Иди…

— Куда это? — заволновался бандит. — Ты, это… Не вздумай! Меня вся Чека ищет! Ты меня доставляй, куда положено, и революционную законность нарушить не смей! Коммунист, поди? Ну, вот, — Шавров теснил его дулом револьвера к воде, и бандит пятился, затравленно озираясь.

— Сними маузер, и ремень, — приказал Шавров, и бандит послушно снял и то и другое.

— Мальчик! — крикнул он. — Возьми у товарища комиссара веревку и свяжи мне руки, чтобы вы спокойные были на время пути!

— Нет у нас веревки… — Петр бросил на плот последнюю подобранную винтовку.

— Как это «нет»? — заволновался главарь. — Как это может быть? Товарищ комиссар, непорядок!

— Заткнись… — холодно посоветовал Шавров. О том, чтобы взять пленного с собой, не могло быть и речи. Тогда — шлепнуть? Невозможно. Это — совсем невозможно. Это нельзя повторить. Нельзя…

— Ты, сволочь, зачем придуривался? — вяло произнес Шавров. — Думал отлежаться?

— Да ничего я такого не думал, — отмахнулся бандит. — Спрыгнул от пули — как-никак попала… — он тронул раненое плечо. — К тому же я эту дрянь… — он пнул кобуру маузера, — пеший легко открываю, а конный ни в какую!

— Я готов! — крикнул Петр. — Поехали.

Бандит шагнул в воду, зашлепал к плоту, и Шавров понял, что сейчас он выйдет на одну линию с Петром и стрелять будет поздно. Поднял револьвер, тщательно выцелил бритый затылок и плавно, как на полковом стрельбище, потянул спусковой крючок…

…Подъезжали к Москве, Шавров равнодушно смотрел в окно, за которым мелькали унылые деревеньки и раскисшие от весенней непогоды скудные крестьянские поля, и ловил себя на мысли, что окружающее становится совсем непонятным, даже враждебным, но причин этой враждебности не отыскать. Он мучился и не понимал, что с ним. Словно постарел на двадцать лет. Но из-за чего? Три года на фронте? Нет… Там было тяжело, подчас невыносимо, но там были рядом друзья, боевые товарищи, там было все понятно. Смерть отца? Что ж, жаль его, очень жаль, но что соединяло с ним в последние годы? Только неясное ощущение разлуки, неизменная человеческая привычка тосковать по своим близким вдали от них. А может быть, голод, страшный, нечеловеческий, и эти баржи, заваленные трупами, и мальчишка на верхней полке с иссушенным лицом христианского мученика — может быть, из-за этого бессонница, отчаяние и тоска? Тягучая, выматывающая тоска, от которой вянет сердце, как жухлый осенний лист, готовый вот-вот сорваться с ветки и закончить последние счеты с недолгой своей жизнью… И колеса стучат, и угадываются за этим перестуком слова и складываются в короткую фразу-приказ:

«По врагам революции, залпом…»

Но нет у фразы конца, срывается конец, словно игла с заезженной пластинки, и все начинается сначала:

«По врагам революции…»

Господи, да за что же? Не надо, нельзя… Не один он теперь.

Вспомнил: пришли в милицию, начальник — лет тридцати, в студенческой тужурке — спросил с порога:

— Есенина знаешь?

Читал.

— Такой факт: на фронт не захотел, устроился в царскосельский лазарет, санитаром. Не за так. Сборник свой — «Голубень» посвятил императрице. Может такое быть?

— Ну… не знаю, — растерялся Шавров. — Да какая разница? Он же не красногвардеец, поэт?

— А «мать моя — родина, я — большевик»? Это как? У нас каждый поэт — сначала красногвардеец, а уж потом — поэт. Я его сборник предал огню. Как чужеродный;

— Наверное, зря. Право на ошибку есть у каждого.

— Никогда! Единственно, чем утешаюсь, — светлая жизнь настает! И она родит гениев! Красногвардейцев прозы и рифмы. Каких еще мир не знал! Ладно. Какая нужда привела?

Шавров рассказал про события на плоту, и начмил возмутился: бандита надо было любой ценой доставить в город, любой ценой!

— Да зачем же это? — раздраженно спросил Шавров. — Ему так и так — пуля!

— Верно, — согласился начмил. — Только мы бы народ на площади собрали и кокнули его публично. Дано нам такое право к бандитам, захваченным с оружием в руках. А ты нас этой возможности лишил! И свел на нет всю воспитательную работу в массах!

— Воспитание масс — просвещение, — хмуро повторил Шавров слова отца. — А расстрелы — это не работа…

— А мы — работаем расстрелами, — заиграл желваками начмил. — И не стесняемся! А ты — понимай: нет у нас сейчас возможности перевоспитывать всякую-разную сволочь! Потом — очень даже может быть. А сейчас — нет!

Шавров не стал спорить — надо было определить мальчишку в приют. Это был самый лучший выход, и начмил мог помочь.

Шавров уже совсем было открыл рот, но Петр опередил.

— Дядя… — попросил он. — Возьмите меня с собой…

— Здрассте… — опешил Шавров. — Ты думаешь, я знаю, что ждет меня впереди? Каков? — посмотрел он на начмила, ища у того сочувствия.

— И я с вами не буду знать, — опустил голову Петр. — Вы меня теперь не должны бросать.

— Это почему же? — заинтересовался начмил.

— А я им… — повел головой мальчик в сторону Шаврова, — помог в трудную минуту. Револьвер дал. Мы с ним, дядя, ровно боевые товарищи теперь…

— Хитер… — покачал головой начмил. — Ишь, как поворачивает… А откуда у тебя револьвер?

— Нашел… — сказал Петр и повернулся к Шаврову: — Чего решим, дядя?

Шавров растерялся. Усыновить его, что ли? Глупость какая…

Начмил осмотрел наган:

— Нашел, говоришь… А это правда?

Петр промолчал, и Шавров решил расспросить его при случае и об этом револьвере, и о прошлой жизни вообще. Начмил между тем уже протягивал разрешение на право ношения и хранения личного оружия:

— Сомнений в твоей личности нет, владей на страх врагам революции!

…Шавров нащупал в кармане шершавую рукоятку, и сразу же впился в мозг безжалостный перестук колес:

«По врагам революции…»

— Москва, дядя… — толкнул его Петр.

— Москва, Москва! — выкрикивал замызганный проводник, вихрем проносясь по проходу. — Прибываем на Казанский вокзал!

За окном уже плыл грязный перрон, а на нем носильщики в белых фартуках и деловитые милиционеры.

Столица для Шаврова была внове… Первый раз он побывал здесь в канун 1910 года, родители взяли его с собой на балет Чайковского «Спящая красавица». Балет не понравился. Полуголые балерины, условный мир сцены, сытая публика и старички в камергерских мундирах, которые держали пари, у кого из балерин быстрее лопнет пачка. «Они скучали и не жили и мяли белые цветы…» — процитировав Шавров. «Ты просто нигилист», — раздраженно заметил отец, а мать, пытаясь примирить их, сказала: «Если бы здесь танцевала Павлова или Кшесинская — на худой конец… В Первопрестольной все второй сорт, и Сережа это почувствовал». Потом Шавров приехал в Москву уже в 19-м. Его полк отправлялся на Южный фронт. В третий раз — неделю назад. В общем, города он совсем не знал и поэтому решил не задерживаться. Отыскать Таню, выяснить отношения и сразу же отвезти мальчика к матери, в родной городок.

— Не отходи! — распорядился Шавров. — Москва хоть и деревня, но слишком большая. Если потеряешься — то навсегда!

Позже, вспоминая эту свою фразу, Шавров с болью и удивлением думал о том, что человеческое предвидение — это всего лишь запоздалое сожаление. Если бы знать, если бы вовремя понять!

— Дядя… — вдруг сказал Петр. — Помните резную дощечку? С плота?

— Помню, — удивился Шавров. — Ну и что?

— Я вам расскажу… — пообещал Петр. — Потом.

— Ладно… — Шавров не придал значения словам мальчика. Мысли были заняты предстоящим свиданием с Таней.

— Я ее с собой взял, — Петр похлопал рукой по мешку. — Тут такое дело, дядя…

И снова отмахнулся Шавров. Ему было не до Петра теперь.

— Ладно, — раздраженно сказал он. — Сядем снова в поезд, тогда расскажешь.

Вышли на привокзальную площадь. Два дворника волокли пьяного интеллигента в крахмальной рубашке с галстуком-бабочкой, рядом шла плачущая женщина со скрипичным футляром в руках. «Додик, — рыдала она. — Что ты наделал?» У лотка били беспризорника, тот давился, пытаясь проглотить украденный пирожок. Какой-то типичного вида охотнорядец душил его, приговаривая: «А вот ты у меня сейчас все сблюешь, гаденыш!» Посреди площади маршировала колонна всевобуча и пела красиво и слаженно:

Слезами залит мир безбрежный, Вся наша жизнь — тяжелый труд! Но день настанет неизбежный…

Через вокзальный фронтон тянулось алое полотнище — «Ты не имеешь права быть сытым, когда в Поволжье умирают дети!». Под ним еще одно — «Железной рукой загоним человечество к счастью!».

— Дядя, — спросил Петр, показывая на трамвайную дугу, с которой сыпались ослепительно-белые искры, — а она может убить?

— Не будешь хвататься руками — не убьет.

— Да я не дотянусь, — резонно возразил Петр.

Таня жила на Пресне, и нужно было узнать, как туда добраться. Подошли к милиционеру, и тот сочувственно объяснил, что в Москве всюду криво и далеко и поэтому, если есть деньги — проще всего взять извозчика.

— А на трамвае? — поинтересовался Шавров.

Милиционер безнадежно махнул рукой:

— К вечеру доедешь. — И пояснил: — Пересадок много. Заблудишься.

Встали в очередь на извозчика, она была длинная, но двигалась быстро, и Шавров рассчитал, что минут через десять можно будет отправиться.

— Дядя… — дернул его за руку Петр. — Вон, в дурацкой шапке следит за нами…

Шагах в пяти топтался плотный, мордастый мужчина в добротном клетчатом костюме, с тяжелым портфелем в руке. Заметив, что Шавров смотрит на него, он улыбнулся и подошел.

— Зуев, заведующий, — представился он, приподнимая кепку с помпоном. — Я случайно услыхал ваш разговор с милиционером… Вот ведь деревня чертова! — Он в сердцах сдернул с головы кепку. — «Криво, далеко!» — передразнил он. — Чухонец проклятый, никакого тебе уважения! Ну скажите на милость, пойдет порядочный человек служить в милицию? Ну вот вы, к примеру?

— У меня другие планы, — улыбнулся Шавров.

— Вот! — торжествующе воскликнул Зуев. — И потому набирают в милицию сплошную деревню! Кто же к ним еще пойдет? — Он бросил на Шаврова быстрый взгляд. — Так вы — на Пресню? Наврал мильтон, трамвай есть — прямой, без пересадки, только ходит он крайне редко, не дождетесь… Хотите со мной?

— То есть? — удивился Шавров.

— Да вот по странному совпадению мне тоже на Пресню, — объяснил Зуев, — у нас там… контора, одним словом, и я как раз жду сослуживца на авто, хочу передать ему бумаги, он с этого вокзала в командировку уезжает, фонды выбивать.

Он объяснял нервно, подробно, словно разговаривал не со случайным попутчиком, а с человеком, от которого что-то зависело. Шавров хотя и обратил на это внимание, но подумал, что Зуев просто-напросто хороший человек. Ведь не исчезли же по случаю нэпа доброта и милосердие?

— А место будет? — нерешительно спросил Шавров.

— Господи! — обрадовался Зуев. — Да о чем вы говорите! Шестиместный авто, а нас — всего-навсего! И мальчик прокатится, это же раз в жизни бывает! — Он говорил все быстрее и быстрее, словно опасался, что Шавров передумает и откажется ехать. — В общем — вы согласны, вижу по глазам. И прекрасно! Прочь сомнения — и вперед! Отречемся от старого мира, отрясем его прах с наших ног! — запел он неожиданно приятным баритоном, увлекая Шаврова на край тротуара. Там уже притормозил новенький «форд», за рулем которого восседал красавец шофер, весь упакованный в хрустящую кожу, а на заднем сиденье развалился толстяк в светлом макинтоше. — Анатолий Кузьмич! — крикнул Зуев. — Знакомьтесь, это мои новые друзья, они впервые в Москве, и мы должны им непременно помочь!

— А они нам? — без улыбки спросил Анатолий Кузьмич.

— Ну разумеется, разумеется, — снова заторопился Зуев. — А вы за фондами на ква ртал? Надеюсь, выбьете, и наше предприятие не потеряет с таким трудом обретенный ритм. Очень надеюсь, счастливого пути!

Анатолий Кузьмич кивнул и растворился в толпе. Шавров щелкнул полированной дверцей:

— Садись, Петр…

Он с некоторым недоумением подумал, что есть в этой встрече нечто странное и, наверное, надо не торопиться, а задать этому суетливому человеку какие-то вопросы и тогда уже решать, но напористая доброжелательность Зуева окончательно смутила Шаврова, и он устыдился своих «женских мыслей», как обозначил их про себя. Устыдился и тут же решил больше не думать об этом.

— А ты — к окну, к окну, — подталкивал Петра новоявленный знакомый. — И не отрывай взгляда, понял? Масса впечатлений, восторг! — Он сел рядом с шофером и дружески похлопал его по плечу. — Ну что, Зиновий, расписался со своей Наташей? — Зуев повернулся к Шаврову. — Зиновий женится, и я настоятельно советую ему убедить родителей невесты: никакой синагоги! Только наш советский загс! Скажите ему вы тоже, товарищ краском! У вас — орден, Зиновий прислушается к вам!

Шавров улыбнулся. Этот говорливый человек начинал забавлять его. На душе вдруг сделалось легко, все проблемы показались пустяками, возникло ощущение, что с этой минуты все будет очень-очень хорошо.

— Конечно, в загс! — неожиданно для себя самого произнес он и доверительно добавил: — Я ведь тоже приехал к невесте.

— Изумительно! — замахал руками Зуев. — Бетховен! Тема судьбы! Мальчик, ты почему не глядишь в окно? Ты о чем думаешь?

Петр яростно замотал головой и схватил Шаврова за рукав:

— Дядя… — он смотрел исподлобья. — Поедем на трамвае, а?

— Глупости! — рассердился Шавров. — Что это тебе взбрело?

— Действительно, — поморщился Зуев. — Что за капризы? — он улыбнулся. — Однако мы тоже были детьми? — указательный палец Зуева взлетел вверх. — Простим ребенка. А теперь посовещаемся. Нужно выбрать маршрут. Какой?

— Мы не знаем Москвы, — сказал Шавров.

— Тогда пусть выбирает наш Амфитрион. Давай, Зиновий.

— Автомедоны наши бойки… — усмехнулся Зиновий. — Неутомимы наши тройки…

— Ну, наконец-то запомнил! — всплеснул руками Зуев. — Молодец! Так какой же маршрут?

Зиновий пошел красными пятнами, и Шавров, заметив это, почему-то снова встревожился. «Интересно, — подумал он, — кто кого уличил в невежестве? Спросить? Неудобно…»

— Поедем через Мясницкую, — сказал Зиновий. — Решайте, товарищ Зуев, а то милиционер вот-вот привяжется, видите, как смотрит?

Зуев взглянул на милиционера, лучезарно улыбнулся ему и толкнул Зиновия в спину:

— Трогай…

Выехали на Домниковку, Зуев повернулся к Шаврову:

— Москва — большой и современный город, — начал он лекторским тоном, — квинтэссенция убранизма, клубок противоречий. Вот вы приехали счастья искать, а вы подумали, какой тернистый путь избрали?

— Тернистый? — удивился Шавров. — Но почему же?

— Начнем с того, что вы долго не видели свою невесту. Она молода, красива… Вывод: она любит другого.

— Вы ее не знаете… — безмятежно возразил Шавров.

— Я знаю женщин, — философски заметил Зуев. — Вы симпатичны мне, и я хотел бы по-дружески предостеречь вас. От неизбежного разочарования. Предостеречь и предложить альтернативу. Такой человек, как вы, — находка.

— Ничего не понял, — пожал плечами Шавров, — но — спасибо. — Он наклонился к Зуеву: — Скажите… Амфитрион-Автомедон? Вы нарочно?

Зуев сузил глаза:

— Вы наблюдательны… Нет. Не нарочно. Я ошибся, но самолюбие, знаете ли… Зиновий, прими мои извинения. И притормози.

Автомобиль приткнулся к обочине, Зуев вышел и остановился, держась за дверцу.

— Вот какое дело… — он в раздумье посмотрел на Шаврова. — У меня письмо, точнее — документ, который я должен передать товарищу Анисимову, вот в эту контору… — он кивнул в сторону массивных дубовых дверей, рядом с которыми была укреплена черная с золотом вывеска: «Трест вагонов-ресторанов». — Но дело в том, что секретарша товарища Анисимова — это некоторым образом моя… жена, а вчера она застала меня с… другой, и теперь мне невозможно туда идти… — Зуев смущенно улыбнулся и покосился на Петра. — Вы… не смогли бы?

— Давайте письмо. — Шавров вышел из машины.

— Вот. — Зуев торопливо достал из бокового кармана мятый конверт. — Возьмите… — он заколебался. — Документ хотя и не секретный, но очень важный, Анисимов может взъяриться. Давайте так: вы подниметесь, посмотрите. Если… Зоя дежурит — ну бог с ним — отдайте ей, а если нет — не сочтите за труд, махните из окна. — Он умильно заглянул Шаврову в глаза. — Разъяренная женщина, это, знаете ли, — не что!

Шавров вошел в подъезд и начал подниматься по закругленной лестнице. Что-то было не так. Он остановился и осмотрел конверт. «Товарищу Анисимову П. П. лично». Фиолетовые чернила. Слово «лично» дважды подчеркнуто. Конверт тщательно заклеен. «Черт возьми… — Шавров прислонился к стене. — Что он валяет дурака? Ну — поссорился, ну — из-за любовницы. Да ведь что за дело! Передал бумагу и ушел! Стоп!» Вдруг стало жарко.

«Зоя, жена… Так что же он — не знает расписания ее дежурств? И тем более, если не хочет встречаться — не мог узнать? Здесь какая-то липа…»

Он решил вернуться и объясниться с Зуевым начистоту, но услышал чьи-то голоса и понял, что стоит перед дверьми конторы. Вывеска, совершенно аналогичная нижней, свидетельствовала об этом непреложно.

Вошел и увидел за письменным столом молодого человека в строгом; черном костюме.

— Простите… — улыбнулся Шавров. — А что, Зои нет?

— Зои нет, — прищурился молодой человек. — Я вместо нее. Что вам угодно?

— Тогда я с вашего позволения пойду, а сюда поднимется товарищ Зуев, — объяснил Шавров. — Он все изложит сам.

— Минуточку, — молодой человек поднялся и подошел к Шаврову вплотную. — Что, собственно, хочет изложить товарищ… — он вопросительно взглянул на Шаврова, и тот, загипнотизированный холодными, широко расставленными глазами, пролепетал в растерянности:

— Зуев… его зовут Зуев, заведующий… У него письмо к товарищу Анисимову… — Шавров машинально протянул конверт.

— Так… — молодой человек вскрыл конверт и развернул вложенный в него лист бумаги. На лице его ровным счетом ничего не отразилось, он неторопливо направился к входным дверям, и только тут Шавров увидел, что у этих дверей стоят еще двое — в кожаных куртках. — Вот, взгляните… — сказал им молодой человек, протягивая конверт и листок. — Документы, пожалуйста… — повернулся он к Шаврову. — Мы из милиции…

Шавров хотел попросить мандат, но эти трое были абсолютно достоверны, убедительны, и каким-то шестым чувством Шавров понял, догадался, что здесь все по правде, на самом деле, а вот Зуев… Все его подозрения сразу же вспомнились и удесятерились, и он сказал с горькой иронией:

— Случайное знакомство на вокзале…

Проверка документов заняла несколько секунд, судя по всему, Шавров у работников милиции уже не вызывал сомнений.

— Дорохов… — представился молодой человек. — В конверте — пустой листок, — добавил он. — Чего он хотел? Этот Зуев?

— Если Зоя на месте — я должен уйти, а если нет — махнуть из окна рукой, — объяснил Шавров.

Дорохов переглянулся со своими.

— Открой окно и махни, — приказал он. — Оружие есть? — Шавров достал револьвер и разрешение. Дорохов сунул то и другое в карман и подмигнул успокоительно: — Чтоб ты дров не наломал… Значит, так: он сразу не войдет, сначала просунет голову…

— Откуда вы знаете? — не выдержал Шавров.

— От верблюда, — нахмурился Дорохов. — Давай…

Шавров приоткрыл окно и высунулся: Зуев нервно вышагивал вокруг лимузина и, заметив Шаврова, зло покрутил пальцем у виска.

— Скажи ему, что вышла на обед, — подсказал Дорохов.

— Обедает! — крикнул Шавров.

— Ладно. — Зуев скрылся в парадном.

— Как только он просунет голову в дверь, ты скажешь: «Анисимов пошел в секретариат, просил подождать». Анисимов рыжий…

— А зачем это?

— Тихо… — прошептал Дорохов, скрываясь за портьерой.

Дверь поползла, Зуев просунул голову и недобро посмотрел на Шаврова:

— Не ожидал от тебя… Чай вы тут пьете, что ли? Я хотел уехать. — Он не входил, зыркая по приемной настороженным взглядом.

Шавров улыбнулся.

— Анисимов сейчас придет. Я пошел?

— Анисимов? — переспросил Зуев, все еще не решаясь войти. — А как его лысина? Смешно?

— Да какой же он лысый? — возразил Шавров. — Он рыжий!

— Верно… — кивнул Зуев. — Давай конверт…

Шавров замешкался, и, заметив его растерянность Зуев попятился. И чтобы не упустить его, оперативник, дежуривший у левой створки дверей, выскочил на площадку и направил на Зуева кольт.

— Руки вверх, бросай оружие! — закричал он визгливо.

Ситуация была совсем не смешной, но этот дурацкий выкрик заставил Шаврова нервно рассмеяться. Все дальнейшее произошло в считанные секунды. Зуев неожиданно и ловко сшиб оперативника и бросился вниз по лестнице.

— Стой, назад! Стрелять буду! — Дорохов оттолкнул Шаврова и побежал следом. Загремели выстрелы.

— Черт… Внизу — никого, уйдет.

— Я пойду посмотрю… — Шавров вышел на лестничную площадку, и сразу же ударил в барабанные перепонки многократно усиленный лестничным эхом грохот револьверных выстрелов. Потом послышался животный, рвущий за душу крик и отвратительно-глухой удар рухнувшего с высоты человеческого тела. Шавров начал спускаться, оперативники обогнали его, на ходу приказав никуда не уходить, и только тут Шавров вспомнил про мальчика и про то, что тот остался внизу, в автомобиле, и не просто остался, а находился в руках бандитов полностью и безраздельно. Конечно, они могли его высадить, но, подумав так, Шавров тут же устыдился своей наивности, более похожей на укрываемую перед собственной совестью подлость. Что греха таить, только теперь, когда все произошло, окончательно понял и осознал Шавров, что мальчик ему мешал, и вроде бы та неуловимая мыслишка, которую он все время гнал от себя, не давая овеществиться, на самом деле была совершенно конкретной и состояла в том, что было бы хорошо от мальчика избавиться. И совсем не в том смысле, чтобы бросить его где-нибудь и уйти, а просто чтобы помог случай. Шавров подошел к окну и выглянул. Внизу совещались о чем-то работники милиции, автомобиля не было.

— Уехал, — крикнул старший опергруппы. — Давай спускайся, поедешь с нами.

Внизу Шавров увидел труп Зуева. «Заведующий» лежал лицом вниз, неловко подвернув левую руку под живот. В правой у наго намертво был зажат малый маузер. Шавров с трудом разжал его скрюченные пальцы и взял пистолет.

— А вот этого делать не следует… — Дорохов отобрал маузер и сунул его в карман.

— Мой верни… — попросил Шавров, протягивая руку. — С ними был мальчик… — добавил он едва слышно.

— Держи… — Дорохов отдал наган и разрешение. — Какой еще мальчик? Кровавый? — И увидев, как сразу помертвело лицо Шаврова, произнес с испугом: — Да это же из «Годунова», я пошутил, говори толком.

Выслушав рассказ, он долго молчал.

— Дохлое дело, краском. Это ведь не просто бандиты. На сегодняшний день это самые опасные преступники в Москве. И мы о них ничего не знаем. Понимаешь — ни-че-го.

Подъехал старенький полуторный «фиат». Два милиционера с оханьем и руганью швырнули труп Зуева на грязные доски и чинно сели у кабины.

— Приглашения ждешь? — Дорохов помог своим забраться в кузов. — Давай…

Шавров влез и присел на корточки. Теперь Зуев лежал лицом вверх. От былой его веселости не осталось и следа. Шавров смотрел, не в силах отвести взора, но главное заметил только через несколько секунд: пуля вошла Зуеву в переносицу, образовав третий, черно-кровавый глаз…

Улиц, по которым ехал «фиат», Шавров не видел. Тело стало непослушным, окружающее воспринималось нереально, точно сквозь зеленое бутылочное стекло. Петр исчез, пропал, и по всему было видно, что найти его будет очень и очень трудно, если вообще удастся…

Неподалеку от Страстной «фиат» свернул в переулок и остановился около двухэтажного особняка. Слева и справа темнели громады многоэтажных доходных домов. Один из них особенно выделялся своими размерами, и Шавров даже головой покачал от удивления: такого монстра он видел впервые… Вошли в особняк и поднялись на второй этаж, в кабинет. Обстановка в нем была добротная, тщательно подобранная, явно дореволюционного происхождения. Начальник — лет тридцати, в поношенном черном костюме-тройке спокойно выслушал доклад Дорохова и посмотрел на Шаврова:

— А вы что скажете?

Шавров повторил свою историю, словно заученный урок.

— В третий раз излагаю, — горько усмехнулся он.

— Ну, значит, и в последний, — подытожил начальник. — Потому что Бог троицу любит.

— Я неверующий… — хмуро возразил Шавров.

— Я — тоже, — кивнул начальник. — Дорохов, ты иди, пиши рапорт и свои предложения. Мне из МЧК звонят и из партийных органов, говорят — сам Владимир Ильич интересовался этим делом. Ты понял?

— Есть. — Дорохов ушел, и начальник снова уставился на Шаврова. Глаза у него были круглые и немигающие, как у кота.

— Краском, — начал он неторопливо, — я из твоего рассказа понял, что мои коллеги все тебе объяснили. И твои выступления про обожравшуюся часть населения я воспринимаю как детскую болезнь левизны, не более. Кто обожрался? Полпроцента, триста тысяч на круг, а мы работаем для девяноста девяти и девяти десятых процента. Это — сто шестьдесят миллионов, ощущаешь разницу? Ты человек интеллигентный, образованный, так вот, скажи: как еще оживить торговлю и экономику? Молчишь… То-то и оно. Лить помои на мероприятия партии и правительства у нас умельцев много, а вот дать программу — обоснованную и доказанную — это ни у кого не получается. И знаешь почему?

— Почему? — машинально переспросил Шавров и тут же спохватился: — Ты на меня не дави, нашел мальчика…

— Я не давлю, я разъясняю, — не смутился начальник. — А в политике ты действительно мальчик, так что не трепыхайся и слушай. Программа у нас одна, ленинская программа… Она не для дураков и истериков, она для работников. Вспомни Брестский мир. Сколько тогда вылили на нас ушатов и справа и слева. Похабный мир, ужасный мир… А где бы мы были, если бы пошли за наркомвоенделом? Есть хочешь?

— Меня Татьяна ждет. Мы будем искать Петра. Прошу понять, я не могу иначе.

Начальник встал:

— Что ты можешь, а что — нет, это мы потом проверим. А пока ты мне нужен.

— А ты мне — нет! — взъярился Шавров. — Я не преступник, и задерживать меня ты не имеешь права.

— Ты большевик, — холодно сказал начальник. — И будешь действовать в порядке партийной дисциплины. Иди за мной…

Они спустились на первый этаж и вошли в дежурную часть. Дорохов разговаривал по телефону и, заметив начальника, положил трубку.

— Циркуляр по постам дан, — доложил он. — Мальчик найдется… Он им не нужен, и по логике они его должны через два квартала выкинуть.

— А если… — начал было Шавров, но Дорохов прервал его:

— Эти люди заняты серьезным дело, я же тебе говорил. У: них нет причин для расправы с мальцом… Как зовут шофера?

— Зиновий, — вспомнил Шавров.

— Он отпустит мальчика сразу же, как опомнится. — Дорохов посмотрел на часы. — Считай — уже отпустил. Конечно, если ты им не нужен…

Что ты имеешь в виду? — вмешался начальник.

— То и имею, что Шавров понадобился им втемную, для разовой проверки ситуации в конторе…

— Вот видишь, для разовой!

— Кто знает, что им еще в голову взбредет?

— А не знаешь, так помолчи, — спокойно сказал начальник. — Мы должны знать, а уж потом слова произносить. Как-никак, мы — милиция. Иди за мной, Шавров.

Вышли на улицу. Она была совершенно пуста, только несколько дежурных извозчиков точили лясы у бокового входа. Заметив начальника, они примолкли и подтянулись.

— Тут рядом, — сказал начальник. — Пройдемся пешком.

— Куда? — Шавров уже понял, что этого человека не переспоришь, и внутренне примирился со своей новой ролью, — щепки, попавшей в круговорот событий.

— Я же сказал, — удивился начальник. — Поесть. Тут неподалеку отличная обжорка. Недорого и вкусно.

— У нэпмана? — не поверил Шавров.

— А ему выгодно наживаться не за счет цены, а за счет оборота, — объяснил экономическую сторону начальник. — Там сейчас тихо, мы поедим и спокойно поговорим, — он посмотрел на Шаврова, словно оценивая — стоит ли ему рассказывать. — Обратил внимание, как мало прохожих? То-то… Обходят наше учреждение за три версты. Тут еще и наследственность дурная. Мебель в моем кабинете помнишь? Вот… Охранное отделение в нашем здании помещалось. Если полностью, то так: «Московское отделение по охранению общественного порядка и безопасности», понял? А в чем смысл? — И, не дожидаясь вопроса, продолжал: — А в том, что они очень уж боялись так называемого «насильственного ниспровержения существующего общественного и государственного строя» и поэтому после революции пятого года ввели в добавление к приснопамятным ГЖУ еще и охранку. Только помогла она им… — он улыбнулся. — А наша задача в чем? Формулируй.

— Да уж, наверное, в том, чтобы ваше учреждение перестали обходить за три версты, — не удержался Шавров.

— Верно, — кивнул начальник. — В точку. Только не «ваше», а «наше».

— Я у вас не служу, — хмуро заметил Шавров.

— Пока, — уточнил начальник. — А что будет через час — кто знает? Мы пришли, так что — милости просим.

У входа в трактир терзал трехрядку чубатый парень лет восемнадцати — пьяный и красномордый. Под переливы гармоники старались протоптать тротуар два лихача-извозчика. На них топорщились традиционные казакины, на макушках чудом удерживались шапки с бархатным верхом, высверкивали лаковые сапоги. Лихачи словно сошли с раскрашенной литографии прошлого века.

— Ай, ай, ай, ай… — вытанцовывал один.

— Что ты, что ты, что ты… — вторил ему другой.

Холеные лошади с расчесанными челками косили глазом на своих подвыпивших хозяев. Внезапно дверь с треском распахнулась, и на тротуар вылетел спиной вперед здоровенный детина. Следом выскочил хозяин — волосы на пробор, усики с картинки, в петлице клетчатой визитки — красный флажок.

— Прибью, падло… — хозяин ткнул детину носком тщательно начищенного сапога. — Чтоб я тебя здесь больше не видел! — Он заметил начальника и согнулся в поклоне: — Егор Елисеевич, наше вам! Пообедать?

— Если не убьешь.

— Егор Елисеевич… — хозяин постучал пальцем по флажку. — Мы за революцию, вы не подумайте. А с другой стороны? Ведь озверел народ! У всех даровые деньги, все воруют, все алчут богатства! А идеалы? Вот я и говорю: забыты! Все забыто, ради чего мы им тогда дали!

— Ну и ради чего же? — осведомился Шавров, входя следом за хозяином и начальником в зал.

— И-и-и… — тоненько пропищал хозяин и всплеснул руками. — Да ради того, чтобы трудовой человек своим горбом заработанное — получил сполна! — На ходу он включил музыкальную шкатулку, и та начала вызванивать «Маруся отравилась». — А что я этого… маненько приложил, так ведь, Егор Елисеевич, оборону мы сами держим, вас стараемся не затруднять.

— Ладно, трудовой человек… Давай обедать. — Начмил проводил хозяина хмурым взглядом и добавил: — Не соврал, подлец… Рабочий он, с завода Гужона. Так сказать, наглядная издержка нэпа. — Он посмотрел на Шаврова и усмехнулся: — Не все выдерживают соблазн…

В зале никого не было. За тюлевой занавеской мутно серела улица, бесплотными тенями проплывали редкие прохожие. Примчался хозяин с двумя половыми, быстро и бесшумно расставил тарелки с едой.

— Если что — кликните… — хозяин перебросил полотенце с руки на руку и ушел.

— Как будто всю жизнь был трактирщиком, — заметил Шавров.

— Нет, — покачал головой начальник. — Прирожденный трактирщик и полотенце по-другому складывает, и кланяется иначе: уважительно, но без подобострастия. А теперь слушай меня внимательно. И ешь, — начмил подал пример, сунув в рот кусок пирога с капустой. — Вкусно, никуда не денешься… Так вот, в Москве орудует глубоко законспирированная банда. Понимаешь значение этого слова?

— Подпольная? — неуверенно произнес Шавров.

Начальник поморщился:

— Преступники все подпольные… Нет. Законспирированная. Это значит, что они применяют специальные приемы и методы, чтобы, с одной стороны, совершать преступления, а с другой — оставаться вне поля нашего зрения, понял? Что они делают? Имеют фиктивные конторы и даже умудряются подчиняться фиктивным трестам. Пример: известный тебе «Анисимов». Конторы и тресты эти содержат целую армию профессионального ворья и жулья, которые грабят станции, пакгаузы, вагоны… Ничем не брезгуют. Ворованное складируется в неустановленных местах. Вывозится и сбывается по поддельным накладным. Понимаешь, что происходит? У государства крадут и государству же продают. Это миллионные убытки! Догадываешься, почему лично товарищ Ленин проявил интерес к этому делу? Далее… Бандиты прикрываются поддельными, но внешне абсолютно достоверными документами представителей государственной власти. У них бланки, печати. Они могут подделать любую подпись — практически любого работника. Вплоть до самого Ленина и Дзержинского — такие случаи зарегистрированы. А посему эти гады в полной безопасности производят обыски, осмотры и, что самое печальное, выемки ценностей. — Начмил замолчал и долго вглядывался в лицо Шаврова. — Понял мой к тебе интерес?

Словно из-под земли перед столиком появился хозяин:

— Может, водочки? Смирновская, довоенная, слеза-с!

— Морсу, — распорядился начмил. — Слушай, Жгутиков, не произноси ты этого «с» в конце каждого слова! Ты все же рабочий…

— Э-э, вспомнили… — махнул рукой хозяин. — Я теперь и напильника не удержу-с…

Половой водрузил посередине стола графин с морсом. Бока у графина запотели, красная жидкость колыхалась за стеклом, словно жидкий рубин.

— Красота! — начальник с удовольствием отхлебнул. — Так что?

— Не понял, — отрубил Шавров, болтая ложкой в остывающем хлебове. — Зачем я вам нужен?

— Не лукавишь? — Начальник наклонился к тарелке: — Похлебка-то из рыбных пустяков, а не хуже твоей осетрины. Объясняю: у банды к тебе проявился очевидный интерес. Допускаю, что они теперь не выпустят тебя из поля своего зрения. А если так — в определенный момент они могут к тебе обратиться. А ты сообщишь нам.

— Зачем? Ерунда все это…

— Жизнь покажет, и не спорь, я ведь не учу тебя эскадрон в атаку водить. У меня опыт, чутье, интуиция… Слыхал такое слово? Ну и вот… — он улыбнулся. — Как видишь, обременять мы тебя не собираемся и — тем более — на работу к себе не зовем. — Начальник прищурился: — На всякий случай задаю вопрос: пойдешь к нам на службу? Боевые краскомы нам позарез!

— Нет, — Шавров отодвинул пустую миску и запил морсом. — За угощение спасибо, сколько с меня?

— Благодаришь и спрашиваешь — сколько? — укоризненно заметил начмил. — Бесплатно. А почему ты не хочешь к нам?

— Другие планы.

— Невеста?

Шавров отодвинул стул и поднялся:

— Я три года на фронте… Имею я право пристань обрести?

— Имеешь… — начмил тоже встал. — Желаю счастья… — Он подождал, пока хлопнула входная дверь, и подозвал хозяина. — Жгутиков, человека, который меня интересует, зовут «Зиновий». Он шофер. Лет тридцати, голубоглазый, среднего роста, узколицый, губы пухлые. Авто может быть любое, но видели его на новом «форде»…

— Егор Елисеич, — Жгутиков поправил пробор, — не сомневайтесь. Мы этот флаг не зазря носим… — он тронул флажок в петлице. — Может, мы нынче и соблазнились, но косточка у нас пролетарская, так что не обессудьте…

— Ладно, — кивнул начмил. — Изобьют тебя когда-нибудь за эту штуку, — он посмотрел на флажок. — Ты его сними. Не к месту он здесь.

— Последнее, что связывает… — серьезно сказал хозяин. — Не могу снять, уж не взыщите-с…

К концу рабочего дня фельдъегерь привез пакет из Бутырки. Таня расписалась в получении и вскрыла. Это было очередное сообщение о приведении приговора в исполнение. Член трибунала Жуков и начальник команды Дорофеев, чья подпись как всегда была неразборчива, сообщали, что «…сего числа в три часа пополуночи трое вышеозначенных осужденных к высшей мере социальной защиты расстреляны и тела их переданы для секретного погребения согласно поступившим распоряжениям. Никаких заявлений перед исполнением приговора не последовало. Смерть удостоверена врачом…». Далее следовала фамилия этого врача, Таня видела его несколько раз в трибунале, он приходил за какими-то справками. Это был пухленький мужчина лет пятидесяти, типично земского обличья, эдакий чеховский доктор, и Таня каждый раз удивлялась — как такой человек, наверное, сентиментальный и обремененный многочисленным семейством с тетями и дядями, золотушными детьми, крикливо-скандальной женой и тайной любовницей, как же он может, позевывая, прикладывать стетоскоп к груди покойника, который только мгновение назад говорил, дышал. Однажды Таня спросила об этом председателя трибунала Климова, и тот, усмехнувшись, сказал:

— Мучаетесь? Это хорошо… Тот, кто общается со смертью так близко и на «ты», как мы с вами, — тот обязан мучиться…

— Почему? — удивилась Таня.

— Солдаты в окопе тоже с ней на «ты», — объяснил Климов. — Но у солдат она хозяйка, а у нас — прислуга, поняла разницу? Мы решаем — быть или не быть, команда с революционной убежденностью исполняет наше решение, а доктор… Он, Таня, не социальное явление, а механизм, не более… Так можем ли мы требовать от него понимания и сочувствия?

Таня подшила сообщение в дело. До конца присутствия оставалось меньше пяти минут, и она начала собираться домой. Стол был завален бумагами и папками с делами. По-хорошему следовало их разобрать и спрятать в сейф, но Таня представила себе, как завтра утром весь этот ворох снова придется выгребать и рассортировывать, и махнула рукой. И сразу же вспомнила отца. «Есть профессии, — любил повторять он, — в которых все построено на аккуратности и трудолюбии. Скажем, машинист. Или шофер. Токарь, опять же… Или секретарь. Вот ты у нас в организации — секретарь. Вроде бы — технический работник. А от тебя, по сути дела, зависит все!» Таня прятала пропагандистскую литературу и листовки, протоколы, списки, а главное — она была казначеем организации большевиков, хранила партийные деньги. По сумме взносов их было не так уж много, но поступали добровольные пожертвования от отдельных представителей имущего класса, и эти, пожертвования подчас составляли десятки тысяч золотых рублей… Вспомнила: за год до революции приехала в Москву, чтобы встретиться с купцом первой гильдии Макеевым. Фабрика его находилась в ее родном городе, магазины — по всей России, а сам купец жил в особняке на Садовой, жил богато, с многочисленной прислугой, в окружении коллекций предметов искусства и старины. Принял в кабинете, подчеркнуто уважительно, велел подать чаю с вишневым пирогом и ликеру, долго расспрашивал, что говорят о нем рабочие фабрики и горожане. Потом передал чек на пятьдесят тысяч, на Лионский банк. Объяснил: деньги переведут в Москву, на подставное лицо, и их след затеряется для Охранного отделения навсегда.

— Почему вы помогаете революции? — спросила Таня. — Приближаете день, когда станете нищим?

— Значит, вы делаете революцию, чтобы обрести богатство? — непримиримо сверкнул глазами Макеев. — Нет, девушка, все значительно сложнее… Изверился я. От Рождества Христова — почти две тысячи лет, а дальше красивых разговоров дело не пошло. России нашей тысячелетие справили — под царской властью, и тоже — тюрьма, порка, нищета. Теперь вот вы, большевики… Я со многими вашими разговаривал, вот только с Ульяновым не пришлось… Говорят, до сего дня всегда было так: в обществе возникала революционная группа. Она завоевывала сторонников и совершала переворот. И тогда вместо ста человек, которые до сих пор жили хорошо, начинали блаженствовать пять тысяч. А остальные? А как гнили — так и продолжали гнить. В чем причина? Группа эта отражала интересы либо феодалов, либо буржуазии. Я читал, знаю… Расширялась социальная база хорошей жизни, но еще больше увеличивалась та же самая база жизни плохой. А вот вы, большевики, представляете самую страждущую в России группу — рабочих. И я поверил, что, взяв власть, рабочим вы дадите все. Недаром называется «диктатура пролетариата». Моя же «корысть» проста: я понял, что шаг истории неодолим. Я понял, что мой класс будет стерт с лица земли — и поделом, поделом, не подумайте, что скорблю! Я подумал — что же лучше? Уважение, признание и нищета или позорная смерть? Так-то вот, девушка… Берите чек, и Бог вам в помощь.

…Скрипнула дверь, вошел Климов. На нем было кожаное пальто и большая шоферская кепка с ушами.

— Ай-яй, — кивнул он на заваленный стол. — Авто внизу, могу подвезти.

— Сотрудники увидят, неудобно, — возразила Таня.

— Что «неудобно»? — жестко спросил Климов. — Я что, дешевые амуры развожу? С тайной стыдностью решаю половой вопрос? Вы — мой товарищ по партии и работе, я бесконечно уважаю вас и готов оказать вам любую помощь — по службе, в быту, раз уж у нас у всех он пока есть и подчас заедает… Не глупите, пошли.

Таня показала сообщение из тюрьмы. Климов прочитал и пожал плечами:

— Ну и что? Из-за чего на лице вашем мировая скорбь? — Он тщательно подколол сообщение в папку с делом и сел за стол. — Расстреляны три мерзавца. Я горжусь, что моя воля была в этом деле решающей.

— Какое-то время назад эти три, как вы изволили их назвать, «мерзавца» были нашими соратниками, — подавляя волнение, сказала Таня.

— Ах, вот откуда ветер… — с облегчением вздохнул Климов. — Ладно. Поговорим. Первое. Да, их расстреляли. За что? А за то, что эти люди, занимая в нашем хозяйственном механизме наиответственнейшие должности, с косвенным умыслом, своей безмозглостью и расхлябанностью вредили нашему делу, мешали нам. До чего дошло? Крестьяне из Калуги собрали хлеб — заметьте, сами не сытые, мягко говоря, а у них этот хлеб не только не приняли, но и сгноили! И тем обрекли на смерть еще тысячу человек! Нет уж: которые надругаются над крестьянством — им суд на месте и расстрел безоговорочно! Потому что пособник — страшнее врага!

— Значит, террор?

— Значит, так. Вопреки лицемерам и фразерам. Идет неслыханный кризис, обостряется классовая борьба, распадаются старые связи, и в этих условиях выбора у нас нет: либо мы терроризируем свергнутый класс, либо он нас. А по поводу того, что эти трое формально состояли в РКП(б), — слез не проливайте. Они как раз и есть та коммунистическая и профсоюзовская сволочь, о которой Ленин сказал, что ее нужно вешать на вонючих веревках беспощадно! Предварительно вычистив из партии — тысяч сто или двести, а еще лучше — триста?

— Не слишком ли?

— Нет. Не слишком. Я вам товарища Ленина цитирую. Разумеется, полностью эти его мысли разделяя. Хотите еще одну цитату? Точную, до запятой? «…к правительственной партии неминуемо стремятся примазаться карьеристы и проходимцы, которые заслуживают только того, чтобы их расстреливать». Это «Детская болезнь „левизны“ в коммунизме», Танечка… А глава называется «Следует ли революционерам работать в реакционных профсоюзах?». Поехали, а то бензин нынче в остром дефиците, и мотор у нас работает зазря.

— По-вашему — Ленин за расстрелы?

— В нормальной человеческой жизни расстрелов не будет. А сейчас… Задумайся мы хоть на мгновение — они зальют Россию кровью. Эх, Танечка… В белых перчатках светлое будущее не выстроишь. Тут не слезой ребенка пахнет — морем слез. Да разве есть другой путь? Скажите, если знаете…

Спустились к машине, сели, Климов долго молчал, вглядываясь во что-то неведомое за стеклом, потом произнес охрипшим голосом:

— Вы не замужем. И не были. Почему?

— Считаете, что возраст у меня уже критический? — улыбнулась Таня.

— Что вы… — Климов покраснел и отодвинулся. — Нет… Вы ответьте, и я тогда тоже… Объясню. — Он покраснел еще больше.

— Жених мой на фронте, я его жду. Если жив — придет.

— Любите его?

— Расставались — любила.

— А он… вас?

— И он меня.

— Что ж… — смущенно отвел глаза Климов. — Оно, конечно, так… Вы не думайте… Я понимаю — жених. Вот что, Таня. С работой сейчас трудно. Так вы не стесняйтесь, если что… Я помогу. Такую помощь я рассматриваю как свой партийный долг. Он большевик?

— Да.

— Ну вот! — почему-то обрадовался Климов. — Я рад… — Он взял ее за руку. — Таня… Я давно хотел вам сказать… — Климов расстегнул пальто, провел платком по взмокшей шее и повторил: — Я давно хотел вам сказать… Понимаете, я ужасно полюбил вас…

— Бог с вами, Андрей Петрович! — не то испугалась, не то удивилась Таня. — Зачем это…

— Нет, нет, — заторопился Климов. — Вы не поняли… Я далек от мысли предложить вам дореволюционный роман столоначальника с горничной… Простите, я не в том смысле, что горничная — вы…

— Но уж столоначальник — это точно вы, — улыбнулась Таня. — Не будем об этом.

— Позвольте, я договорю… Я не тороплю вас. Ничего не требую. Но прошу: присмотритесь ко мне. Не отталкивайте… Я такую, как вы, всю жизнь ждал…

— Андрей Петрович… — Таня взяла его за руку, — вот вы давеча говорили… Давайте составим обобщение по делам нашего трибунала, внесем предложения…

— Что? — Климов посмотрел на нее ошалело, потом обиженно хмыкнул и вымученно улыбнулся. — Однако… Я даже не сразу понял, о чем вы… Такой переход… — Он помолчал, снова вытер шею и добавил: — Хорошо, Таня, я подумаю. Мы приехали, вам надо выходить.

— Спасибо, Андрей Петрович, — Таня остановилась на обочине, — вы хороший человек и не торопите меня, ладно? — Она скрылась в парадном, тяжелая дверь захлопнулась с оглушающий звоном.

— Как бы их не придавило… — заметил шофер. — Каждый раз хлопает, и у меня душа замирает! Оне девушки хрупкие…

— Подслушиваешь? — с упреком осведомился Климов. — Нехорошо…

— Что же мне, уши ватой затыкать, что ли? — обиделся шофер. — У вас голос начальнический, иерихонский, я поневоле все слышу! Хорошие девушки, дай вам Бог удачи, Андрей Петрович, вы мужчины видные, красивые, с положением, а что еще нужно женщине в наши революционные дата?

— Любовь еще нужна, как ни странно, — хмуро заметил Климов, и шофер оглянулся с недоумением, потому что по интонации голоса было совершенно непонятно, шутит Климов или говорит серьезно.

А Таня в это время стояла у дверей парадного с внутренней стороны. На сетке лифта висела вечная табличка «Не работает», подниматься пешком по темной лестнице не хотелось, и Таня стояла в тамбуре просто так, ошеломленная признанием Климова и смутными мыслями о том, что нормальным их взаимоотношениям все же пришел конец и теперь надо, что называется, держать ухо востро, и не потому вовсе, что Климов будет покушаться или принуждать, не станет он этого делать, не такой он человек, а потому, что этот немногословный мужчина с волевым подбородком и цепким взглядом красивых серых глаз, безжалостный, умный, настойчивый, убежденный, был ей интересен, и, как ни странно, подумала она об этом интересе, обнаружила его в себе только теперь, после разговора в авто. «Это ты, милая, отныне начнешь его преследовать… — с иронической усмешкой подумала Таня. — Ты станешь совсем по-иному относиться к нему, ведь он нравится тебе, и ты почувствовала его слабину, потому что как иначе назвать подобное признание в подобной обстановке такого человека, как председатель трибунала Климов?»

А Шавров? Как быть с ним? Она прижалась лицом к холодному стеклу. Вечерело, по мокрой мостовой цокали подковы лошадей, запряженных в лакированную карету с ацетиленовыми фонарями. Яркий белый свет серебрил лоснящиеся спины, высверкивала медная сбруя, на дверце отчетливо чернел замысловатый след от сорванного герба. За занавесками не было видно пассажиров, но Таня подумала, что прежних владельцев в карете наверняка нет. Исчез герб, исчезли и хозяева. И откинулся на пружинном сиденье не магнат какой-нибудь, а скромный совслужащий с потертой папкой под мышкой. Кто был ничем — тот стал всем…

И слава Богу… Она начала подниматься по лестнице. Климов красивый. Перед Шавровым у него одно несомненное преимущество: он мужественен. Он — мужчина. А Шавров хотя и красив, но…

«Господи… — подумала она с болью и горечью, — но ведь Шавров любит меня! Любит исступленно, беззаветно и жертвенно! Так какое же я имею право так вот легко и бездумно от всего отказываться, обо всем забывать? Ведь у каждого, кто хоть однажды произнес три заветных слова, долг образуется. И не только перед другим человеком. Прежде всего — перед собой».

Наверху хлопнула дверь, в пролет посыпался мусор, женский голос, визгливо вибрируя, начал сыпать угрозы и проклятия.

— Подумаешь… — перекатываясь гулким эхом, отвечал спокойный бас. — Перебьетесь. Не царский режим.

Громыхнуло ведро, и все смолкло. Под ногами захрустела картофельная шелуха, и Таня брезгливо отодвинулась в сторону. На лестничной площадке стояла сухонькая женщина в некогда роскошном халате и горестно качала головой.

— Ужас, кошмар… Здесь жили нормальные, интеллигентные люди. Возможно ли было раньше, чтобы жилец высыпал помойное ведро на голову соседям? И что бы моя Дарья ругалась такими словами?

— Не огорчайтесь, — улыбнулась Таня. — Это пройдет. Люди жили в подвалах, трущобах, они не привыкли к хорошему. Но привыкнут, вот увидите…

— Вы… уверены? — с надеждой спросила женщина.

— Уверена, — кивнула Таня. — Понимаете, революция освобождает в каждом человеке здоровое начало. Все встанет на свои места.

— Дай-то Бог… — вздохнула женщина. — Вы меня обнадежили. С нами, бывшими, никто, знаете ли, не церемонится. Чуть что — и сразу норовят сдать в ЧК. Но уж если мы живем и дышим — спросить мы имеем право? Или сказать о том, что плохо?

— Имеете, — улыбнулась Таня. — Только с некоторой осторожностью. Пока все привыкнут, понимаете?

Она шагнула на следующую ступеньку и вдруг услышала из темноты:

— Таня…

— Сергей! — не увидела, но догадалась она.

Он стоял, прислонившись к стене, грязная лампочка едва освещала площадку, и поэтому лицо его было неразличимо, длинная кавалерийская шинель до пят, перехваченная ремнем, делала фигуру неузнаваемой, и только голос, красивый, чуть хрипловатый, остался прежним.

— Давно ждешь? — Она поймала себя на мысли, что смущена и, пожалуй, даже боится Шаврова, и слава Богу, что на лестнице полумрак, потому что он бы заметил ее смущение и немедленно начал выяснять — что с ней и почему. И тогда пришлось бы рассказать про Климова и про недавние неожиданные мысли по его поводу. Впрочем, такие уж неожиданные ли… — Ты ко мне?

— По-моему, тут больше никого нет, — он посмотрел по сторонам и пожал плечами. — Что с тобой? Не ждала? — Он притянул ее к себе. — Что будем делать?

— Идем… — Таня попыталась вырваться. — Извини, я должна достать ключи…

У нее дрожали пальцы, ключ прыгал и не попадал в замок, наконец двери открылись, и они оказались в коридоре огромной коммунальной квартиры. Откуда-то из-за стены доносилась знакомая мелодия: «Настя, Настя, Настя-Настя-Настенька…» Шавров удивленно хмыкнул:

— Снимаешь квартиру?

— Нет, живу по ордеру. Раньше здесь обитал адвокат, присяжный поверенный…

Только теперь увидел Шавров консоли с фарфоровыми вазами и комод с инкрустациями, на котором стоял телефонный аппарат. Чистенький старичок в ермолке и бархатном халате держал в пухлой ручке микрофон и что-то бубнил. Он бросил на Шаврова заинтересованный взгляд и ехидно произнес:

— Так… Милейшая Татьяна уже открыто приводит мужчин. Прекрасно! — Он хмыкнул в трубку и добавил: — Я не тебе, Раичка. Это я здесь. Рухнул мир, разверзлись хляби! А это я тебе, дорогая.

Шавров вопросительно взглянул на Таню. Она спокойно прошла мимо старичка и начала открывать двери своей комнаты.

— Я не договорила, — произнесла она холодно. — Раньше здесь обитал присяжный поверенный, а теперь — вполне случайные люди… Заходи.

— Естественно! — подхватил старичок. — Ес-тествен-но! Стряпчего-то в расход пустили! Кому же тут жить? Его тени или нам, случайным лишенцам, так сказать? Прошлого-то нет…

— Будущего — тоже, — безжалостно проговорила Таня. — У вас — во всяком случае. Ты долго собираешься стоять на пороге? — повернулась она к Шаврову.

— Мне интересно, — заупрямился он. — Это же — новая жизнь, а я ничего про нее не знаю. А хотелось бы…

— Товарищ понимает! — обрадовался старичок. — Товарищ хочет! Товарищ за это рубал! Скольких соизволили? Не скрывайте, этим гордиться надо, а как же? — наливаясь бешеной яростью продолжал он. — Разве без порубанных и пострелянных, как об этом поется в славной бандитской песне, возможны были бы сладкие утехи под общим одеялом? Мы господина Энгельса читали. Раичка, извини, у меня здесь принципиальный разговор. — Он повесил микрофон на рычаг и придвинулся к Шаврову вплотную. — Что же вы молчите, товарищ революционный офицер? Нечего сказать?

— Кем вы были при царе? — вдруг спросил Шавров.

— Зачем вам? — растерялся старик.

Таня хлопнула дверью. Эти бесплодные баталии давно надоели ей, но она поняла, что Шаврову все это внове, и решила не понуждать. Поймет — уйдет…

— Хочу понять, за что вы ненавидите революцию, — серьезно сказал Шавров. — Мне это очень важно.

— Нет, вы только посмотрите на него! — взвизгнул старичок. — Он хочет понять! Сначала вы терроризируете лучшую часть русского народа, а потом, на его могиле вы хотите понять! Не кощунствуйте, ибо есть божий суд, наперсник вы разврата!

— Лучшая часть народа — вы?

— Я! Трижды я! Я окончил Кембридж! Я говорю на шести новых и трех древних языках! Я говорю на иврите, ни один еврей ни в Петербурге, ни в Житомире на нем не говорит, понимаете вы это, олух царя небесного? А вы даже саблей владеете — как мясник! Э-э, да что метать перед вами бисер… Вот-ще!

Мимо продефилировала дама с подносом, на котором дымился кофейник. Она остановилась и поджала губы:

— Анастасий Гурьевич, не тратьте нервов. Этот человек ниже вас, — и величественно вплыла в одну из комнат.

— Ладно, — сказал Шавров. — Скажу вам так: вы не понимаете и не принимаете действительность справа…

— А вы — слева. Ха-ха-ха…

— Да, я сейчас понял это. И мне стало стыдно. В отличие от вас. Так что если мне придется убить вас — я сделаю это спокойно. — Он вошел в комнату.

Она была прямоугольная, длинная, как вагон. В двух высоких и узких окнах ржаво краснели крыши соседних домов.

— Наверное, здесь жила прислуга? — спросил Шавров.

— Не нравится? — усмехнулась Таня. — Здесь сушили белье.

— Скажи… Так живут все, кто делал революцию и — дрался на фронте?

— У нас нет уравниловки.

— А хоромы вы даете по уму или по должности?

— Мы стремимся к совпадению того и другого.

— И часто совпадает?

— В будущем будет совпадать чаще. Мне кажется, ты не понимаешь ситуации…

— Я усвоил арифметику революции: человечество станет свободным только через диктатуру пролетариата. Диктатура же есть безжалостное и бескомпромиссное подавление всего того, что мешает новой жизни. А то, что я увидел за эти дни, свидетельствует о другом: идет переоценка ценностей.

— Идет политический и экономический компромисс, без которого власть не удержать. Не подавлять надо, а выискивать потенциальных помощников, постарайся понять… И не сверкай глазами. Эти люди знают и умеют больше нас. И мы должны не третировать их, а учиться у них.

— Именно поэтому ты и сказала, что у Анастасия нет будущего, — усмехнулся Шавров.

— Сказала в бабском раздражении и сожалею об этом.

— А я сказал, что при необходимости убью его, и не сожалею. Нужно больше расстреливать, иначе мы погубим революцию.

— Мы расстреливаем… На моем столе ежедневно появляются комендантские акты… Но одними расстрелами не достичь ничего. Анастасий — жалкий фрондер. А настоящие враги не дремлют, можешь не сомневаться. Только за этот год зарегистрировано 337 новых издательств. Все они в явной и завуалированной форме пичкают своих читателей контрреволюцией. Питирим Сорокин, Изгоев — их много! А ты сцепился с фанфароном и дураком, не умно это, уж извини.

— Извиняю. Ты ждала меня?

— А ты?

Оба замолчали. Шавров почувствовал, что между ним и Таней возникла незримая стена отчуждения, и растерялся. Он не был готов к такому. Слишком много и слишком часто думал он об этой встрече, о том, как она произойдет и какие слова будут сказаны — как часто произносил он эти слова вслух, и вдруг… Чужие глаза, чужое лицо, холодный, напряженный, нет — раздраженный голос… Неужели все, как в той дурацкой вагонной песенке?

— Рубал юнкеров я за правое дело, а в отдых короткий, лишь кончится бой, с тоской вспоминал твое белое тело, изгибы фигуры твоей… — горько произнес Шавров. — Это я в поезде слышал. Калеки пели. Два красноармейца…

— Вообще-то — «твоей», — поправила Таня. — Пошлая песенка.

— Правдивая, — вздохнул Шавров. — Понимаешь, Таня, бывает и так, что правда не в грамматике, а в рифме. Вот я и задаю тебе честный человеческий вопрос: у нас с тобой будет рифма?

Он произнес эти слова, и стало нестерпимо стыдно.

— Я к тому, — продолжал он деревянным голосом, — что мы не виделись два года и триста два дня, и за этот длительный период времени, так сказать, у меня лично не было ни одной женщины…

— Браво, — она зааплодировала. — Ты воздерживался на принципиальной основе…

— Да.

— Бедный мой… Сколько нерастраченных желаний, сил… Сражался, любил, терпел. Ты имеешь право на воздаяние. Начнем прямо сейчас?

— Таня…

— Что «Таня»? Ты зачем сюда явился? Долг получить? Так ведь я тебе ничего не должна, не кажется ли тебе?

— Я люблю тебя… — он безнадежно махнул рукой и пошл к дверям.

— Ах, «люблю»… — протянула она и сразу же сникла, потому что поняла: злости больше нет. — Люблю… — повторила она уже совсем по-другому — задумчиво и печально. — Сережа… Тысяча дней прошла как тысяча лет… Мы стали совсем другими, неужели не чувствуешь? А ты хочешь начать сначала, как будто это лента в синематографе оборвалась и ее склеили за одну минуту…

— Ответь прямо: не любишь больше? У тебя другой?

В дверь постучали, просунулась голова Анастасия, он обвел комнату изучающим взглядом, надолго задержав его на смятой кровати. Понимающе осклабившись, Анастасий проворковал:

— Тысяча извинений, если невольно прервал поток наслаждения. Мадам, вам телефонируют. Голос — вне конкуренции. Мазини. — И Анастасий исчез.

Шавров надел буденовку.

— У меня мальчик пропал, так что не знаю, когда увидимся… — Он вышел в коридор.

— Какой мальчик, подожди, я сейчас, — она сняла микрофон с крючка.

Шавров не ответил и аккуратно прикрыл за собой входную дверь.

Он спустился по лестнице и вышел из подъезда. Вечерело, над низкими домами стояло красное зарево — наверное, за Пресненской заставой еще работал какой-то завод; шли рабочие в грязных спецовках, один задержался возле Шаврова, спросил, белозубо улыбаясь:

— С Врангелевского?

Шавров молча кивнул, разговаривать не хотелось, голова была пустая и тяжелая, и только одна мысль болезненно сверлила мозг: Таня потеряна. Безвозвратно. Навсегда.

— Какой номер у ордена-то? — продолжал спрашивать рабочий.

— Девяносто восьмой… — машинально ответил Шавров. — Зачем вам?

— Пойдем ко мне, — почтительно предложил рабочий. — Приятели соберутся, расскажешь… И вообще… — он дружелюбно улыбнулся. — Я человека с таким орденом первый раз в жизни вижу. Пойдем. И выпить найдется. Не сторонись народа, парень. Ты ведь — куда ни кинь — народный герой! А как же?

Из-за поворота вылетел черный автомобиль, резко затормозил, и сразу же из подъезда вышла Таня. На ней была непривычная для Шаврова черная куртка хромовой кожи и длинная серая юбка. Таня в этой одежде выглядела сурово, неприступно, и Шавров с отчаянием подумал, что к такой Тане ему уже никогда не найти ни дороги, ни даже тропинки.

— Подожди, друг… — Шавров подошел к автомобилю в тот момент, когда Таня усаживалась на заднее сиденье. Рядом с шофером сидел Климов.

— Познакомьтесь, — сказала Таня, и Климов, щелкнув дверцей, выбрался на тротуар. Сощурившись, он смотрел Шаврову прямо в глаза, словно хотел проникнуть в самое его нутро и оценить — чего стоит этот боевого вида командир с новеньким орденом на огромной шелковой розетке. Протянул руку, сжал:

— Климов. На работу устроился?

— Нет…

— Не тяни, не время бездельничать. — Помолчал и добавил с улыбкой: — Понравился. Таким и представлял. До встречи. — Он повернулся к Тане: — Завидую вам, братцы… Красивая вы пара!

— Только рифмы нет, — усмехнулся Шавров и, опережая недоуменный вопрос, добавил: — Она объяснит, прощайте и не взыщите за последний вопрос: куда это вы ее везете?

— Внеочередное заседание трибунала, — спокойно ответил Климов. — Будем судить взяточников из Сокольнического исполкома. Суд формальный, все яснее ясного, все четверо получат «вышку». Поехали.

— Крепко… — протянул рабочий, провожая автомобиль хмурым взглядом. — А и правильно! А то при царе взятки брали, при нашей власти берут — получается, что и разницы никакой? А и в самом деле, ты объясни — ну какая разница между царским чиновником-взяточником и совслужем, который польстился на мзду? Да никакой!

— Принципиальная… — хмуро отозвался Шавров. — Царский чиновник греб под себя и красивых слов не произносил. Была у него программа — разбогатеть любой ценой, — он и богател при полном одобрении власти. А совслуж произносит пламенные слова, а произнося, — ворует. И, значит, развращает всех вокруг себя, похабит советскую власть, гнусностью доказывает, что власть наша только на слова и обещания горазда, а по внутренней сути — такая же, как и бывшая. Все понял?

— Понял, спасибо. А теперь пойдем, и ты все это моим друзьям расскажешь. Хорошее дело сделаем. Ты не думай, у людей глаза на месте, все видят и огорчаются ужасно! А разобраться не каждый может.

— В другой раз, — улыбнулся Шавров. — Да ты теперь и сам не хуже меня разъяснишь. — Он пожал протянутую руку и ушел.

Вечер опускался над притихшей Москвой, над кривыми улочками и многоэтажными доходными домами. Многомиллионный город, в котором так легко потеряться, заблудиться, исчезнуть без следа. Где искать мальчика? И как?

Шавров выбрался из лабиринта переулков и зашагал в сторону Тверской. Подумал: без помощи недавних милицейских знакомых Петра не найти.

В дежурной части он несколько минут с любопытством прислушивался к скандалу, который разгорался между юным дежурным, мальчишкой совсем, и представительным гражданином в кожаном пальто.

— Севастьянова знаете? — строго вопрошал гражданин, с трудом сдерживая пьяную икоту.

— Так точно, — послушно кивал дежурный.

— Крохотулёва? — гражданин прикрыл рот ладонью.

— Ага.

— Кем они являются?

— Весьма ответственные и уважаемые товарищи. Вы лучше сядьте, а то упадете.

— А кем подписан доку мент и кем являюсь я?

— Подписан Крохотулевым, а являетесь вы злостным хулиганом, за что и понесете… Колтунов, проводи гражданина…

Появился Егор Елисеевич, прислушался, спросил:

— В чем дело?

— Читать не умеет ваш дежурный, — недобро усмехнулся задержанный. — Сейчас я позвоню… Не царский режим!

— Оне спьяну оправлялись в подвальное окно, — объяснил дежурный, — а когда постовой вмешался — оне постовому дали раза. Вон он, на скамеечке скучает…

— Я ответственный работник! — взвизгнул задержанный. — Дайте позвонить, хуже будет! Жандармы!

— Запри его до завтра, — распорядился Егор Елисеевич и, заметив Шаврова, добавил: — Зайдешь?

В кабинете Шавров спросил:

— У этого гада наверняка сильные защитники. Не боитесь?

— Боимся, — усмехнулся начальник. — Но дело-то надо делать? Ладно. Парня твоего ищут, кое-какие наметки уже есть. Жду сведений. А пока можем попить чаю; — Егор Елисеевич вытащил из тумбы два хрустальных стакана в серебряных подстаканниках и наполнил их темно-коричневым чаем из замысловатого сосуда в виде гуся. Заметив удивленный взгляд Шаврова, объяснил: — Жандармское наследство… Говорят, самому Зубатову принадлежал. Слыхал о таком?

— Нет. — Шавров с удовольствием отхлебнул из стакана. — Приторный… Сахарин?

— Он… А Зубатов был начальником Охранного отделения. От других отличался талантом и инициативой. Власть запрещала рабочие сообщества, разгоняла их — без особого успеха, впрочем. Так вот, Зубатов сообразил, что гораздо выгоднее не запрещать, а поощрять деятельность этих сообществ, только в нужном правительству направлении, понял?

— Нет.

— А все просто. Полковник внедрял в среду рабочих своих людей, и те вели куда надо. Вроде бы и по рабочей тропке, а в то же время — и нет! Успех превзошел все ожидания. Зубатов практически держал под контролем всю рабочую Москву. А кончилось печально. Для него. Власть — она новшеств, начинаний всяких не любит. Мало ли что… Зачем фигли-мигли разные, когда есть проверенный и надежный кулак? Чуть что — и в рыло! Сгноили полковника. Слишком он был прогрессивным для царского режима. Ты женат?

— Нет… Невеста у меня.

— Что, поссорился?

— Как сказать…

— Ладно. Вон диван, сортир налево по коридору. Ложись и спи. Если будут новости — разбудим.

Начальник ушел. Шавров взгромоздился на диван и долго ворочался, пытаясь заснуть. Откуда-то снизу доносился тяжелый грохот — кто-то колотил ногами в дверь, визгливый мужской голос сыпал угрозы и проклятия, и Шавров догадался, что это буйствует недавний «ответственный», и, уже совсем засыпая, решил утром сосчитать, сколько мерзавцев было раньше и сколько их стало теперь — в абсолютных цифрах, для выявления тенденции, И огорчился невыполнимостью задачи. Странно… Затухающий маятник царизма плодил всякую сволочь в изобилии. Но мы? Ведь мы только набираем ход! Мы рвемся вперед с ошеломляющей скоростью, которая нарастает с каждым днем и часом. Откуда же у нас, откуда, Господи… — Он провалился в темноту, которая тут же превратилась в расплывчатый белесый сумрак, из которого вышел Певзнер в бархатной толстовке со сверкающими орденами в два ряда и, торжественно сообщив, что назначен главным врачом-санатором республики, добавил что-то неразборчивое про чистку. Смутно догадываясь, о чем хотел сказать Певзнер, Шавров желчно спросил, за что получены боевые ордена. И услышав, что «за мирный труд», яростно выкрикнул, что не желает заниматься таким трудом. «А вам никто и не предлагает, — спесиво-презрительно заметил Певзнер. — И вообще — вас никто и ни о чем не спрашивает».

Шавров проснулся. Его тряс за плечо молоденький дежурный. Ошеломленный мерзостным сном, Шавров не сразу понял, что от него хочет этот парень, и вдруг услышал:

— Спрашивают, спрашивают вас, проснитесь!

— Кто, кто? — забубнил Шавров, протирая глаза. — Зачем?

— Это я, Сережа…

Он увидел Таню. Она стояла на пороге в той же куртке и юбке, в руках у нее был белый узелок.

— Я принесла тебе поесть… — Она торопливо начала развязывать узелок и раскладывать на столе бутерброды, сложенные из двух кусков хлеба каждый. — С колбасой, — улыбнулась она. — Ты когда ее ел в последний раз?

Дежурный улыбнулся понимающе и ушел.

— Ты как меня нашла?

— Ты собирался искать мальчика, и я подумала…

— Догадливая… Откуда колбаса? Климов дал?

— Хочешь обидеть?

— Просто спрашиваю…

— Мальчика нашли?

— Нет. Климов предлагал замуж?

— Нет.

— Он тебя любит?

— Имеет значение — люблю ли я его.

— И что же?

— Где ты собираешься жить? Работать?

— Зовут сюда… Только я — настрелялся… А что?

— Если хочешь — Климов может помочь.

— Да я от твоего Климова «здравствуй» не приму, ты меня уже совсем в мочалку превратила, финита, опустим заслонку, будешь писать родителям — процитируй им из Фета: «Вот головы моей рука твоя коснулась, и стерла ты меня со списка бытия». Прощай.

— Прощай. — Таня аккуратно накрыла бутерброды салфеткой и вышла из кабинета.

Шавров попытался уснуть, но не смог. Долго ворочался, потом вышел в коридор и увидел Дорохова. Тот курил, стряхивая пепел на подоконник.

— Не спится?

— Никак, — вздохнул Шавров.

— Пойдем поболтаем, — предложил Дорохов.

Вернулись в кабинет начальника, и Дорохов начал рассказывать свою жизнь.

Он был из недоучившихся студентов юридического. В феврале 17-го его арестовала полиция за участие в студенческих беспорядках, в феврале же его и освободили — Временное правительство претензий к студентам не имело. Родители умерли, родных не было, он привык к своему одиночеству и даже с товарищами по работе сходился туго — пить не любил, слабости в деле не прощал, все мерил на собственный профессиональный аршин, пока еще неприменимый к остальным сотрудникам. Впрочем, сослуживцы тоже не баловали его дружбой. В подавляющем большинстве были они выходцами с московских заводских окраин, новое для себя розыскное дело осваивали туго и неохотно. И он, студент-недоучка из дворян, пусть совсем мелких, безземельных, но номинально принадлежавших к господствующему, а ныне подавляемому классу, не вызывал у них симпатии и доверия. Да и непроходящая зависть к его способностям и удачливости, конечно же, мешала и личным, и служебным отношениям. Работали с ним в паре неохотно, зная, что он резок и бескомпромиссен во всем, что касается дела, слов не ищет, рубит сплеча и учить не любит, повторяя каждый раз: «Меня в университете римскому праву обучали. Остальное я сам „превзошел“». Это просторечное словечко, звучавшее в его устах скрытой издевкой, выводило начальника из себя, он пытался повлиять на остроумца, урезонить его, но каждый раз натыкался на холодные глаза и скучающий зевок: «Я им не бонна с ридикюлем, а у нас не больница для дефективных». «Да ведь это твои товарищи! — возмущался Егор Елисеевич. — То-ва-ри-щи, понимаешь ты значение этого слова, фанфарон несчастный!» «Понимаю, — скучно кивал Дорохов. — Вот вы тоже не побочный сын Николая Второго, а слово „фанфарон“ употребляете абсолютно правильно. Вы знаете этимологию этого слова?» «А-а… — не выдерживал начальник. — Уйди. Уволю я тебя к чертовой матери. И не посмотрю, что для сыскной службы ты очевидный талант, если не гений. Ты заражен заносчивостью, самовлюбленностью и прочими пороками твоего бывшего класса. Помни: эти пороки ведут в никуда!»

— Почему ты это все рассказываешь? — удивился Шавров, решившись наконец прервать Дорохова.

— Нравишься ты мне… — усмехнулся Дорохов и вышел из кабинета.

Спустившись в дежурную часть, он открыл сейф и заменил свой кольт на маленький браунинг. Егор Елисеевич, который в это время проверял книгу учета задержанных, встал из-за стола и нахмурился:

— Опять пинкертоновщина?

— Я вам докладывал, — сухо начал Дорохов. — У Зинаиды сведения про какой-то пакгауз. А нам сейчас… — Он сделал губы трубочкой. — Сами знаете. Не то что слово — буква помочь может. И насчет мальчишки ей скажу. А вдруг?

— До утра не терпит?

— До утра только нужда терпит, Егор Елисеевич, да и то не всякая. Скажем, от пива или от кваса не терпит никак.

— Остановись, пошляк… Зинаида твоя мне не нравится.

— Вы ей собираетесь предложение сделать?

— Тьфу! — в сердцах сплюнул начальник. — Ты неисправим, Дорохов. Слушай приказ: вести себя осмотрительно, ты хотя и паршивец, но службе нашей пока еще нужен, это раз. Второе: там у подъезда Кузькин лясы с дежурными извозчиками точит, так вот, скажи ему, что я приказал тебя подстраховать. Ну а как — распорядишься сам, по ходу, так сказать… Иди.

— Есть! — повеселел Дорохов.

— Постой… — Егор Елисеевич начал тереть подбородок, что всегда означало крайнюю степень сомнений. — Помнится, у твоей Зинаиды урки зарезали сестру. Ты в архиве сыскной полиции нашел это дело? Я тебе, помнится, велел?

— Да ведь некогда… — укоризненно развел руками Дорохов. — Ну сами посудите: стану я рыться в хламе, когда у нас с вами земля под ногами горит?

— Тогда никуда не пойдешь. Непрофессионально, Дорохов… Не ожидал.

— Ан нет! Это только меня касается, моей личной безопасности, не так ли? Я ведь никого не подставляю, нет?

— Кузькин с тобой идет.

— Да ладно, товарищ начальник, — вздохнул Дорохов. — Вы с Зинаидой беседовали, ее искренность не вызвала у вас никаких сомнений. У меня тоже не вызывает. Чего же нам с вами на воду дуть?

— Ну, не знаю… — засомневался Егор Елисеевич. — Понимаешь, до сих пор мы ее ни о чем не просили, а теперь ты хочешь втянуть ее в самый стержень работы. Где встреча?

— На Ваганьковском. Десятая аллея, двадцать шагов от угла.

— Я и говорю — пинкертоновщина, и дурная! Ты неисправим!

— Так я пошел?

Егор Елисеевич вернулся к столу и вновь раскрыл книгу учета. Дорохов постоял несколько мгновений в ожидании — не продолжит ли начальник разговор, но, заметив, что тот углубился в биографии задержанных, удалился.

Кузькин и в самом деле что-то рассказывал хохочущим извозчикам.

— Поди сюда! — крикнул Дорохов зло.

Неохотно отвернувшись от благодарных слушателей, Кузькин направился к Дорохову.

— Привет! — улыбнулся он с плохо наигранным весельем. — Слыхал анекдот? Муж приходит домой, а под лампочкой, на табуретке, голый сосед стоит, за провод держится. А жена…

— Заткнись, — грубо оборвал Дорохов. — Сейчас возьмешь дежурного обдиралу, поедете на Ваганьково. Десятая аллея, направо, двадцать шагов от угла. Притворитесь пьяными, а если что — пришли «скок» обсуждать, ты «феней» владеешь, любой обдирала тоже. Осмотритесь, только внимательно, без разгильдяйства. Я буду ждать в воротах Армянского кладбища.

— О Господи… — обреченно вздохнул Кузькин. — А я, грешным делом, нынче в баню намылился, а потом — к свояченице, именины у нее сегодня… Поимей совесть, Дорохов, кончился рабочий день! Пирог ведь, а?

— Для совслужей он кончился. Разворачивайся — и вперед.

— Да ведь и мы — совслужи, — уныло возразил Кузькин, понимая, что Дорохов все равно не отвяжется и пирог свояченицы, равно как и баня, безнадежно пропали.

— Мы — лезвие меча, — хмуро сказал Дорохов. — Он, видишь ли, обоюдоострый: одна сторона — ЧК, другая — мы, милиция. Карающий меч диктатуры пролетариата. Что касается твоего рабочего дня — он в гробу кончится. Как, впрочем, у любого из нас. Не в кондитерской работаем… Давай, время теряем, я еду следом за тобой.

— Ладно… — Кузькин направился к пролеткам. — Слушай, все ты правильно объяснил, только не возьму в толк — ты-то какое отношение к диктатуре пролетариата имеешь?

— Несколько меньшее, чем Карл Маркс.

— Ты чего, серьезно? — Кузькин даже остановился.

— Вполне. Не я ее открыл, вот и вся разница. А происхождение у нас с товарищем Марксом схожее. Не хочется ехать?

— Ох как не хочется! — вырвалось у Кузькина.

— Зачем в милицию пошел?

— Так безработица!

— А ты хотел Шаляпиным?

— Да уж не сравнить… У кого ванна и теплый сортир.

— Честно говоришь, подумал?

— Каждый день думаю…

— Ну вот теперь мне понятно, почему ты «помог» взять Зуева, ну, тогда, в фиктивном тресте, где к нам этот краском с мальчиком пристал.

— Ладно, полегче…

Дорохов попробовал рессоры у экипажа. Видимо, они его удовлетворили, потому что он с нежностью провел ладонью по кожаному сиденью и барственно развалился.

— Ты — пошел к Ваганькову, — велел он извозчику. — А ты, Кузькин, пошел вон.

— Ты как… ты как с товарищем по работе! — закричал Кузькин. — Я Егору скажу! Тебе же хуже будет!

— Лучше будет, — спокойно возразил Дорохов. — И чтоб с завтрашнего дня я тебя не видел. Никогда!

Извозчик тронул с места, экипаж пошел, набирая ход. Дорохов подумал, что надо взять с собой кого-нибудь — стемнеет скоро и место глухое, ну да где наша не пропадала… Вынул браунинг, щелкнул обоймой и с удовольствием осмотрел верхний патрон. Он был словно маленький цилиндрик чистого золота… Привычно сунув пистолет под полу пиджака, в специально пришитый для этого карман-кобуру, попробовал — легко ли вынимается, и, улыбаясь, замурлыкал какой-то расхожий мотивчик. В конце переулка оглянулся. Кузькин стоял, словно побитая собака, и Дорохову почему-то стало его жалко. Он подумал, что, если доложить Егору, Кузькина выгонят, а как не доложить? Кузькин любого подведет под пулю. И вдруг совершенно простая и ясная мысль ошеломила Дорохова. Он подумал, что не выгонять надо Кузькина, а наоборот — поддержать, ободрить, подсказать, как правильно. И чем черт не шутит? Исправится парень и еще таким оперативником станет — на удивление! Дорохов уже совсем было открыл рот, чтобы велеть извозчику вернуться, но передумал. Решил — в следующий раз. Сам Кузькин на себя клепать не станет. Не дорос еще до такой сознательности. И вообще пусть подумает.

Темнело, зажглись фонари, лошадь старательно цокала по скользкой булыге. Свернули к Ваганькову, около вросшего в землю двухэтажного дома с покосившимся крыльцом Дорохов увидел женщину лет 30-ти в форменной железнодорожной тужурке. Она его тоже заметила и заторопилась в сторону кладбища. В воротах ее задержала толпа вечерних богомольцев, а может, отпевали покойника в кладбищенской церкви — Зинаида с кем-то поздоровалась, кого-то перекрестила на ходу, потом заглянула в часовню Марии Вешняковой — поправила лампаду, и вот уже ее белый платок замаячил в глубине аллеи — она шла по направлению к «Голубятне» — так окрестили мавзолей XVIII века, по странному недоразумению еще сохранившийся в глубине кладбища. У мавзолея этого и начиналась десятая аллея…

Дорохов не спешил. Излишняя торопливость могла привлечь ненужное внимание. А главное, появилось тревожное чувство, словно кто-то пристально смотрит в затылок. Дорохов даже спиной передернул, таким навязчиво-реальным было ощущение. Остановился перед входом в церковь, двери были прикрыты, но не заперты, и, поколебавшись мгновение, он снял кепку, тщательно пригладил волосы и вошел. У стены стояли крышки от гробов, сами гробы чинно выстроились в шеренгу посредине главного нефа. Лиц усопших Дорохов не увидел — только два острых подбородка. Третий гроб был как будто пустой.

— Перекреститься бы надо… — неприязненно сказал кто-то сзади. — Не в музэе…

Это был сторож — сухой, юркий, маленький, в халате, похожем на рясу, с бородой, заплетенной в косички, и седыми патлами давно не чесанных волос.

— Кого хоронят? — Дорохов решил не вступать в спор.

— Отпевали Ганюшкина-сына и безутешных родителей его… — перекрестился сторож. — А хоронить будем только родителей.

Сторож кольнул Дорохова таким ненавидящим взглядом, что тот невольно сделал шаг назад.

— Ты чего, старик? Ты здоров?

— Бог не без милости, — отозвался сторож уже спокойнее. — Я запираю, так что вам лучше уйти…

Дорохов направился к двери.

— А где же третий покойник?

— Так ведь это Ганюшкин-сын, — повторил сторож. — По кличке «Спелый»… Газету вчерашнюю читали? Известный был человек…

— Так кто же это посмел… — не сдержался Дорохов, вспомнив, что и в самом деле московские газеты сообщили на днях о расстреле главаря банды Ганюшкина. МУР не имел к этому делу отношения. Ганюшкина обезвредили сотрудники Петерса.

— Никто не посмел, нет… — смиренно произнес сторож. — Родители с горя гикнулись, а тело сынка власти не выдали, не положено, так что гробик-то — пустой.

Нужно было уходить — ждала Зинаида. Стало невыносимо тягостно — Бог знает почему, и ноги словно приросли к полу. И вдруг понял: на встречу идти нельзя. Осторожно притворил двери. Нельзя идти, это так, но с другой стороны? Не пойдешь — ничего не узнаешь. Да и чего бояться? В кармане — браунинг на боевом взводе, и силой Бог не обидел. Неужели слабее этих? Ну уж нет…

Он догнал Зинаиду в глубине аллеи, вокруг было глухо и тихо, бездонную черноту дырявили красноватые точки лампад, на деревьях скандалили кладбищенские вороны. Дорохов механически отметил это и спросил — так, на всякий случай:

— Ты никого не заметила?

— Нет, — голос у нее дрогнул. — Закурить найдется?

— Ты вроде не куришь? — подозрения Дорохова вспыхнули с новой силой. Он полез в карман за портсигаром, но рука помимо воли нащупала рукоятку браунинга.

— Ошиблись вы. Я курю, — спокойно возразила она.

Он протянул ей портсигар и чиркнул спичкой. И сразу увидел двоих — они стояли посреди аллеи. Рванул браунинг, но кто-то сзади ловко ударил по руке, и браунинг отлетел в сторону — Дорохов услышал, как пистолет звонко стукнул о чью-то плиту… И тут же его повалили на землю, начали связывать.

— Сука ты… — с ненавистью сказал он Зинаиде. — Сволочь продажная.

— Бог с вами, совсем наоборот, — возразил знакомый голос. Это был недавний церковный сторож. Остальные только сопели, лиц Дорохов рассмотреть не мог.

Сторож подошел вплотную:

— Слушай, мусор… Ты ведь понимаешь, что песенка твоя спета и жить тебе осталось несколько минут…

— Что вам… нужно? — с трудом проговорил Дорохов. Он все сразу понял: будут торговаться, орать за горло, склонять к измене. Перехитрить их, согласиться для видимости — не пятная себя изменой. — Не тяните, меня хватятся… — добавил он на всякий случай.

— Не надо, мусор… — покачал головой сторож. — Не надо. Мы не бакланы, слишком кон большой, усвой, а потому вот тебе наш сказ: будешь служить нам на манер Зинаиды. Ты — главный в работе против нас, с твоей помощью мы еще с полгода продержимся, а там ищи ветра в поле…

— Что я поимею? — перебил Дорохов.

— Торопишься, мусор, — укоризненно причмокнул сторож. — Ты не набивайся, не показывай, что смирился… Обманываешь ведь и понимаешь притом, что и мы это понимаем… Однако поспешим. Ты получишь сто тысяч. В твердых рублях, в любой валюте, золотыми десятками — как пожелаешь…

— А гарантии?

— Нерусское слово, гадкое… Скажу просто: договоримся — уйдешь отсюда и будешь жить.

— Ладно. Как встречаться станем?

— Мы тебя сами найдем. Сейчас мы тебя отпустим. Только, сам понимаешь, ты должен подписать документ… — Сторож сделал правильное ударение, и Дорохов отметил это, Сказал:

— За тобой, сволочь, не МУР ходить должен… Гнида белая… Давай, чего там подписывать?

Сторож махнул рукой, и из темноты вынырнули еще три фигуры. Двое держали под руки третьего. Он был связан, как и Дорохов.

— Возьми… — сторож протянул Дорохову нож. — Убитого мы похороним, а ножик этот с отпечатками твоих пальцев и пиджак твой с кровью сохраним. Это и будет твоя расписка. Согласен?

Сторож уже не пытался говорить просторечно. Теперь каждое слово у него сразу занимало положенное место, и Дорохов понял, что догадка об истинной сущности этого человека абсолютно верна.

Бандиты вернули его к действительности.

— Ты только не фантазируй, любезный… — процедил сторож. — За твоей спиной двое, с кольтами.

— Кто… этот человек? — спросил Дорохов и вдруг понял, что вопрос лишний, что связанного он хорошо знает и выхода больше нет…

— Выньте у него кляп, — приказал сторож. — Пикнешь — умрешь, не успев сообразить, что умираешь… — недобро пообещал он.

Кляп вынули, человек со свистом втянул воздух и заговорил, глотая слова:

— Дорохов, прости меня, дурака, прости, я это, я…

— Кузькин… — тихо сказал Дорохов. — Да как же ты… Идиот, бездарь, что же ты наделал…

— Времени больше нет, — укоризненно сказал сторож.

— Нет, — замотал головой Дорохов. — Я не стану его убивать. Все.

Сторож кивнул, Дорохову сразу же заткнули рот.

— А-а-а-а-а… — тихонько взвыл Кузькин. Он даже сейчас боялся рассердить бандитов. — Миленькие, я… я согласен! Ну не убивайте меня! Ребенок у меня, я и в МУР-то пошел сдуру, безработица ведь, семью кормить надо, я убью его, давайте финяк, крест святой — убью, и вам по гроб честью служить стану, честью, по совести, вы убедитесь, ваше высокоблагородие, помилосердуйте…

Сторож брезгливо искривил губы:

— Что ж, братец, поделаешь… Он — не хочет, а ты нам не нужен.

— Я… пойду? — Зинаиду колотил озноб.

— Зачем же… Смотри на все, до конца. — Сторож закурил. — Приступайте…

— Пером? — спросил кто-то из темноты.

— Живыми, — жестко отозвался сторож. — Когда их найдут — комиссары должны понять, что мы не шутим. Торопитесь…

Дорохова и Кузькина отнесли в сторону, за памятник. Здесь уже была приготовлена могила, а вернее — разрыта одна из старых. Обоих швырнули в яму и быстро, в пять лопат забросали землей. Потом подтянули и аккуратно поставили на место плиту.

— Подмести и набросать листьев, — распорядился сторож и, подождав, пока приказание исполнили, добавил: — Все, разбежались…

В десять часов утра Егор Елисеевич понял, что ни Дорохов, ни Кузькин на службу не придут. Он вызвал дежурного. Тот доложил, что ни вечером, ни ночью не было ни одного телефонного звонка. Помявшись, добавил:

— Там… Алевтина пришла… Ну, Кузькина, одним словом… С ребенком. Чего говорить?

— А что ты уже сказал?

— Как есть. На задании, мол, как всегда…

— Правильно. Ступай… Подожди. Скажи, что они раньше обеда не вернутся. Пусть не ждет, не положено это.

— Есть! — Дежурный ушел в сильном сомнении. Он-то лучше других знал, что выгнать Алевтину не удастся.

Егор Елисеевич послал на квартиру Зинаиды. Милиционер вернулся, доложил растерянно:

— Заперто у них. Стучался долго, показалось — кто-то есть, но все равно не открыли. Ровно кто ходил по комнате.

— Почему не вызвал дворника, не взломал двери? — рассердился Егор Елисеевич.

— А как там пусто? — парировал милиционер. — Мы в дерьме? И так про нас байки разные сочиняют…

— Какие еще байки? — думая совершенно о другом, пробурчал Егор Елисеевич.

— У соседа глаз заболел, — охотно начал милиционер. — Ну, он возьми и спроси вечером на кухне у начальника милиции, соседа своего, мол, как глаз вылечить?

— Ну? — машинально заинтересовался Егор Елисеевич.

— А начальник возьми и скажи: у меня, говорит, в прошлом годе тоже зуб болел, так я его вырвал. — Милиционер замолчал с каменным лицом.

— Иди, Распопин… — приказал Егор Елисеевич. — Рапорт напиши.

Он понимал, что даже несобранный, болтливый Кузькин никогда не позволит себе не выйти просто так, беспричинно, не говоря уже о четком, пунктуальном Дорохове… Принесли утреннюю почту. В большинстве своем это были заявления и жалобы, совершенно обыкновенные, и Егор Елисеевич в течение нескольких минут расписал их по надлежащим адресам: проверкой подобных заявлений должна была заниматься наружная милиция. Остался последний конверт… Он был без обратного адреса, а адрес назначения был выполнен из газетных букв, наклеенных гуммиарабиком — сквозь непрочную бумагу проступила грязная желтизна. Егор Елисеевич вскрыл конверт. На аккуратно вырванном листе ученической тетради чернели буквы: «Зинаида десятая аллея двадцать шагов от угла». Первое слово начиналось с маленькой буквы. Все остальные были тщательно подобраны по размеру и аккуратно вырезаны. «Загнутыми ножницами, — отметил про себя Егор Елисеевич. — Маникюрными…» Он положил листок посередине стола и встал. «Провокация? Нелепая шутка?» И вдруг все сошлось, сложилось, замкнулось. Десятая аллея, двадцать шагов от угла — об этом знали только три человека: Дорохов, Зинаида и он, начальник уголовного розыска. Дорохов на службу не явился, Зинаида двери не открыла…

Егор Елисеевич снял трубку:

— Авто к подъезду, опергруппу — на выход!

Вызвали врача и понятых, шофер включил сирену.

Надобности в ней не было — поутру Москва была пустынна, и оперативник зло и нервно ткнул шофера в шею — что за игры, в самом деле… Двое других дремали…

На кладбище толклись нищие-завсегдатаи, приводили амуницию в рабочее состояние: чем больше грязи, расхристанности — тем обильнее жалость, богаче подаяние.

— Опросите их, — приказал Егор Елисеевич, — а ты, Барабанов, со мной…

Свернули на десятую аллею, Барабанов прошелся вдоль памятников, тронул щегольские усики:

— Трава сухая, листья тоже, а подметено только вокруг этой плиты… — наклонился, провел пальцем по шву между плитой и цоколем, показал: палец стал черным от грязи.

— Ну и что? — хмурясь спросил Егор Елисеевич, впрочем, все поняв.

— А вот я проведу по соседней, — сказал Барабанов. — Сам видишь…

Здесь пыль была совершенно сухой…

— Поднимайте плиту, — распорядился Егор Елисеевич.

Подцепили двумя ломами, сдвинули. Земля под плитой была рыхлой и свежей.

— И перемешана она, — заметил Барабанов. — Копали здесь…

Показалась пола серого макинтоша. Оперативники замерли, кто-то сказал:

— Дорохов это…

Вытащили, положили около разрытой могилы. Все молчали. Доктор проделал какие-то манипуляции и наклонился к Егору Елисеевичу:

— Асфиксия… Их закопали живыми…

— Везите… — давясь сказал Егор Елисеевич. — К нам, на Гнездниковский… Опергруппа — со мной. Пройдем пешком, это рядом…

— Куда? — спросил Барабанов.

— К Зинаиде.

Убитых погрузили в автомобиль. Егор Елисеевич увидел, как бессильно свесилась рука Дорохова, сказал, сдерживая голос:

— Похороним здесь, на этом самом месте… И памятник поставим. Вечный. С золотыми буквами.

Едва автомобиль тронулся, к разрытой могиле с воем бросилась жена Кузькина. Ее схватили за руки, она кричала на одной нескончаемой ноте, и, не выдержав, Егор Елисеевич зажал уши ладонями.

— Аля, слышишь, Аля, перестань, не надо, не поможешь ты этим, никак не поможешь, — уговаривал он. — Тяжела утрата, да ведь вырастет дочка, ты ей скажешь: отец твой за Советскую республику героем умер, понимаешь ты это?

Она слушала, подвывая, и кивала, словно со всем соглашалась, но едва Егор Елисеевич замолчал, — снова сорвалась в крик:

— Да кой мне ляд в его геройстве, если детей теперь кормить нечем, если и работу эту он терпеть не мог, зачем только не ушел слабак несчастный, чего вы мне теперь слова говорите, мне теперь не слова надобны…

— Ну правильно! — подхватил Егор Елисеевич. — Тебе теперь по утрате кормильца пенсия положена и на детей тоже, ты не сомневайся, я перед наркомом внутренних дел вопрос поставлю! — Он мигнул оперативникам, те подхватили Алевтину под руки и повели.

— Считаете, что Кузькин героем помер? — подошел Барабанов.

— Считаю — не считаю, а что я вдове сказать должен? — сверкнул глазами Егор Елисеевич. — Почему спрашиваешь?

— У Кузькина на коленях — грязь! Она штаны пропитала… Здешняя грязь, кладбищенская.

— А у Дорохова?

— Чисто. Из чего я заключаю, что приснопамятный Кузькин перед смертью на коленях стоял!

— Ну, стоял не стоял — мы с тобой того не видали, — уже менее резко возразил Егор Елисеевич. — Ладно, разберемся…

— А как? Вы же наблюдательности моей не доверяете? — с обидой спросил Барабанов.

— Доверяю. Но требуется подтверждение. И я его получу…

— От кого?.. — махнул рукой Барабанов. — От Зинаиды?

— Нет. От тех, кто их убил. Ты мне верь: я получу такое подтверждение. Не для того, чтобы в случае чего пенсию у детей Кузькина отнимать. Для психологии. Для будущего нашей профессии. Все, пошли к Зинаиде.

Дверь ее комнаты взломали в присутствии дворничихи. Зинаида лежала на неразобранной кровати с аккуратно перерезанным горлом. Опасная бритва фирмы «Золлинген» с пляшущими человечками на матовом лезвии была положена на грудь.

— А кровь где? — наивно спросил кто-то из оперативников.

— Чисто сработано… — тихо сказал Барабанов. — Я пойду опрошу жильцов, только к нулю это…

— К нулю, — кивнул Егор Елисеевич. — Обходят нас, и на прямой и на поворотах обходят…

Когда вернулись в МУР, дежурный доложил:

— Ограблен пакгауз Ярославского вокзала. Сто пудов продовольствия…

— Картошка, брюква, репа? — ровным голосом спросил Егор Елисеевич. Нервы у него начали сдавать. — Что взято? Ну?

— Сахар, мясные консервы, пшеничная мука, — смутился дежурный. — На месте происшествия добыта улика: обрывок конверта с печатью лианозовской почты. На место выехала опергруппа. Старший — Еремин.

Егор Елисеевич обреченно посмотрел на Барабанова, сказал безразличным голосом:

— Они умнее нас, Петя… Ты иди, отдохни. Через час соберемся, поговорим.

В Лианозово поехали далеко за полдень — шофер сменного автомобиля со странной фамилией Гришута никак не мог починить чихающий движок.

— Доедем? — засомневался Барабанов. — Может, на извозчиках?

— На лихачах! — обозлился Егор Елисеевич. — С песнями! И так обыватель про нас Бог весть что плетет! Ничего, не край земли.

Всю дорогу молчали. Когда Дмитровское шоссе сменилось пыльным проселком и по сторонам неторопливо побежали деревенские избы и неказистые дачи — место было не слишком завидным, — Барабанов спросил:

— Когда хороним?

— Завтра, — не поворачивая головы, отозвался Егор Елисеевич. — А что?

— А то, что я по-прежнему настаиваю на раздельных похоронах, — твердо сказал Барабанов. — Дорохова — как героя. Кузькина — на манер самоубийцы, за оградой…

Егор Елисеевич повернулся, сощурил глаза:

— Кто еще так думает?

— А чего… — отозвался кто-то сзади. — Петька прав.

— А коли так — ответьте мне: какой именно героический поступок совершил Дорохов и какое предательство — Кузькин? Давай, Барабанов, формулируй… Спиноза.

— Про Кузькина я говорил… Он стоял на коленях перед бандитами и вымаливал пощаду. Тогда как Дорохов…

— Тогда как Дорохов в вечном своем высокомерии отринул Кузькина, решил действовать один и попался, как кур в ощип! — сдерживая подступившую ярость, просипел Егор Елисеевич.

— Вы же сами… Сами сказали про… памятник, золотые буквы! — оскорбленно выкрикнул Барабанов.

— А ты хотел, чтобы я в публичном месте, на кладбище, начал перебирать наше грязное белье? — взорвался Егор Елисеевич. — Нет! Запомните все: и Дорохов, и Кузькин — равны перед смертью! А наша задача — извлечь из их гибели урок! Гришута! — Егор Елисеевич постучал по козырьку, который прикрывал кабину шофера. — Рули к милиции.

Лианозово словно вымерло, полуденное солнце серебрило пыль на поблекшей листве. Она так и не успела набрать цвет — дожди не шли третью неделю подряд. У крыльца милиции — это была чья-то брошенная дача, — встретил Еремин, молодой человек, подчеркнуто чекистского вида: в кожаной куртке, с маузером — раскладкой через плечо. Кобура маузера была сильно потерта. По убеждению Еремина, эта потертость свидетельствовала о несомненной опытности владельца. Острословы утверждали, что Еремин постоянно трет кобуру толченым кирпичом.

— Новостей никаких, — доложил Еремин. — Ломаем голову, откуда бы этот конверт. С печатью местной почты.

— И что наломали? — спросил Егор Елисеевич, на ходу вытирая намокшую шею носовым платком. Платок сразу же почернел, и начмил досадливо смял его и сунул в карман. — Опять стирка, черт бы ее побрал!

— А вы женитесь, — посоветовал Еремин. — А то ваша невеста другого найдет. Бабы, они такие…

— Послушай, Митя, — остановился Егор Елисеевич. — Ты бы поскромнее, что ли, ну — выглядел. Ты ведь не актер на сцене, чтобы от тебя за версту оперативником перло! Наше дело незаметное, деликатное, когда ты это поймешь? Ты посмотри в зеркало: тужурка, ремень, маузер… Фельдмаршал какой-то!

— Что же мне, ватник надеть? — обиделся Еремин.

— А-а-а… — махнул рукой Егор Елисеевич. — Веди к начальнику.

— А вот он, — повел головой Еремин, и Егор Елисеевич увидел на крыльце верзилу в новенькой милицейской форме.

— Бабанов, — представился тот, протягивая руку. — Про вас, Егор Елисеевич, все знаю, а про себя честно скажу: в милиции десятый день, кузнец я, с Гужона, так что если вам ось «фиата» починить или подкову согнуть — сделаем за милую душу. Не обессудьте…

— За откровенность — спасибо, — буркнул Егор Елисеевич, морщась от рукопожатия. — Так что же вы тут ломали, Еремин? — повернулся он к своему сотруднику. — Повтори вразумительно.

— Головы… — растерянно протянул Еремин.

— Нельзя ломать то, чего нет, — вступил в разговор Барабанов. — Слушай, кузнец, а ведь мы с тобой — родственники! Только у тебя две буквы выпали, а так ты тоже Барабанов, ага? Из каких мест? — довольный собой, Барабанов подкрутил усы.

— Местный… — вздохнул Бабанов. — За то и назначили…

— Подозреваемые у тебя есть? Версия? — Егор Елисеевич начал внимательно осматривать обрывок конверта, который подал ему Еремин. — Так ведь на нем кусок печати и ни одной буквы! — разочарованно протянул он. — Будем думать коллективно. Еремин, начинай.

— Этот обрывок, вполне вероятно, обронил один из бандитов во время налета на пакгауз Ярославского вокзала… Нужно искать само письмо.

— И как это сделать?

— Выявить избы или дачи, на которых появляется преступный элемент, и под видом проверки осмотреть…

— Учет притонов, малин ведете? — повернулся Егор Елисеевич к Бабанову.

— Был бы участковый… — с тоской проговорил Бабанов. — В отлучке он… Я один за всех.

— Так вас чего, и всего-то двое? — изумился Барабанов. — Какая же вы милиция?

— Одно название… — поджал губы начмил. — Ума не приложу, как вам помочь… Ведь беда: тихо у нас. Ну — тихо, хоть застрелись! Нету этих… малин. Не слыхал про них, и не воруют у нас, и не грабят. Я же местный, я бы знал…

Егор Елисеевич посмотрел на Барабанова:

— Ну что? Выручай родственника, Петя…

— Соображения такие… — Барабанов сосредоточенно потер лоб. — Место — дачное, камергеры высочайшего двора здесь сроду не обретались, но сошка помельче есть наверняка. Что я имею в виду? А только ли урки играют с нами в тресты-синдикаты? Ведь здесь ум нужен, знания, и чем черт не шутит…

— Ты конкретнее, и слов поменьше, — прервал Егор Елисеевич.

— Кто живет на самой богатой даче? — спросил Барабанов.

— Теперь — никто. А раньше чиновник какой-то солидный… Есть еще две — попроще. На них артисты из театра «Эрмитаж» обитают.

— Начнем с чиновника, — решил Егор Елисеевич. — Прямо сейчас и начнем.

— Надо бы ночи подождать, — возразил Еремин. — Если что — основные дачники подъедут с вечерним поездом, и вообще-то, се…

— Ничего… — Егор Елисеевич начал проверять барабан своего кольта. — Если что — мы засаду сделаем… Так на так через час весь поселок будет знать о нашем приезде, днем не скроешься, да и времени у нас в обрез. Веди, товарищ Бабанов.

Дача стояла на краю поселка, за глухим высоким забором, по обеим сторонам которого тянулся колючий кустарник. Дом в два этажа с обилием петушков и резных наличников выглядел нежилым — ставни были закрыты наглухо.

— Крепость прямо… — протянул Барабанов, и лианозовский начмил охотно эту мысль подхватил:

— А то… — Он оглянулся на Егора Елисеевича: — В былые дни тут двух здоровенных кобелей держали, меделянских. Телята, право слово? Не то что войти, они вдоль забора ступить не давали!

— Где же кобели? — равнодушно спросил Егор Елисеевич, пытаясь отыскать хоть какой-нибудь признак человеческого присутствия. — Похоже, и вправду пусто…

— Так убежали. Или сдохли. От голода, — пояснил Бабанов. — Что делать будем? Какие шаги?

— Нас… Пятеро, — оглядел своих Егор Елисеевич. — Гришута — при «фиате», мы — входим, окружаем дом, двое — внутрь, и если что — без суеты…

— Стрелять-то будем? — с мальчишеским любопытством осведомился Бабанов, открывая клапан кобуры.

— А ты умеешь? — без улыбки спросил Барабанов. — А, родственник?

— Нехитрое дело… — обиженно обмахнулся начмил. — Курок нажать и дурак сумеет!

— Дурак — он сумеет… — насмешливо продолжал Барабанов. — Потому — курок, он, видишь ли, от нажатия спускового крючка щелкает… Так что ты, родич, на курок не дави.

— Уймись, — беззлобно приказал Егор Елисеевич. — Стрелять, надеюсь, не придется, Так что и слава Богу. Пошли…

Пока Еремин возился с защелкой калитки, Бабанов спросил, наклонившись к самому уху Егора Елисеевича:

— А почему… слава Богу?

— А потому, — отозвался Егор Елисеевич, — что от стрельбы убитые бывают…

— Так ведь — бандиты? — с недоумением пожал плечами Бабанов.

— Так ведь и наши — тоже… — сказал Егор Елисеевич и придержал Бабанова — тот хотел войти первым. — И вообще, я тебе, коллега, так скажу: убивать людей очень противно…

Еремин провел ладонью по порогу крыльца, оглянулся:

— Пыль… Не ходили здесь. Давно.

Из-за угла вывернул Барабанов, отрицательно покачал головой.

— Значит — никого… — подытожил Егор Елисеевич. — Еремин, давай…

Замок на входных дверях поддался неожиданно легко.

— Плевый… — оценил Егор Елисеевич и посмотрел на Бабанова. — Правду говоришь… Чиновник твой крепко надеялся на своих кобелей… Ладно. На всякий случай — осмотрим…

Начали с первого этажа. Комнаты здесь были устроены по-старинному, анфиладой; на добротной мебели модного стиля «либерти» густыми и вязкими хлопьями подрагивала слежавшаяся пыль. Зеркала были занавешены, словно в доме лежал покойник, часы в разных комнатах были остановлены ровно в три.

— Оригинал… — ухмыльнулся Еремин. — Трое часов — и все как по команде.

— По команде, говоришь? — подхватил Барабанов. — Так ведь сами они так стать не могли, а если их человек остановил… Зачем?

— Спиноза… — без насмешки произнес Егор Елисеевич. — Есть такое слово: «пароль». Или, скажем, договоренность такая: участники бандгруппы знают условную цифру: «10». А на часах — «три». Что в итоге?

— Встреча назначена на тринадцатое! — обрадовался Барабанов.

— Ну вы и черти… — с нескрываемым восхищением протянул Бабанов. — Вот это да…

— Да — оно, конечно, да, — кивнул Егор Елисеевич. — Вот только условной этой цифры мы не знаем. И вообще: может, не прибавлять, а вычитать надо? И может — не «тринадцатое», а «тринадцать» часов? То-то…

Поднялись на второй этаж. Верхние комнаты точно повторяли нижние, только мебели здесь никакой не было.

— Все ясно… — сказал Барабанов. — Засаду ставить будем?

— А… чердак? — вмешался Бабанов. — Я гляну?

— Глянь… — разрешил Егор Елисеевич. — Слушай, — повернулся он к Еремину. — Тебя ничего не трет?

— Ничего… — недоуменно пожал плечами Еремин.

— И меня — ничего, — сказал Барабанов, поймав встревоженный взгляд начальника.

— Нервы… — кивнул Егор Елисеевич. — Ну чего там, Бабанов? — крикнул он. — Порядок?

— Пусто… — отозвался Бабанов с чердака. — Пыль одна…

— Пыль… — повторил Егор Елисеевич. — Пыль… Спускайся!

Бабанов между тем осторожно двигался по чердаку, заваленному сундуками и шкафами; несколько старых диванов стояло друг на друге, беспорядочно сваленные в кучу книги неряшливо топорщились в углу. Бабанов наклонился, подобрал одну. Это был третий том «Энциклопедии нравов», Бабанов заинтересованно раскрыл его на середине и обомлел. Такого он не ожидал…

— Братцы! — истошно выкрикнул он. — Книгу нашел! Похабщина — умереть можно!

— А больше ничего? — послышался голос Еремина.

— Ничего! — Бабанов уже не мог оторваться от находки. Он двинулся к чердачному окну, хотелось как можно скорее увидеть — что же там дальше. Он шел, спотыкаясь и чертыхаясь, сосредоточившись только на книге и потеряв всякое чувство бдительности и даже простого внимания. И не заметил нескольких ящиков на бревнах, под самой крышей, и остатков еды и выпивки на полу — все это лежало на смятой клеенке, свежее, совсем недавнее… Но Бабанов ничего не видел. Он шел к свету. И когда ему в спину уперся ствол револьвера — не удивился и не испугался, а сказал раздраженно-нетерпеливо:

— Не балуй…

— Да уж какое баловство… — негромко отозвался неизвестный. — Вы, голубчик, книгу положите, руки поднимите и прижмите к затылку, сделайте три шага вперед и повернитесь ко мне лицом. — И заметив, что Бабанов не торопится выполнять команду, добавил, резко ткнув его в шею дулом. — Я не шучу, и терять мне нечего…

Бабанов бросил «Энциклопедию» и повернулся:

— Ты кто такой?

— Жилец этого чердака, скажем так, — спокойно ответил незнакомец. — Поступим следующим образом: вы спускаетесь первым, я — за вами, дуло моего нагана будет у вас все время под ребром — уж не взыщите, таковы обстоятельства… Проведете меня через своих — останетесь живы. Понятно?

— Ушлый ты… — с обидой произнес Бабанов. — Ты убежишь, а меня за такое к стенке прислонят. Какой мне резон?

— Умрете на месте, — равнодушно сказал незнакомец. Он поднял наган выше, и Бабанов увидел, как медленно ползет вверх потертый курок:

— Самовзвод, — на всякий, видимо, случай объяснил незнакомец. — Через пять секунд — сорвется…

— Стой! — просипел Бабанов. — На что надеешься? Наши тебя сразу положат!

— Так ведь и я в долгу не останусь… — Курок замер, и Бабанов понял, что от смерти его отделяют уже не мгновения, а миг единый, а там, внизу, — товарищи, которые поверили ему, понадеялись на него, искренне, впрочем, полагая, что опасности никакой нет и поход его, Бабанова, на чердак — не более чем простая формальность… Эти мысли пронеслись у него в голове молниеносно, он еще успел удивиться тому, что думает не о смерти, а о своих напарниках, и уже каким-то странным вторым планом, где-то в глубине сознания промелькнуло: а я ведь не дерьмо какое-нибудь, есть у меня хребет, и жалко, что так глупо все заканчивается…

— Белые!!! — выкрикнул он что было сил, ударил выстрел, разрывная пуля вошла ему в переносицу…

Бандит выскочил на крышу. Внизу был залитый солнцем двор, пересекая его наискось, бежал Гришута, то и дело поправляя очки-консервы, которые сползали с лакированного козырька кепки и мешали целиться. Сорвать очки и бросить их вместе с кепкой Гришута почему-то не хотел или не мог — в подобном деле он оказался впервые и попал в полный зашор. Он давил на спусковой крючок своего «смит-вессона» и никак не мог взять в толк, почему не вскидывается курок и нет выстрелов. О том, что револьвер этой системы отродясь не был самовзводным, Гришута забыл начисто.

Из окон дачи тоже стреляли и тоже — неизвестно зачем: бандит из этих окон виден не был. Между тем он перебежал на Противоположный скат крыши и прыгнул вниз. Путь был свободен: с разбега зацепившись руками за гребень забора, он перемахнул его и исчез.

Когда Егор Елисеевич выбрался на крышу, все было кончено.

— Работнички… — он с горечью посмотрел на Барабанова. — Несусветная наша глупость, вот что я тебе скажу…

— Так ведь кто мог… — попытался возразить Барабанов, но Егор Елисеевич зло прервал его:

— Никто не мог! Никто! Это и есть профессиональная глупость! И до тех пор пока не сможем, — будем ходить битыми! Я тебя о чем на втором этаже спросил?

— Ну… Не трет ли что? — вспомнил Барабанов. — А что?

— А то, что на первом этаже — хлопья пыли, а на втором — ни соринки! Эх, вовремя бы внять… — Он яростно посмотрел на Барабанова: — Сбрей свои дурацкие усы к чертовой матери! Ты в них на кучера с похабной открытки похож! — Егор Елисеевич как-то совсем по-женски горестно всплеснул руками и добавил тихо: — Он же еще крикнул сверху, твой родственник, помнишь, «Пыль одна», — крикнул он, и мне бы, дураку, внять, увязать… Эх, незадача… И жалко его — слов нет!

— Чего уж теперь… — виновато произнес Барабанов. — Вперед умнее будем.

— Да уж ты, милок, постарайся поумней, а то советская власть не напасется работников, если мы их так вот по-глупому терять станем… Эх, ребята, ребята… Мальчишки вы с оружием в руках, и ничего более…

На крышу, отряхиваясь, выбрался Еремин, сказал, не скрывая радости:

— Три ящика консервов, водки — залейся, сахар, рыба копченая и пьяный вусмерть уркаган!

Это была удача, если после всего случившегося подобное слово вообще могло быть произнесено вслух. На ящиках с консервами и водкой, на мешках с вяленой рыбой и сахарным песком жирно чернел штамп пакгауза Ярославского вокзала. Около примитивно устроенного топчана валялись опорожненные бутылки и три грязных стакана, объеденные рыбные хребты были аккуратно завернуты в «Правду» месячной давности, на облезлой жардиньерке матово поблескивала серебряная стопка с дворянским гербом и монограммой.

— Ишь ты… — Егор Елисеевич щелкнул по стопке ногтем. — Последнее, что осталось, поди — берег…

— Дайте-ка… — Барабанов повернул находку к свету. — Я думаю — мы по этому гербу узнаем фамилию владельца. Чем черт не шутит?

— Веди к пьяному, — приказал Егор Елисеевич.

— Да вот он… — повернул голову Еремин. — Не просыпается, гад. Я пробовал.

Егор Елисеевич подошел к спящему, наклонился. В ноздри ударил тяжелый запах водочного перегара и копченой рыбы вперемешку с луком и табаком. Егор Елисеевич потянул носом и сморщился:

— Экая пакость… Обыщите его.

В боковом кармане пиджака сразу же обнаружили служебное удостоверение Дорохова, а в брючном — его браунинг.

— И вправду — удача… — тихо сказал Еремин. — Давайте я его разбужу.

— Нет, — покачал головой Егор Елисеевич. — Наденьте ему наручники и отнесите в машину. Ты, Еремин, останешься здесь с Петром. Смену пришлю завтра, в шесть утра. Быть начеку, ребята. Убитого тоже несите…

— А… зачем? — удавился Еремин. — Местный он.

— Мы завтра своих хороним, — объявил Егор Елисеевич. — Похороним и его. Потому — он тоже наш, как ни крути…

Гробы привезли на Ваганьково в полдень. Народу собралось много, с Гужона, из кузнечного пришли все — Бабанова помнили и любили. Секретарь ячейки водрузил на нос треснутое пенсне и хотел прочесть речь по бумажке, но передумал и бумажку порвал.

— Вася Бабанов был кузнецом, — сказал он негромко. — А это значит, что представлял он корень нашей рабочей профессии, и доказательством тому — многие мосты через реки, и перекрытия многих вокзалов, и великое множество других добрых дел, сотворенных добрыми Васиными руками… Когда Вася ушел в милицию, многие недоумевали и говорили: изменил Вася своему делу, подался на легкие харчи. Вот они, легкие харчи… Зарываем гроб с телом нашего товарища в сырую землю. Он погиб и всем доказал, что никогда не чурался самого трудного в жизни…

О Дорохове и Кузькине Егор Елисеевич сказал всего несколько слов. Много говорить почему-то не захотелось. Вспомнил бесконечные рассуждения Барабанова о поведении Кузькина перед смертью, подумал, что и впрямь гибель обоих оперативников была не самой геройской и кроме вполне естественной горечи оставила чувство раздражения и досады. Ну, еще продали бы свои жизни, как говорится, дорого. Поубивали бы в перестрелке пяток-другой бандитов, так ведь — нет! Трупы — только у нас! У тех — наглость, неизбывное нахальство и скотское торжество: что, выкусили, мусора? И памятник с золотыми буквами — преувеличение, мягко говоря… Не будет такого памятника, не до того теперь, и очень долго будет не до того. А когда вспомнят люди о долге своем — могилы затеряются, и пойдет по ним какой-нибудь четвертый слой умерших, никак не меньше…

Но почему-то с облегчением и даже умиротворением думал Егор Елисеевич о том, какие прекрасные и удивительные возникнут у далеких потомков проблемы, и о том, как воплотятся мечты Кампанеллы и Мора, и справедливый, возвышенный, нравственный мир забудет предшественников и их могилы, и это правильно…

— Мы погибаем для того, чтобы у них было будущее и возможность забыть… — Егор Елисеевич обвел взглядом лица собравшихся, все было как-то стерто, серо, ни горящих восторгом глаз, ни умилительных слез, ничего… — Ну так вот, будем гордиться этим, очень вас всех прошу…

Толпа разошлась, оставив на холмиках венки с алыми лентами, на которых золотели клятвы в неизбежности возмездия и неотвратимости мировой революции.

— Веди Тюкина, — приказал Барабанову Егор Елисеевич.

— Незаконно это, — непримиримо произнес Барабанов. — Превышение власти.

— Ну твоя-то печаль в чем? — холодно спросил Егор Елисеевич. — Критиков много. Ты мысль роди. Не можешь? Вот и веди и помалкивай. В тряпочку.

Барабанов скрылся в кустарнике и сразу же возвратился, ведя за кольцо наручника задержанного накануне бандита.

— Свободен, — кивнул Егор Елисеевич. — Я отсюда на трамвайчике доберусь.

Пожав плечами, Барабанов удалился. Тюкин прислонился к надгробному памятнику купца первой гильдии Авнюкова и молчал. Егор Елисеевич снял с него наручники и сунул в карман.

— Все речи слышал? — спросил он деловито.

— Без интереса, — отозвался бандит. — У вас — речи, у нас — дело. Не сговоримся…

— У тебя найдены документы и оружие товарища Дорохова. Следствия еще не было, но я и так знаю, что убил его и Кузькина ты. Раскаиваешься ли ты в содеянном и хочешь ли попросить прощения?

На лице Тюкина отразилось недоумение.

— Начальник… Ты в уме?

— Я обращаюсь к твоей совести, точнее — к ее остаткам. Расскажи все честно, помоги уничтожить банду. Тогда я первый буду просить трибунал о снисхождении. Может, еще и поживешь…

— Бабе своей пой, — вяло махнул рукой бандит. — Твой трибунал еще когда шлепнет, а я раскрой рот — свои через миг положат.

— Ничего. Мы тебя убережем. Слово.

— Все, начальник, поехали, меня кормить пора…

— Как знаешь… — равнодушно сказал Егор Елисеевич и вынул из кобуры кольт. — Повернись лицом к надгробию.

— На арапа берешь?

— Да зачем мне… — взвел курок Егор Елисеевич. — Как ни крути, в смерти ребят моя золотая доля. Совесть мучит, не могу больше работать. И ты верно сказал: трибунал — он еще когда тебе девять граммов отвесит… А я перед друзьями покойными очищусь и наказание за содеянное с чистой душой приму. Поворачивайся…

— Стреляй… — Бандит повернулся лицом к камню. — Думаешь, только вы непродажные такие? А я вас убивал и вперед убивать буду!

В кустарнике послышался шум, появился Еремин, он волок церковного сторожа, тот отчаянно упирался.

— Я за ним битый час наблюдаю, — отдышавшись, сказал Еремин. — Уж так прислушивался к вашей беседе, так прислушивался — уши выросли! — Еремин восхищенно улыбнулся. — А здорово оправдалось насчет кладбища! Факт, отсюда вся зараза идет. — Он ткнул сторожа в шею. — Как твоя фамилия? Выкладывай все!

— Без рук, — нахмурился Егор Елисеевич, но сторож неожиданно улыбнулся:

— Ничего, он не больно, а вот хвалит он вас рано…

— Ну тогда вы похвалите. Вон Тюкина. За стойкость, — предложил Егор Елисеевич.

— Не заслуживает. Знал, что я неподалеку.

— Откровенно.

— Так ведь дураков нет… Только поверьте, гражданин большевик, что с этой минуты ни у вас, ни в ЧК ни мытьем ни катаньем слова от меня не добьетесь. И от него тоже, — он повел головой в сторону Тюкина. — Фамилия же моя — Сушнев, если вам от этого прок…

— Ну почему же только от этого? — удивился Егор Елисеевич. — Вы же признались. Или я ослышался?

— Я вам вот что скажу… — насмешливо прищурился Сушнев. — Вы тупы и самонадеянны. И знаете почему? Да потому, что я битый час стараюсь осторожно и ненавязчиво внушить вам, что языки нам всем рано или поздно придется развязать. И вы эту мою наживку охотно глотаете. А теперь спросите меня — зачем я это делаю?

— Зачем же?

— А затем, — с торжеством подхватил Сушнев, — что пока вы в надежде — вы работать вполсилы будете. А для чего в полную, когда ответ на все вопросы под боком и вот-вот овеществится? Ну а мне только того и надо!

— Стадо быть, теперь этот вариант отпадает? Раз вы меня просветили?

— Так ведь я уже другой вариант осуществляю, — засмеялся Сушнев. — И уж его-то вы не разгадаете, потому что психологии не знаете и долго знать не будете… Вам с тюкиными — в самый раз, вам они по руке, а я… — он вздохнул и развел руками. — Уж не взыщите, не по зубам-с!

Задержанных увели. Егор Елисеевич в последний раз посмотрел на венки, цветы, холмики и зашагал к воротам кладбища. В середине аллеи его догнал Жгутиков.

— Как заведение? — равнодушно спросил Егор Елисеевич. Жгутиков был ему сейчас невыразимо противен, и поделать с этим он ничего не мог. И, наверное, поэтому он даже не рассердился за то, что в нарушение всех правил и инструкций тот так открыто подошел к нему.

— Что ему сделается… — пожал Жгутиков плечами. — Вася вот погиб… Это, скажу вам, названия не имеет! И ведь как обидно… Товарищ по заводу помер насильственной смертью, а ты не моги не то чтобы горсть земли на гроб бросить — близко подойти не смей! Справедливо?

— По отношению к трактирщику? — не удержался Егор Елисеевич. — Еще как справедливо!

— А к рабочему? — = прищурился Жгутиков. — Или вы забыли, что я тоже с Гужона кузнец…

— Был… — не смутился начмил. — Короче, у тебя есть что-нибудь?

— Ничего… Я Васю приходил проводить. В последний путь. А у вас хочу спросить… Вы что же, всерьез думаете, что я у вас капитал зарабатываю?

— Нет… Капитал ты зарабатываешь в своем трактире. А у меня… У меня ты индульгенцию зарабатываешь. На будущее. «Мало ли как оно повернется?» — думаешь ты.

— Да уж как бы ни повернулось… — Жгутиков уперся взглядом в Егора Елисеевича и добавил спокойно и отчужденно: — Ладно… До сегодняшнего дня — все так и было, вы правду сказали. А с сегодняшнего… — он выдержал паузу и закончил: — С сегодняшнего мне от вас ничего не надо. Даже спасиба. Вот так… Вы к воротам? Ну и ступайте. А мне в другую сторону… Обедать приходите, не забывайте.

…Прошло десять дней, дело не сдвинулось с мертвой точки. Арестованные молчали, и Егор Елисеевич утешал себя только тем, что новых ограблений и налетов пока не было. Судебный следователь допросил всех причастных к делу работников милиции и устроил им очную ставку с арестованными. Тюкин все отрицал, но против него было достаточно улик, Сушнев же только издевательски ухмылялся и повторял одну и ту же фразу: «Ничего я вам, уважаемые, не говорил, ни на кладбище, ни где еще… Слуховые расстройства у вас…» И сколь ни прискорбно это было Егору Елисеевичу, Сушнева пришлось освободить. Егор Елисеевич пытался спорить, утверждал, что рано или поздно доказательства найдет, но председатель трибунала сказал: «Материала у тебя нет. А невиновных мы в тюрьме держать не можем. Вот Тюкина будем судить немедленно! И приговор опубликуем в газете. Слишком много нареканий и жалоб на разгул бандитизма, и люди должны знать, что ситуацию мы контролируем и спуску врагам народа не даем!» Через три дня Тюкина расстреляли, и поскольку Егор Елисеевич ниточки к банде так от него и не получил — он пережил этот расстрел как свое личное и очень тяжелое поражение.

Струйку оптимизма влил Петя Барабанов. Он показал найденную на даче стопку с гербом своему соседу по коммунальной квартире — бывшему чиновнику департамента герольдии, и тот сразу определил, что герб этот принадлежал дворянскому роду Храмовых из Московской губернии и пожалован еще во времена Романовых.

— Проверь по адресному, — приказал Барабанову Егор Елисеевич. — Обо всех подозрительных — в смысле их касательства к нашему делу — сразу докладывай мне. Со сторожа глаз не спускать!

Работу Шавров искал каждый день. Вставал в шесть утра, брился, наскоро проглатывал кусок ржаного хлеба, запивая его стаканом горячей воды без сахара, и до позднего вечера обивал пороги учреждений и мастерских, заходил в конторы, однажды забрел на ипподром. Там заинтересовались, но работы раньше будущего года все равно не обещали.

И однажды утром Шавров понял, что дело его — табак. Он вышел из дома и в полном отчаянии, размышляя о том, что воровать или побираться он, конечно же, не станет, а уж к Татьяниному петиметру не обратится даже по приговору трибунала. До полудня он прошатался по Хитрову рынку, бездумно разглядывая котят и щенков, которыми здесь торговали в изобилии, потом перекусил в обжорке ситным с приваливающей колбасой и направился на Сухаревку посмотреть, чем торгуют в книжных рядах. Вспомнил, что об этих рядах с религиозным восторгом рассказывал еще покойный отец. У подножия замысловатой башни, которая почему-то напомнила Казанский вокзал, бурлил букинистический рай, здесь торговали всем — от порнографических открыток до старинных фамильных портретов. Кавалеры в елизаветинских париках и дамы с загадочными улыбками отвлекли Шаврова от горьких мыслей, он ушел в прошлое.

— Купите, — предложил продавец. — Нынче все перепуталось, а вернется законная власть — повесите.

— Законная власть не вернется никогда! — насмешливо произнес кто-то сзади, и, оглянувшись, Шавров увидел Певзнера. Невольно сделал шаг назад и спрятал руки за спину — на тот случай, если Певзнер захочет поздороваться. Но тот молчал, и Шавров, проклиная себя, заговорил:

— Здравствуйте, Семен Борисович… Какими судьбами в Москве?

— То есть как? — удивился Певзнер. — Я живу в Москве!

— Вы же говорили, что в Житомире?

— Я? — еще более удивился Певзнер. — Вам? Простите, где и когда? — И, не давая Шаврову открыть рта, обиженно добавил: — И потом — почему Семен Борисович? Я — Самуил Самуилович Лейхтенбергский, москвич и совслуж!

Голова у Шаврова пошла кругом. Он посмотрел на Лейхтенбергского диким взглядом и, расталкивая толпу, бросился в сторону.

— Сумасшедший! — крикнул ему в спину Лейхтенбергский. — От кого вы бежите? От судьбы не убежишь! Есть разговор.

Шавров обреченно оглянулся.

— Вот чудак! — Лейхтенбергский незлобиво пожал плечами и улыбнулся. — Красный конник, герой, без денег и без работы. Это же ужас!

— Вы не… Певзнер? — на всякий случай спросил Шавров.

— А вы не великий князь Михаил? Идите за мной.

— Куда?

— Тут рядом. Что такое НКПС — знаете?

— Наркомат пути?

— Работать у нас хотите?

— Кто меня возьмет…

— Вы имеете дело с Лейхтенбергским! Документы при себе?

Шавров кивнул.

— Почему вы решили, что я — конник?

— А почему я решил, что вы — герой?

— Ну, это же видно… — расслабился Шавров. — Орден все же…

— И шинель до пят — тоже видно, — серьезно сказал Лейхтенбергский. — Идите в бюро пропусков, там вывеска, а я пока договорюсь.

Он ушел, а Шавров без труда отыскал бюро пропусков НКПС, и почти сразу же его вызвали в отдел Петракова. Это было как в сказке.

Длинными и мрачными коридорами он добрался до отдела. Петраков оказался лет сорока, в хорошо сшитом штатском костюме с орденом Красного Знамени на лацкане. Цепко посмотрел на Шаврова и пригласил сесть.

— Ну что же… — он сел напротив. — Скажи без околичностей: ты человек надежный?

— До сих пор никого не подвел, — насупился Шавров.

— Я в том смысле, что мы тебя, конечно, проверим, да ведь что проверка? Формальность… А тебе в перспективе может быть доверена работа особой секретности и огромной важности… По краю бритвы будешь ходить…

— Обещающее начало.

— Я откровенно. У тебя образование, ты через пару лет, может, замнаркома станешь. В отличие от меня. Шесть классов реального, как ни крути… Так можно тебе верить?

— Мой комкор… — начал Шавров и сразу почувствовал, как обволакивает знакомое черное облако. Лицо Петракова проступало из мглы несоединяющимися частями: нос, одна губа и бровь над дергающимся веком.

— Чего замолчал? — голос звучал словно из глубокого колодца. — Какой комкор? Кто?

— Кто… — безразлично повторил Шавров и начал тереть виски — по всей голове разлилась тупая боль. Это было наваждением, проклятьем каким-то — назвать комкора он не мог. Только в Своем страшном сне помнил он эту фамилию и повторял ее исступленно и яростно, как заклинание, но, очнувшись, снова безнадежно забывал…

— Расстреляли комкора… — справляясь с приступом дурноты, внятно произнес Шавров. — Тебе надо знать одно: он мне верил. Всегда и во всем. Остальное — не имеет значения…

Петраков улыбнулся:

— Расчет у тебя, значит, такой: если от страха побледнею и чушь начну пороть — стало быть, и разговаривать нечего. А если пойму правильно — разговор получится серьезным. Угадал?

— Можно еще сообщить. Куда следует…

Петраков помрачнел:

— Что ты знаешь о Кронштадтском мятеже?

— Ну… Восстала всякая шваль против советской власти… — растерялся Шавров. — А что?

— Всякая шваль… — повторил Петраков. — Я был на льду Финского залива в ночь на семнадцатое… Шел на пулеметы. Видел, как умирают. Понимаешь, там, в Кронштадте, мои друзья были. Мы воевали вместе, в Туркестане… И вот я думал: а если они с мятежниками? Я же их расстрелять должен! Вот этой самой рукой!

— А может, они против были? — не выдержал Шавров. — Может, их мятежники арестовали?

— Если бы… Их судил трибунал. Вот так, краском… Поддались на агитацию врагов, оказались неустойчивыми. Я их из своей жизни вычеркнул. — Он взял Шаврова за плечо, сжал. — А ты уверен, что невиновен твой комкор?

— Уверен.

Петраков задумался.

— В этом деле назад не шагнешь… Теперь только время все по местам расставит. — Помолчав, он подошел к столику и налил в щербатую чашку темно-коричневого отвара. — Шиповник это, здорово полезный напиток. Хочешь? — И, уловив нежелание Шаврова, поставил чашку и тихо добавил: — Когда говорят: «Такой-то мне верит» — называют признанную, уважаемую фамилию, А ты вроде бы на скандал нарываешься… Или совесть мучит?

В какое-то мгновение у Шаврова вспыхнуло острое желание все рассказать. Выплеснуться, вывернуться наизнанку и очиститься, успокоиться, забыть… В круглых, немигающих глазах Петракова не было ни капли недоброжелательности или подозрения, и более того — показалось, что Петраков смотрит заинтересованно и сочувственно, и все же Шавров промолчал. Подумал: рассказать о таком — это не душу облегчить. Это просто взять и переложить часть ответственности на другого, сделать его соучастником… И выбора здесь нет, ибо человек честный и бесстрашный, выслушав подобную историю, отринет сочувствие, как нечто недостойное и порочное, и в глаза скажет горькую и страшную правду. А на попытку оправдаться, сослаться на обстоятельства, — усмехнется горестно и разведет руками: вольно ж тебе прятаться за слова, слабоволие и трусость прикрывать обстоятельствами. Сильным и честным обстоятельства не владеют, и ты лучше умри, а идеалов и убеждений не предавай никогда… Но ведь «по врагам революции»… Кто бы посмел не исполнить такой приказ?

— Ладно… — дружески кивнул Петраков. — Перейдем к делу. Суть такова: правительство закупает у капиталистов остродефицитные товары, дорогостоящее оборудование, продовольствие. Расчет идет мехами, ценным сырьем, валютой. Золотом, если сказать попросту… Все это на плечах НКПС железных дорог. — Петраков горько усмехнулся. — Наш новый нарком товарищ Дзержинский говорит, что он вообще не понимает, как действуют наши дороги и ходят поезда и почему они до сих пор раз и навсегда не встали. Добавлю, что остро не хватает кадров, а из тех, кто есть, — многие и многие не на своем месте. Профессионалы прежнего режима саботируют, наши же… — Петраков снова покривил губы и развел руками. — Товарищ Ленин сказал так: у советской власти тысячи прекрасных членов партии и столько же никуда не годных администраторов. Лучше не скажешь… В общем, мы надеемся на тебя, товарищ Шавров. Иди заполни анкету, оставь у секретаря и сообщи свой адрес. Мы тебя вызовем.

— У меня вопрос, — сказал Шавров. — Меня привел человек с улицы, а вы меня берете на секретную работу.

— Товарищ Лейхтенбергский не с улицы, а из отдела кадров. Будь здоров.

Из НКПС Шавров направился на вокзал. С того дня, как пропал Петр, он приходил сюда каждый день, по возможности к тому самому часу, когда заставила нелегкая сесть в автомобиль Зуева… Надеялся: а вдруг мальчику удалось освободиться, вырваться от бандитов и он придет на вокзал, думая, что и Шавров догадается это сделать. Но день проходил за днем, Шавров старательно прочесывал вокзальные залы, дворы и переходы, а Петра все не было. Вот и теперь, привычно обшарив каждый закоулок и покрутившись по площади, Шавров убедился в полной безнадежности своего предприятия. Потом сел на трамвай и поехал в милицию. У дежурного никаких новостей не было, и Шавров поднялся на второй этаж, к Егору Елисеевичу.

— Поступил на работу? — спросил тот с порога.

— Поступаю… — неопределенно хмыкнул Шавров. — В НКПС.

Начмил взглянул с интересом:

— А что… Это может пригодиться. Ты не откажешься нам помочь, если что?

— А что «что»? — иронически осведомился Шавров. — Вы понятнее.

— А я пока и сам не знаю, — честно признался Егор Елисеевич. — Общее размышление, не более. Воруют на железной дороге…

Шавров улыбнулся:

— Значит, своими силами не справляетесь?

— Ни черта не справляемся… — вздохнул Егор Елисеевич. — Лопаются наши ниточки одна за другой, прямо анекдот! Представляешь, один из бандитов на месте происшествия рюмочку серебряную забыл. С гербом! Мы фамилию по этому гербу установили, по адресному — место жительства. А человека — нет. Он офицер, и я так думаю, что на фронтах гражданской сгинул…

— Или в лагере. Как «СВЭ», — сказал Шавров. — Я такого встретил недавно. В поезде…

Егор Елисеевич с интересом посмотрел:

— Слушай, а ведь я недаром предлагал тебе к нам… Это мысль! — он снял трубку телефона. — Барабанов, это я… Проверь офицера по учетам МЧК. Попроси их… Может, он проходил у них как социально вредный элемент. Давай… — Взглянул на Шаврова: — Значит, звони, приходи, не пропадай. Мальчика мы имеем в виду, так что надежды не теряй. Где живешь?

— Снимаю… На Тверской.

— Что, с невестой — разлад? Ничего, все образуется.

— Невеста — значит, не ведающая, не знающая жениха, — хмуро сказал Шавров. — Нет. Это я «невест». Там, на фронте, все представляется голубым. Или розовым. Там ничегошеньки не знаешь… Вот мой адрес… — и черкнул в блокноте Егора Елисеевича несколько слов. — Позовите, если понадоблюсь.

С Таней он не виделся с того самого печального вечера, когда она пришла в милицию, чтобы накормить его бутербродами. Тогда он сказал себе: «Все». В этом коротком слове сконцентрировал он свои представления о взаимоотношениях мужчины и женщины. Был уверен: отношения эти возможны только по максимуму. Не бывает «спокойной» любви, «обыкновенной» любви, тем более не бывает «привычки» или «дружбы». Все это ложь, попытка спрятать за слова духовную бедность, неспособность к сильному чувству, попытка оправдать скуку жизни и собственное несовершенство. И если Таня начинает с суетливой увертливости, полуправды, если она прячет глаза и смущенно краснеет от самых обыкновенных вопросов, а присутствие Климова в своей жизни спокойно и бесстыдно объясняет служебной необходимостью — то чего же ждать и за что бороться? Можно ли переделать взрослую женщину? Вернуть любовь? Да и была ли она? Или праздничная суета в концерте, да кружащаяся от шампанского голова, и вальс духового оркестра, и влюбленные пары в прозрачном свете старинных фонарей, вся эта дымка, призрачность, обман вдруг вторглись в сердце, и сжали его, и что-то показалось на мгновение? Да, показалось, не более… Это правда, и надобно ей смотреть в глаза.

Он рассуждал подобным образом и понимал, что рассуждения эти всего лишь благие намерения, которыми вымощена дорога на Пресню, к шестиэтажному дому со львами, к дверям странной квартиры, в которой жила Таня.

Он с трудом отыскал среди множества кнопок ее звонок и, замирая, нажал. Долго не открывали, потом створка медленно поползла, и в проеме появилась оплывшая физиономия Анастасия Гурьевича. Он не без сочувствия оглядел Шаврова с ног до головы, отрицательно покачал головой и добавил в своей обычной манере:

— Соболезную, милейший, искренне соболезную, но… — он поднял указательный палец вверх. — Как жених, обратите внимание, что невеста отсутствует в двенадцатом часу ночи. При старом режиме это неизбежно повело бы к разрыву.

Шавров молча повернулся и пошел вниз. За стеклом парадного входа чернел знакомый автомобиль, и Климов развалился на заднем сиденье, рядом с Таней. Оба смеялись чему-то, весело и беззаботно. Шавров отскочил и вдавился в стену. Захлестнула отчаянная волна колючей ревности и неудержимой ненависти к удачливому сопернику. Между тем донесся шум мотора, хлопнула дверь, и Таня подошла к лифту.

— Сережа… — произнесла она обрадованно. — Куда ты пропал? — Она взяла его за руку. — Наверное, мне не следует тебе этого говорить, чтобы ты не зазнался… Вы, мужчины, такие… — она улыбнулась. — Такие… А ведь я все время думала о тебе. Вот…

— Я видел, о ком ты думаешь, — закипая, начал Шавров, внутренне ужасаясь своим словам и понимая с безнадежным отчаянием, что, произнося их, он подписывает себе смертный приговор. Но остановиться уже не мог. — С ним тебе удобнее? Он под боком? И жалованье не чета моему?

— Ты скажи, сколько получаешь, и мы сравним, — холодно сказала Таня.

— А я ничего не получаю! Я на фронте кровь проливал! А он…

— А он проливает кровь врагов революции, это ты хотел сказать? — совсем уже ледяным тоном произнесла Таня. — Ну что ж… Это правда. Только знаешь, это ведь обыватели считают, что кровь врага пролить — все равно что воды напиться. Значит, и ты, Сережа, мелкий обыватель, увы…

— Я ненавижу тебя!

— Дурак… — Она захлопнула дверь лифта и уехала.

Опустошенный, в полном отчаянии Шавров стоял на лестнице и прислушивался, казалось — вот-вот стукнет наверху дверь, появится Таня и скажет: «Ладно, поиграли и — хватит! Пойдем». Что ж, двери наверху действительно хлопнули два или три раза, и лифт поднялся и опустился — он почему-то работал в этот вечер, но Таня так и не пришла.

Наблюдение за Сушневым вели круглосуточно три бригады, по два человека в каждой. Когда была возможность, выделяли автомобиль, но это случалось крайне редко, как правило, давали только извозчика. Дежурили по восемь часов. Уже на третий день, просматривая дневник наблюдения, Барабанов сказал:

— Ерунда все это… Вы посмотрите, что пишут: «Не выходил из сторожки сутки полностью». «Вышел к могиле Твердохлебова, мыл гранитный памятник, подметал». «В девять утра молился в церкви. Никаких встреч и разговоров не зафиссировано».

— Не зафиксировано, — угрюмо поправил Еремин.

— Ты это старшему скажи, — беззлобно отмахнулся Барабанов. — Я читаю, как написано.

— Ладно вам, — вздохнул Егор Елисеевич. — Вы ведь тоже не боги… А грамотный работник наблюдения — это и вовсе мечта… Отдаленная перспектива. — Он взял у Барабанова дневник и перелистал. — Значит — ерунда? Не веришь, что Сушнев прямая связь банд-группы?

— А где встречи? Эти… Контакты? — парировал Барабанов.

— Может, он в отстой ушел? — засомневался Еремин. — А что он сегодня делая?

— Да все едино, — вздохнул Барабанов. — Снова мыл памятник — только не Твердохлебова, а Батькина какого-то…

— А что, если он на этих памятниках оставляет сообщения? — спросил Егор Елисеевич. — А точнее — сначала их получает?

— Это что же, у них точки для связи предусмотрены заранее? По часам и числам? — Барабанов замотал головой. — Не-е, фантазия. А если опять осечка? А на самом деле вы правы? Они же сразу сменят схему, если, конечно, она существует. И чего мы добьемся?

— А она вполне может существовать, — поддержал Еремин. — Дело у них серьезное, люди они грамотные, нас водят за нос, как слепых кутенят.

— Ты говори по существу, — предложил Егор Елисеевич. — Что делать?

— Полностью обеспечить кладбище наблюдением, — пожал плечами Еремин. — А что? Есть другие предложения?

— Каждый памятник? — ехидно осведомился Барабанов. — Ну ты стратиг…

— Стратег… — поправил Еремин.

— Стратиг, — кивнул Барабанов. — Стратег — это, видишь ли, Суворов, Кутузов и в крайнем случае провокатор Евно Азеф, если ты о таком слыхал, а ты, Дима, стратиг, да и то не архи…

— Кончайте базар-вокзал, — нахмурился Егор Елисеевич. — Сделаем так: наблюдение пусть идет своим чередом. А мы сегодня же вечером осмотрим памятники. На каком расстоянии от сторожки похоронен этот Твердохлебов?

Барабанов заглянул в дневник:

— Сто метров. И Батькин — тоже сто.

— Старшему благодарность за эту деталь, — сказал Егор Елисеевич. — А церковь на каком расстоянии от сторожки?

— Это и без дневника ясно… — Барабанов начал тереть лоб. — Там метров пятьдесят.

— Значит, — подхватил Егор Елисеевич, — берем план Ваганьковского кладбища и проводим окружность, центром которой является, сторожка. Радиус берем сто метров. В зоне будет сотни три надгробий… Если предположить, что весточки кладутся не на каждую могилу, а только на монументальные надгробия — число вероятных тайников сократится до сотни, а то и меньше, — Егор Елисеевич обвел подчиненных веселым взглядом. — Я так полагаю, что нам с вами это все — раз плюнуть!

…Солнце высветило пилоны кладбищенских ворот, на фоне темно-зеленой, уже набравшей летнюю силу листвы они смотрелись совсем белыми. Церковь, как и обычно в это время, окружала густая толпа, глазастый Еремин сразу же заметил сторожа — тот стоял среди прихожан и истово крестился.

— Вчерашний день ловим… — невесело обронил Еремин. — Да какая к черту наружка выявит его связи в такой толпе?

— Ты уже предлагал… — улыбнулся Барабанов. — У каждого памятника поставить пост наблюдения. Стратиг…

— А что, ребята, — вдруг спросил Егор Елисеевич, — вы никогда не думали, почему на кладбищах такая чертовски зеленая листва?

— Чего? — обалдело протянул Еремин. — Вы это про чего?

— Про листики, Дима, — уточнил Барабанов. — Так какие у тебя размышления на сей счет? Поделись!

— Да не знаю я! — отмахнулся было Еремин, но, поймав совсем уж насмешливый взгляд товарища, добавил: — Простее простого все. Из покойников деревья растут, а они — самое лучшее удобрение!

Егор Елисеевич покачал головой и улыбнулся.

— А ты, Петя?

— Не ко времени разговор, — сухо ответил Барабанов. — Однако причин много. Одну, сколь ни пошло звучит, стратиг назвал верно. А еще… — Он задумался. — Печальное место… Угнетающее. По простой справедливости должно же здесь быть хоть что-нибудь радостное?

— Верно мыслишь, — кивнул Егор Елисеевич. — Перед войной мне довелось побывать в Швейцарии, в городе Базеле. Времени, конечно, не было, но минутку я нашел и в музей заглянул. И вот одна картина оставила во мне такое сильное впечатление, что я ее до сих пор перед собой как наяву вижу… «Остров смерти» называется. А художник — Арнольд Беклин. Кладбище изображено. Загробный мир. И переправляет туда душу умершего на лодке сам Харон. И такие на этом острове зеленые кипарисы, такой они неописуемой красоты, что наверняка всем умершим в радость…

— Поповщина это… — без улыбки сказал Еремин. — Глупость… Этот ваш, как его там, художничек в угоду богатеям дурит людям головы, вот и вся недолга!

— Ты считаешь? — грустно спросил Егор Елисеевич. — Жаль, если так… Но не думаю. Это ведь не икона.

— А вы зачем в Базеле оказались? — с любопытством спросил Барабанов.

— Курьером ездил, — сказал Егор Елисеевич. — Оружие мы купили, так я деньги вез… Ну ладно, пошли работать:

— Может, в толпе потремся, — предложил Барабанов, — поможем бригаде?

— А это твое дело? — спросил Егор Елисеевич. — Ты не напортишь? Это не просто — глаза за объектом пялить. Нет уж… Они сами по себе, мы — сами по себе. Пошли.

Миновали церковь, сторож стоял на том же месте и крестился еще истовее, толпа пела «Спаси, господи, люди твоя…».

— А вот как они насчет царя споют? — приостановился Барабанов.

— А хоть как, — улыбнулся Егор Елисеевич. — Николай Второй на Урале в неизвестном месте зарыт и ни от каких песнопений из земли не встанет. Кому охота — пусть поет, будем снисходительны.

По заросшей тропинке свернули в глубину кладбища. Мощный хор позади и в самом деле пожелал на высокой ноте «победы благоверному императору нашему Николаю Александровичу», потом голоса смолкли, и стало совсем тихо. Но едва оперативники успели разойтись в разные стороны, послышался встревоженный голос Еремина. Он стоял около высокого мраморного обелиска с медным крестом и показывал на клочок бумаги, засунутый в щель между основанием обелиска и постаментом. Егор Елисеевич вытащил листок, это была почтовая открытка без адреса. На чистой стороне кто-то не слишком умело изобразил огромный кукиш. Егор Елисеевич посмотрел на своих подчиненных и вздохнул:

— Эффектно, конечно… Но я считаю так: дело это мертвую точку перевалило. И скоро ему конец…

Оставалась последняя «ниточка»: Храмов. В справке, полученной из МЧК, говорилось: «Храмов Юрий Евгеньевич, из дворян Московской губернии, поручик, командир роты Московского юнкерского училища. В связи с тем, что училище принимало участие в октябрьских (1917-го) боях на стороне контрреволюции, вышеназванный Храмов Ю. Е, постановлением МЧК от 2 января 1919 г. был превентивно заключен в Александровский концентрационный лагерь — до окончания гражданской войны. Освобожден 18 апреля 1921 года».

Местожительство Храмова — Харитоньевский переулок, дом 2, квартира 8 — проверялось неоднократно, но двери там были наглухо закрыты, соседи по лестничной площадке Храмова ни разу не видели, о его родственниках или иных связях никто и ничего не знал. После очередной проверки Барабанов зашел в домоуправление и позвонил Егору Елисеевичу.

— Глухо, — сказал он, прикрывая мембрану ладонью. — Перед порогом — пыль, замок не тронут… Соседи молчат. — Он подождал, не даст ли начальник каких-либо указаний, но тот промолчал, и Барабанов опустил трубку на рычаг.

— Храмовым интересуетесь? — вдруг спросил бородатый, похожий на апостола с рождественской открытки домоуправ. Он сидел за огромным письменным столом и перебирал папки с бумагами. — А с дворником не разговаривали?

— Само собой. Утверждает, что ничего не знает.

— Ну, это понятно… Анисим честно служил прежнему режиму и советскую власть пока воспринимает с трудом… Налаживайте отношения, товарищ… Дворники — это главная ваша опора.

— Да вам-то почем знать? — искренне удивился Барабанов.

Домоуправ почесал бороду:

— Я, знаете ли, бороду в октябрьские дни отпустил. У меня сугубо иудейская внешность, а борода нивелирует, так сказать…

— Да зачем же это? — еще более удивился Барабанов.

— А затем, что жил я на территории, которую юнкера контролировали, а они не церемонились. Чуть что — и пожалуйте, пархатое рыло, в дамки… Так вот: до октября семнадцатого я служил делопроизводителем на почте. И через мои руки десятками проходили письма Охранного отделения, адресованные наружной полиции: «Проверить через дворников и донести незамедлительно…»

— Вы что же, вскрывали?

— И сообщал подпольщикам… Про девушку Анисим не сказывал?

— Нет.

— В начале апреля приходила красивая девушка, из бывших, в шляпке бархатной, интересовалась Храмовым. Я говорю: «Он сидит, у нас уведомление». Она отвечает: «Я знаю, но война-то окончилась?» «Кто вы?» — спрашиваю. «Знакомая», — отвечает…

— Документы, документы вы у нее проверили? — сгорая от нетерпения, выкрикнул Барабанов.

— А как же? — бородатый улыбнулся и что-то записал на клочке бумаги. — Вот ее адрес по паспорту, — он протянул бумажку Барабанову. — Поварская, десять, квартира семь…

Вечерело, улицы, опустевшие, словно по удару колокола, свидетельствовали неумолимо: минует час власти и наступает длящийся миг преступления… Пролетки замерли около особняка в три этажа с ажурным крыльцом, грязная лампочка в парадном и осколок цветного, тюльпаном, абажура над ней, чудом зацепившегося за медный патрон, обещали светлое будущее — по прошествии некоторого времени. На стенах шероховато белели лозунги и матерная брань, двери квартиры номер семь — филенчатые, красного дерева, чернели сквозными дырами: ручки были выломаны. Барабанов провел пальцем вдоль порога и безнадежно замотал головой:

— Нету птички…

На всякий случай пригласили дворника и взломали дверь. Всюду толстым слоем лежала пыль, в спальне на туалетном столике Барабанов нашел записку: «Юра арестован. Я уезжаю в Клин, к своим». И стояла дата: «10.1–19 г.».

Утром к Шаврову приехал курьер из НКПС и вручил конверт с запиской Петракова: тот предлагал явиться на работу незамедлительно. Торопливо побрившись и выпив стакан холодного, с вечера остававшегося чая, Шавров отправился. Он шел пешком и поэтому опоздал.

— Этого не терплю. — Петраков спрятал в кармашек жилета огромные кондукторские часы. — Так вот, хочу предварить: в отделе собрались дамочки в знойном возрасте. К сожалению, уволить их не могу, умеют печатать. По нынешним временам острейший дефицит.

— А… почему их нужно увольнять? — осторожно спросил Шавров.

— Увидишь… — неопределенно хмыкнул Петраков. — Кроме того, и старички есть. Вполне старорежимные, фрондирующие, но знающие. Это я предваряю твой вопрос. И последнее: я хочу закончить наш разговор, прошлый, если помнишь…

— Я уже понял, чем мне придется заниматься.

— Вот и чудно. Только все время держи в голове две вещи. Первое: продовольствие, меха и прочее — неудержимый соблазн по нынешним временам. Я обязан тебе это сказать, потому что твой предшественник уличен и расстрелян.

— Что второе? — угрюмо спросил Шавров.

— Наши ценности все время разворовывают, ты это знаешь… Мы имеем утечку информации, поэтому держи ухо востро! И язык — на привязи.

— Не можете дознаться, через кого течет? — насмешливо спросил Шавров.

— Ты знаешь, не можем! — ернически вскинулся Петраков. — Вся надежда на тебя, отец мой… Это я уже не шучу. — Он подошел к Шаврову вплотную и положил руки ему на плечи: — Смотреть в оба глаза, слушать в оба уха, при малейшем подозрении — даже если оно покажется тебе глупостью попервости — немедленно уведомить меня и позвонить в милицию! Иди, приступай.

Дамочек Шавров в отделе не застал, зато оба старичка были на месте. Они играли в шахматы. Тот, что был постарше, в добротной черной «тройке», с золотой цепочкой карманных часов на жилете и тщательно подбритой эспаньолкой, пристально посмотрел на Шаврова и сказал:

— Мы где-то встречались.

— Конечно! — вспомнил Шавров. — Вы — дядя Асик, не так ли?

— Господи! — искренне обрадовался старик. — А я так жалел, что не пришлось с вами проститься! Спал, уж простите великодушно! Как доехали, как пенаты?

— Благодарствуйте, — улыбнулся Шавров. — А как… Соня и Юрий Евгеньевич?

— Какая память! — восхитился дядя Асик. — Нет, Константин, ты подумай, ведь и виделись всего ничего!

— Бывает… — второй старичок передвинул фигуры и потер ладони: — Мат, дорогой Василий Васильевич!

— В самом деле? — совсем не огорчился дядя Асик и подмигнул Шаврову: — Он у меня украл ферзя, воображаете? А я жалею его. Такая, знаете ли, судьба… Сын на фронте погиб, дочерей убили бандиты…

— На каком фронте? — скорее машинально, чем из любопытства спросил Шавров, но ответ Константина заставил его вздрогнуть.

— При взятии Перекопа… — тихо сказал старик, — застрелил какой-то комиссар, может быть, это были вы?

Шавров никогда не лазил за словом в карман в подобных случаях, но теперь растерялся. Слишком уж неожиданной была эта эскапада. Выручил дядя Асик. Он ласково толкнул Константина в плечо и сказал:

— Это же просто война, Константин Константинович… Это гражданская война. Брат убивает брата, сын — отца. Что касается нашего нового друга — он не был на Перекопе и потому не виновен в смерти вашего Лялика.

— Ну вот что… — обозлился Шавров. — Мне адвокаты не нужны! А вам… — он ткнул пальцем в сторону Константина Константиновича, — я так скажу: да попадись мне ваш «Лялик» в Крыму — я бы из него враз двух сделал, ясно вам?

Дядя Асик и Константин Константинович переглянулись с недоумением.

— Как это… двух? — на всякий случай спросил дядя Асик.

— Ну, паноптикум… — злился Шавров. — И как это только терпят вас…

— А никто и не терпит, — невозмутимо сказал дядя Асик. — Не могут без нас, вот и все. — Он улыбнулся: — Скажите, а что, товарищ Петраков в самом деле попросил вас понаблюдать за нами?

— Кто… кто вам сказал такую глупость?

— Бросьте… Петраков убежден, что мы снабжаем бандитов информацией.

— Что же он вас не арестует?

— А за руку поймать не может, — насмешливо прищурился дядя Асик. — Ваш стол у окна. Занимайте…

— За что такое благодеяние?

— Ни за что. Плохо топят, сквозняк, а у нас радикулит и хроническая пневмония. Вялая. А вы — из гвоздей.

— Ладно… — помягчел Шавров. — Так как же Соня и Юрий Евгеньевич, вы давеча не ответили, а ваши молодые мне искренне понравились, я их даже вспоминал.

— Они вас тоже. Что же, нелегко живут, совсем нелегко… Но дружно.

— Поженились? — догадался Шавров.

Дядя Асик молча кивнул.

До обеда Шавров раскладывал бумаги и папки по ящикам, изучал должностную инструкцию и даже помог соседям по коридору передвинуть тяжелый сейф с огромным двуглавым орлом на верхней дверце.

— Замазать бы его к черту… — заметил один из сотрудников. — Уж больно красив, гаденыш…

Орел и в самом деле был сделан добротно: перья — сусальным золотом, гербы губерний — черным и цветным лаком.

— А вы на каждом гербе наклейте кружок с датой, — посоветовал Шавров. — На Георгия Победоносца — 17 июля 1918 года, и на остальные — по дате. Вот и выйдет лучшего вида агитплакат: закономерный конец семейки Романовых.

— Голова… — протянул сотрудник, с уважением посмотрев на Шаврова. — Все! Приступаем немедленно!

В обед, когда Шавров достал из кармана сверток о горбушкой ржаного и тремя тоненькими кусочками соленого сала — квартирная хозяйка получила посылку и угостила, — вошла дама лет сорока в кожаном пальто и цветастой косынке.

— Приятный аппетит, — бодро произнесла она, оглядывая присутствующих и несколько задерживая взгляд на Шаврове. — Какие новости?

— А никаких, — сказал Константин Константинович. — Вот, новые сотрудники-с, приступили-с…

— А-а, — протянула дама. — Знаю, наслышана. Я — Зоя Григорьевна. Помогите снять пальто, товарищ новый сотрудник.

— Я обедаю, — хмуро сообщил Шавров. — И вообще… С какой стати я должен вам помогать? Не старый режим…

— Лиловый негр вам подавал манто! — тонким голосом пропел дядя Асик. — Да, господа, положительно все кануло в Лету! Вы не обижайтесь на товарища, Зоенька, он — с фронта.

— Тряханутый, значит? — Зоя Григорьевна повесила пальто на вешалку и начала красить губы. — Вам здесь трудно будет, — сообщила она Шаврову. — Вряд ли мы сработаемся, — она победно улыбнулась.

— Значит, вас уволят, — невозмутимо заметил Шавров. — И вообще, здесь не клуб, чтобы чесать языками. Работать надо молча.

— Вот… — вздохнул дядя Асик. — Так сказать — итоги свершений… — Он горестно вытянул губы и добавил: — Будем справедливы: они никогда не скрывали, что услуги наши принимают вынужденно и потому — временно. Зачем же ссориться, товарищ Шавров все равно одержит верх. Так что пусть у гробового входа играет молодая жизнь. Смиримся, господа, ибо Карла Первого сменил Кромвель…

— А Кромвеля — Карл Второй… — хихикнул Константин Константинович. — И я так думаю, что их молот-серп тоже кончится наоборот…

— То есть? — не выдержал Шавров.

— То и есть, — ровным голосом произнес Константин Константинович. — Престолом кончится. Или ваши дорвавшиеся до власти дружки хуже Емельки Пугачева? А уж он-то себя иначе как «государем-анпиратором» не аттестовывал-с!

Шавров промолчал. Стоило ли спорить с этими огрызками прошлого? Их ни за что и никогда не переубедить, они исходят желчью и злобой, они ничему и никому не верят и никогда не верили, потому что жили ничтожно и мелко. Они теперь уверены: все возвратится на круги своя. Потому что в крови русского и вообще — российского человека не заграничный, непонятный социализм, а вечная и неизбывная вера в Бога, а значит, и убеждение: не прикасайтесь помазанному моему. Ибо прикосновение это все равно ничего не изменит, и промыслом Божьим любое извращение, как бы оно ни называлось и от кого бы ни исходило, превратится в свое Исходное: из земли вышли и в землю возвратимся, молот-серп — престолом кончится… Ну и тешьтесь в ожидании расстрела. Он неминуем…

Вызвал Петраков, спросил, улыбаясь:

— Ссоришься с нашим Аглицким клубом? Правильно, ты им спуску не давай! — он посерьезнел, добавил с сомнением: — Конечно, чтобы у них доверие завоевать — им подсевать надо… А это у нас не получится — противно. Но ничего. Пусть они знают, что мыслей ихних ты не разделяешь. Это вызывает уважение…

— Вы в самом деле считаете, что источник всех бед скрывается в нашем отделе? — спросил Шавров, внутренне не соглашаясь с Петраковым и вспоминая только что окончившийся разговор. Неужели эти монархические одуванчики или эта идиотка Зоя на самом деле столь умные и опасные противники?

— Ладно. — Петраков раскрыл папку. — Обсудим потом. А сейчас бери документы и поезжай на пакгауз Петроградского вокзала. Поступила вобла, триста пудов, в ящиках… Проследи, чтобы Трехгорка получила сполна.

В дверь постучали, в щель просунулась голова Зои Григорьевны:

— Товарищ начальник… — очаровательно улыбнулась она. — Я к вам по поручению нашего маленького коллектива… Первое: товарищ Шавров, конечно, краснознаменец, но ведет себя, как старорежимный вышибала.

— Да вы-то почем знаете, как себя вышибалы ведут? — вскинулся Шавров. — Бывали в заведениях?

— Вот видите… — поджала губы Зоя. — Прямо Пуришкевич какой-то. И второе… Я консультировалась в отделах, все хотят лекцию.

— Завтра как раз лекция о международном положении и текущем моменте, — сказал Петраков.

— Ах, нет… — Зоя снова улыбнулась. — Общественность хочет дискутировать по проблеме взаимоотношения полов.

— Это что, так актуально? — без улыбки осведомился Петраков, и Шавров удивленно посмотрел на него, потому что не понял — шутит начальник или вполне серьезно недоумевает.

— Да что вы! — взмахнула пухлыми ладошками Зоя. — Ведь — новая жизнь! И значит — все по-новому!

Она выпорхнула из кабинета, Петраков прикрыл за нею дверь и сказал в сердцах:

— Видал? Новизны ей захотелось…

— Я пошел… — Шавров сунул папку под мышку и остановился в дверях. Подумал: Зоя Григорьевна совсем не идиотка, в ее восклицании о новой жизни прозвучал не интерес, а самая примитивная издевка. Нужно было сказать об этом Петракову, но Шавров решил, что не поздно будет и по возвращении с пакгауза.

До площади Петроградского вокзала он добрался пешком и долго искал нужный пакгауз, путаясь в проулках и улочках, бесконечных переплетениях заборов, перешагивая через канавы с нечистотами и все время попадая в глухие тупики. Суетливый кладовщик невнятно пробубнил содержание мандата, потом долго вышагивал вдоль ящичных штабелей, наконец, трубно втянув воздух, сказал:

— Все в целости, извольте получить.

— За грузом сейчас приедут, а я пока пересчитаю ящики.

— Воля ваша. — Кладовщик протянул Шаврову воблу. — Пожалуйте, легче будет считать.

— Спасибо, — улыбнулся Шавров, — у вас семья… Я не могу.

Кладовщик изумленно уставился на Шаврова:

— Да я сижу на этой дряни. И чтоб пары рыбок не поиметь?

— Слушай… — Шаврова затрясло. — Люди умирают. Дети… Этими двумя рыбками человека от голодной смерти спасти можно! — Он откинул полу шинели и сунул руку в карман. Пальцы мгновенно-привычно обхватили рубчатую рукоять револьвера — и сразу же бросило в жар стыда. Выпрямился, сплюнул, сказал с ненавистью: — Не мое это дело — к стенке ставить, но тобой займутся…

Кладовщик недоуменно пожал плечами:

— Ты с луны свалился, парень… Ты разуй глаза и посмотри окрест себя! Все воруют! Все тянут! Да таких, как я, в пример ставить надо! Я же пустяки беру, чепуховину, ну — рыбку-другую, ну консервы банку, ну — сахару полфунта-фунт. А другие-то пудами, пудами и в шампаньском купаются, в золоте, в соболях!

— И много ты таких знаешь?

— Знаю. Но не старый режим, чтоб сексотить. Меня не трогают, и я не трогаю.

— Слушай… — Шавров дружески толкнул его в плечо. — Ты на фронте был?

— А то…

— Ну вот… Я тебя как своего боевого товарища прошу: пойдем в милицию.

— Не-е… — замотал головой кладовщик. — Против моих убежденией. Не могу.

— Ладно. Тогда мне расскажи.

— А ты не поп, чтобы исповедь принимать.

— Послушай… — снова начал закипать Шавров. — Я ведь прошу, прошу, а потом и накостылять могу. Ты главное пойми: народ голодает, а его враги — от обжорства бешенствуют.

— Кабы враги… — вздохнул кладовщик. — А то ведь вполне уважаемые люди. При должностях.

Шавров не успел выяснить, что это за «люди». В открытые ворота въехал старенький грузовик и подрулил к платформе.

— Где здесь для Прохоровской? — высунулся из кабины человек, который сидел рядом с шофером.

— Здесь для Трехгорки! — крикнул Шавров. — Ищите дальше.

Человек удивленно посмотрел на Шаврова:

— Трехгорка и есть Прохоровская… — Он повернулся к шоферу: — Давай, Василий, начинай… — Протянул Шаврову несколько накладных, улыбнулся: — У нас вобла в ящиках, верно?

— Верно, — Шавров сравнил накладные с той, которую получил от Петракова. Записи были идентичны, номер совпадал. — Я из наркомата пути, — запоздало представился он. — Попрошу личные документы.

— Пожалуйста… — Экспедитор протянул сложенную вчетверо бумагу. Это было удостоверение с фотографией, отпечатанное на пишущей машинке и заверенное заведующим фабрикой и председателем фабкома. Подписи скрепляла четкая фиолетовая печать.

— Все верно… — Шавров вернул удостоверение и стал наблюдать, как споро и ловко грузят ящики. Он старался вспомнить… Что? Он не знал. Это было странное и мучительное состояние, словно нужно было прочитать на гимназическом экзамене известное, много раз слышанное стихотворение, но вот какое… Было похоже на болезненный сон, когда хочешь и не можешь проснуться…

— Я к тебе завтра зайду, — Шавров направился к воротам. — Ты подумай, ладно?

— А чего думать… — Кладовщик засопел и нахмурился. — У кого глаза разуты — тот и сам с усам. А так, вообще — чего не зайти. Заходи…

В воротах Шавров оглянулся. Экспедитор с Трехгорки усаживался в кабину. Был он толст, длиннополый плащ мешал, и экспедитор крутился, стараясь расправить полы так, чтобы они не мялись. Шавров всматривался, возникло ощущение, что этого человека он уже видел раньше, но так и не вспомнил, и постепенно тревожное чувство стало проходить, а когда подъехал трамвай и заскрежетал тормозами и с дуги сыпануло ослепительно-белыми искрами, успокоился совсем. Свободных мест было много, и он сел к окну и увидел площадь и небольшую очередь на стоянке легковых извозчиков. И сразу же всплыло в памяти удивленное лицо Петра: «А она может убить?»

— Может убить? — вслух повторил Шавров. — Так. Значит, с трамвайной дуги полетели искры, Петр испугался и… Нет… очередь… И это нет… Зуев?

Словно на белом экране увидел он черный лимузин и толстого человека в светлом габардиновом макинтоше. И Зуева, который произнес подобострастно: «Знакомьтесь, это мои новые друзья!» Вот оно: Анатолий Кузьмич. Толстяк. Экспедитор Трехгорной мануфактуры!

Трамвай затормозил, на остановке была толпа, началась давка.

Нужно было вернуться на пакгауз. Нужно, но бессмысленно. Анатолия Кузьмича и след простыл. А… кладовщик? Его темные намеки? Темные ли? Да нет же! Он явно давал понять, что знает, знает… Он впрямую намекал на этого Анатолия Кузьмича! Надо вернуться немедленно! Шавров начал пробираться к выходу. Когда подошел к передней площадке и попросил стоявшую впереди женщину посторониться, пассажир с газетой в руке повернулся к нему лицом и сладко зевнул. Теперь уже и вспоминать не пришлось: это был шофер бандитского автомобиля Зиновий, собственной персоной. И снова подумал Шавров, что Анатолия Кузьмича на пакгаузе наверняка нет, а Зиновий здесь, рядом, и его можно взять, что называется, голыми руками. Хотя зачем же голыми. Есть наган…

У Шаврова было дикое лицо, блуждающий взгляд. Старушка в черной шляпке с пером испуганно охнула и отодвинулась. Пробормотав «извините», Шавров вернулся в салон, соображая, что брать Зиновия теперь нельзя, он вооружен, наверняка откроет пальбу, что ему жизнь посторонних людей, если все равно стенка? Значит — выход один: проследить — куда пойдет, с кем встретится, а может быть, и разговор удастся услышать? «Ну что, Егор Елисеевич, сбываются ваши пророчества?» — пробормотал он себе под нос. О начмиле он вспомнил с каким-то особенным, теплым чувством. Словно об очень близком товарище. Или родственнике любимом. Вспомнил и удивился.

Между тем трамвай заскрежетал и замер. Зиновий аккуратно сложил газету, спрыгнул с подножки и неторопливо зашагал вдоль тротуара — спокойно, размеренно, не оглядываясь. Но вот странность, подумать бы о ней: пакгауз, Анатолий Кузьмич, спустя тридцать минут — Зиновий… Но нет, не до того, снова фронт, снова разведка и снова — ах, как хорошо, умно, неотразимо. Кошка, стелющаяся за птичкой. Даже себя не слышал — такой восторг — «Есть упо-е-ние в бо-ю и бездны мрачной на кра-ю…», подвиг, честь, слава, шашки вон…

Он суетился, привлекал внимание, и Зиновий все отлично видел.

Зажглись фонари, мелкий дождь торопил прохожих, пахло прибитой пылью. Зиновий оглянулся и исчез за угловым домом. Шавров повернул вслед за ним. На противоположной стороне улицы два ярких фонаря освещали стеклянную дверь и броскую вывеску: «Покушай у Епифана Жгутикова». Зиновия не было, но дверь еще скрипуче двигалась, и Шавров догадался, что бандит только что вошел в нее. С новой силой одолели сомнения: идти самому или бежать за подмогой? Над крышами соседних низкорослых домов чернел брандмауэр многоэтажного доходного, и Шавров подумал, что это рядом с МУРом и, стало быть, до Егора Елисеевича — рукой подать. И совсем уже некстати вспомнил, как окрестил эту громадину монстром. Нет, одному появляться в заведении нельзя. Там наверняка сообщники Зиновия, и что против них револьвер? Ну — убьешь кого-то, да ведь кого-то и спугнешь. А самое главное — навлечешь неприятности на Петра. Но тут же появилась мысль, что, наоборот, любое промедление грозит неприятностями, потому что преступники разбегутся и спрячут Петра так, что даже милиция не найдет во веки веков. И того хуже — могут убить, и только потому, что он, Шавров, не понадеялся на свои силы. Итак — сам, сам и еще раз — сам. А там видно будет… И опять не пришло ему в голову, что логика его рассуждений хлипка и в основе не трезвый и безошибочный расчет, а суетливая мельтешня…

Он вошел в трактир. В зале было полно народа, под потолком сизо стлался табачный дым, в углу на эстраде оркестр балалаечников наигрывал «Настеньку», у соседнего столика суетился Жгутиков, ему помогали двое половых. Заметив Шаврова, Жгутиков приветственно помахал рукой и крикнул:

— Сейчас к вашим услугам!

Поискав глазами свободное место, Шавров сел. Он вспомнил, как уважительно — при всех шутках и издержках — беседовал со Жгутиковым Егор Елисеевич, и подумал, что послать в милицию нужно именно трактирщика, потому что при таком решении и бандиты останутся под наблюдением, и подмога придет. Подскочил Жгутиков, зачастил, улыбаясь:

— Рады несказанно, помним вас, а как же, с таким человеком были-с, незабываемо, могу предложить натуральный бифштекс, а на закуску нынче идет полноценный залом-с!

— Жгутиков, — широко улыбаясь, начал Шавров, искренне полагая, что подобный манерой разговора он сумеет обмануть бандитов, — Жгутиков, тут такое дело… Сюда еврей вошел… Рыжий, голубоглазый, в веснушках…

— Говорите, говорите, — кивнул Жгутиков, — а я ваш заказ записывать стану… — Он и в самом деле вынул из-за уха карандашик и начал что-то строчить в книжечке.

— Это шофер бандитский, Зиновий… Ты беги к…

— Понял, — улыбнулся Жгутиков. — Бегу-с…

— Постой. Лучше по телефону.

— А вот этого нету-с… — виновато развел Жгутиков руками и умчался, крича на ходу: — Вася, Коля, пулей графин смирновской, залом и бэф-штекс в лучшем виде!

Шавров вздохнул и расслабился. По расчету времени выходило, что Егор Елисеевич со своими должен был появиться минут через десять. Представил себе, как поведут через зал арестованных бандитов, и на душе стало легко и спокойно.

— Любите селедочку? — вкрадчиво спросил кто-то из-за спины.

Шавров оглянулся, и у него засосало под ложечкой. К этой встрече он не был готов. Зиновий, бандиты — без лиц и фамилий — это он проиграл множество раз и не сомневался, что не только не растеряется, но, напротив, сразу же заявит себя и возьмет верх — сначала моральный, а потом и фактический. Но этого человека он никак не ожидал, потому что его появление ни в какую логику не укладывалось. В представлении Шаврова этот человек был преследуемым… Себя же в этом качестве Шавров никоим образом не полагал.

— И я ее люблю, — все так же вкрадчиво продолжал человек. Здравствуйте, Сергей Иванович, я вас сразу узнал. Какими судьбами?

— Да вот… Поужинать зашел, — сдерживая нервную дрожь, ответил Шавров. — Анатолий Кузьмич, если память не изменяет?

— Не изменяет, никак не изменяет, — весело подтвердил Анатолий Кузьмич. — А вот и Вася с Колей, давайте, братцы, ставьте селедочку, и мне — прибор, если, конечно, Сергей Иванович не возражает.

— Буду рад… — через силу улыбнулся Шавров, думая, что пока все складывается как нельзя лучше и теперь нужно только подольше занять бандита разговором, а там и помощь подоспеет. Ну а если что… Револьвер на месте.

Половые расставили приборы и закуску и, пожелав «господам-товарищам» наиприятнейшего аппетита, удалились. Анатолий Кузьмич разлил водку по рюмкам, оттопырив мизинчик, посмотрел свою на свет, сказал доброжелательно:

— За утоление всех наших печалей, Сергей Иванович. Впрочем, если у вас есть другой тост — милости прошу, я охотно присоединяюсь и в обиде на вас ни в коем случае не буду…

— Есть другой тост, — спокойно сказал Шавров. — Выпьем за упокой души гражданина Зуева, он… умер на моих глазах.

— Царствие небесное, — грустно улыбнулся Анатолий Кузьмич. — И вечная память, если не возражаете, — последнюю фразу он произнес твердо и жестко и посмотрел на Шаврова с такой непримиримой ненавистью, что у того пошел по спине холодок и рюмка в кончиках пальцев предательски дрогнула.

— А вот это — возражаю, — сузил он глаза. — Пьем за то, чтобы память о Зуеве… И всех иже с ним как можно скорее канула в Лету! — Он осушил рюмку одним глотком.

— В Лету… — повторил Анатолий Кузьмич. — Слова, слова… — Он вынул из кармана жилета массивные золотые часы. — Ну что ж, десять минут прошли… — щелкнув крышкой, он спрятал часы и поправил цепочку. — Что скажете?

— А что я, собственно, должен говорить?

— Да ведь вы этот срок — десять минут — давеча назначили себе в качестве контрольного времени, — удивился Анатолий Кузьмич. — И вот я констатирую, что время это истекло и никто не явился.

Шаврову стало страшно. Не много таких минут было в его жизни…

— А кто должен прийти? — сдерживаясь из последних сил, спросил он и тут же подумал, что вопрос этот не из лучших, потому что ответ, увы, слишком очевиден.

И Анатолий Кузьмич, словно читая его мысли, сказал:

— Милиция, кто же еще… — Он взглянул исподлобья: — Ну ладно, хватит… Идите за мной.

Шавров встал и сунул руку в карман, и тут же в спину ему уперлось дуло револьвера.

— Это я, Зиновий, — буднично сказал бандит за спиной. — Не хулиганьте, товарищ Шавров.

— Идемте, — повторил Анатолий Кузьмич. — И ничего не бойтесь. Убивать вас мы не собираемся, наоборот, — у нас есть очень выгодное предложение, и, если вы будете разумны, вся ваша дальнейшая жизнь осветится, как алмаз… — Взглянул исподлобья: — Да о мальчике, Пете, забывать не след, ведь доверился вам мальчик, и любит вас, и ждет…

— Куда идти?

— Здесь, рядом… — Анатолий Кузьмич пошел первым, показывая дорогу.

Вышли во двор, он был безлюден и тих, с трех сторон темнели глухие брандмауэры домов, с четвертой — стена с деревянными воротами, закрытыми наглухо.

— Что вы хотите? — дрогнувшим голосом спросил Шавров. Да, здесь был не фронт, здесь не было рубки на равных, здесь не наблюдали за тобой десятки глаз твоих товарищей по взводу. Перед ними не страшили ни смерть, ни пытки. Даже в контрразведке Врангеля, доведись в нее попасть. Потому что и на дыбе палача продолжается бой. А здесь…

Его размышления прервал Анатолий Кузьмич.

— Один неприятный момент… — с сожалением, почти оправдываясь, произнес он. — Я понимаю, позиций своих вы не сдаете и по-прежнему стремитесь выиграть время. И если это не прекратить — вас придется ликвидировать, а в этом печальном случае мы останемся без козырей — говорю открыто. И вот чтобы этого не случилось — благоволите взглянуть сюда… — Он взял Шаврова за руку и повел к извозчичьей пролетке, которая стояла посередине двора. Темным пятном надвинулся откинутый верх, похрапывала, пережевывая сено, лошадь, мешок был надет ей на морду. — Ближе, пожалуйста, это здесь.

Шавров ощутил несильный толчок в спину и оказался вплотную к сиденью. На нем развалился человек. Поза у него была самая обычная, поэтому в первый момент Шавров не понял, что от него хотят. И догадавшись, что Шавров недоумевает, Анатолий Кузьмич чиркнул спичкой. Это был Жгутиков. Белое лицо, стеклянные глаза, от уха до уха шел по горлу широкий багровый след.

— М-м-м… — отшатнулся Шавров. К горлу подступила дурнота, Зиновий поддержал за плечи, Анатолий Кузьмич горестно покачал головой.

— Такие дела… — произнес он виновато. — Вы сами нас вынудили…

Только теперь все случившееся предстало в истинном, страшном свете. В долю секунды вспомнил Шавров пакгауз и трамвай и понял с безнадежным отчаянием, что уже тогда проглотил бандитскую наживку и был в руках банды, еще не подозревая об этом. А теперь выхода нет… Чувство невероятного стыда охватило его. Герой войны, краснознаменец — и так оплошал. В гуще врангелевцев, у главного их штаба в Севастополе на Графской пристани — ничего не боялся, а здесь ладони все время мокрые… Он закрыл глаза, голоса Анатолия Кузьмича и Зиновия доходили словно из преисподней. Вдруг появился (откуда, Господи?) Певзнер, и ощущение надвигающегося возмездия стало явственным и неумолимым. «Ну-у, Сергей Иванович, вы как институтка, право (стекла пенсне сверкнули, как молнии Вотана)… Выпейте, это коньяк, вам станет легче…» Открыл глаза, Анатолий Кузьмич протягивал плоскую бутылочку.

Надо было решать. Шавров принял бутылочку левой рукой, а правую опустил в карман и яростно рванул револьвер. И как тогда, на Волге, рукоять револьвера послушно легла 6 ладонь. Резко щелкнул курок — раз, другой, третий…

— Осечка… — хмуро заметил Анатолий Кузьмич. — Опять осечка, и знаете почему? Да потому, что неудобные мы для вас противники, Сергей Иванович… Вы привыкли к открытости, честному бою. А мы — преступники, бандиты.

— Револьвер ваш я еще там, в зале, изъял, — объяснил Зиновий. — Барабан пустой, так что зря щелкали…

— Зря, — подтвердил Анатолий Кузьмич. — Но в то же время и не зря. Теперь вы окончательно поняли, что выход у вас один… — Он дружески потрепал Шаврова по плечу и добавил снисходительно: — С кем тягаетесь? Зиновий — первый в Белокаменной щипач… — И видя, что Шавров не понимает, объяснил: — Карманный вор, значит. Пойдемте в заведение, закончим разговор. — Он повернулся к Зиновию: — Отвези тело на Ваганьково. И аккуратненько положи на могилку товарища Дорохова… Чтоб Егор Елисеевич ни в чем не сомневался.

Он взял Шаврова под руку:

— Я, Сергей Иванович, человек бесхитростный… Я понимаю, на безрассудство вас толкнуло фронтовое воспитание, пропаганда красная, большевистская. Вы героем погибнуть захотели, вы так рассчитали, что этим своим геройством всю грязь с себя разом смоете.

— Нет на мне грязи! — не выдержал Шавров.

— Врете, есть! — убежденно произнес Анатолий Кузьмич. — И мы вам это очень легко докажем… — Он хмыкнул: — Жгутиков геройски смерть принял… Дали ему такую возможность. А вам — не дадим!

Шавров остановился. Выплыли из тьмы стеклянные глаза трактирщика, белое его лицо. Нет, так просто он им не дастся. Впереди целая ночь.

Вошли куда-то; видимо, это и было «заведение» — навстречу попадались взмыленные половые, в ноздри ударил пряный запах хорошо прожаренного мяса, Анатолий Кузьмич шумно потянул носом и, проглотив слюну, вздохнул:

— Однако болтовня болтовней, а натура своего требует… Как, Сергей Иванович, не откажетесь поужинать со мной? Помнится, вы к своей селедочке так и не притронулись? — Он легонько толкнул массивную дверь с ярко начищенной латунной ручкой, она послушно поползла, и, переступив порог вслед за Анатолием Кузьмичом, Шавров оказался в уютном кабинете, посередине которого стоял стол, накрытый на троих. Стены были задернуты шторами.

— Прошу садиться, — вполне светски произнес Анатолий Кузьмич, отодвигая стул и запихивая крахмальную салфетку за воротник. — Все распрекрасненько… — Он подвинул Шаврову серебряную миску с икрой, из которой торчала ложка. — Начинайте, прошу…

Водку из хрустального графина разлили молча.

— За нашу дружбу, — оттопырил мизинчик Анатолий Кузьмич. — Но если есть другие тосты — готов выслушать.

Шавров выпил и, зачерпнув ложкой икру, набил полный рот.

— Вкусно, — подтвердил Анатолий Кузьмич, но закусывать не стал. — До десятой не закусываю, — объяснил он. — А вы не стесняйтесь.

— А я и не стесняюсь, — нагло улыбнулся Шавров. — Семь бед, один ответ.

— Не новая, но глубоко верная мысль, — согласился Анатолий Кузьмич.

Дверь снова поползла, пропустив Зиновия. Он с порога подмигнул Шаврову, сказал доверительно:

— В лучшем виде. Доставил, положил… Позвольте присоединиться?

— Милости просим… — Анатолий Кузьмич бросил на Шаврова задумчивый взгляд. — Вот ведь какая картина вырисовывается… — Он посмотрел на часы. — Теперь — без трех минут полночь, а рассветает нынче рано, в четвертом часу алеет восток, и птички начинают разливаться. Каков же вывод из сей лирической сентенции?

Шавров старательно жевал, и, не дождавшись ответа, бандит продолжал:

— Простой вывод, Сергей Иванович… Самое позднее — в шесть утра Жгутикова найдут и пойдет шухер. Так что вы решайте — с нами вы или против, «про» или «контра», так сказать…

— Странная игра слов… — Шавров придвинул к себе заливное. — Если «контра», то не контра…

— А если не контра — Зиновий отвезет вас на Ваганьково. Так что же?

— Ладно. Скажу «про» и стану контрой. Тяжелы девять грамм, не снесу…

— Да будет вам… На пустом ведь заблудились. — Анатолий Кузьмич разложил на скатерти несколько накладных. — Узнаете?

— Допустим.

— Значит, признаете, что вручили мне сегодня триста ящиков воблы, предназначенной рабочим Прохоровской мануфактуры?

— Трехгорной.

— Прохоровской. Я вам уже объяснял, что это одно и то же. Так вот: вместо голодных рабочих и не менее голодных членов их семей эту воблу сожрут, запивая водочкой, отбросы общества.

— Накладные поддельные.

— Вы этот довод собираетесь привести следователю трибунала? То-то же… В случае чего наш человек покажет на допросе, что вы действовали по его приказу, другими словами — что вы наш агент. Подумайте, сможете ли вы опровергнуть это…

— Неужели кто-то из вас захочет добровольно скончаться? Только чтобы мне навредить?

— Я сказал: в случае чего… — посуровел Анатолий Кузьмич. — Умирать будем все вместе, если вам от этого легче… — Он подошел к стене и отодвинул штору. Шавров увидел дверцу небольшого сейфа, вделанного прямо в стену. — Это не сейф, — объяснил Анатолий Кузьмич. — Вернее, не только сейф… — Он взял у Зиновия связку ключей и, отыскав нужный, открыл дверцу. — Это окно в зал, — улыбнулся он. — Прежние владельцы заведения наблюдали отсюда за клиентами. Отсюда много можно увидеть…

— Пинкертоновщина… — хмыкнул Шавров. — Что вы мне голову морочите…

— Сергей Иванович, — хмуро начал бандит, — я хорошо понимаю, что если вы станете работать на чистом страхе — много вы не наработаете. И я поставил перед собой задачу: убедить вас в том, что дело, которому вы служили оружием на фронте, а теперь служите пером и чернилом в НКПС, — провалилось безнадежно и безвозвратно!

— Бросьте, — вяло махнул рукой Шавров, ошеломленно отметив про себя, что Анатолий Кузьмич знает про НКПС. — Дешевка все это.

— Отнюдь. — Анатолий Кузьмич распахнул дверцу сейфа шире.

Движимый каким-то болезненным любопытством, Шавров подошел. В глубине и в самом деле светилось окно, сквозь которое хорошо был виден зал. Один из посетителей в защитном френче и щегольских крагах бутылками заливисто хохотал в обществе трех размалеванных женщин. Стол был обильно уставлен самой изысканной едой.

— Это товарищ Алабин, из фининспекции, — прокомментировал Анатолий Кузьмич. — А его подружек вы завтра можете найти у Менабде, в Леонтьевском. Там биржа проституток. А правее, через два столика — Катышев, из торговли, рядом — Муромцева, она инспектор Наркомпроса. Все это представители вашей власти. Разложившиеся. Хотите — могу показать еще?

— Не трудитесь… Я допускаю, что весь этот зал состоит из подонков и гнилых перерожденцев. Только при чем здесь революция и советская власть? Этих… мы расстреляем рано или поздно, а смысл нашей борьбы останется прежним, вы же умный человек.

— Наверное… — Анатолий Кузьмич задумался. — Понимаете, вы ошибочно считаете, что всех этих подонков и гнилых перерожденцев, как вы изволили выразиться, произвели на свет жадность, слабоволие и трусость. — Он остро взглянул и добавил с ухмылкой: — В чем вы, уважаемый товарищ, вот уже битый час обвиняете и себя… Угадал? Ну, не сердитесь, не вспыхивайте, порох вы этакий, жадность, конечно, к вам не относится… Я о другом. Вы когда-нибудь задумывались над тем, что все эти люди, даже самые молодые, сформировались в старом обществе? У них в крови разного рода привычки, а это, согласитесь, — сила! Они наполнены пережитками, хотя, конечно, выражение это очень неточное. А вы хотите под революционный оркестр, за пять минут, вывернуть души людей, выполоскать их и сделать новыми. Не получится…

— Вы говорите о дураках и фразерах. Они есть, их много, они мешают нам и невольно помогают вам. Ну и что? Авторитетные люди из нашей среды знают это и предостерегают от этого. Я читал: гроб старого общества стоит в нашей комнате и заражает и разлагает. Сейчас меня, например. Пусть. Я ничего не решаю. Умру — сто других на мое место встанут.

— Встанут, конечно, — вмешался Зиновий. — Да вам-то какая корысть? Вы-то гнить будете. Истлевать… Да по мне — хоть потоп после меня. — Он вытащил из кармана огромный бумажник и разложил пред Шавровым какие-то документы. На первом стояла подпись Дзержинского, Шавров хорошо знал ее — видел в НКПС.

— Подделка, — кивнул Анатолий Кузьмич. — Это для информации. Мы умеем и можем все!

На остальных чернели чьи-то заливистые росчерки, заверенные фиолетовыми печатями весьма внушительного вида. Шавров брезгливо их отодвинул.

— Здесь есть и подлинные, — заметил Анатолий Кузьмич. — Это подписи наших друзей и сочувствующих. В этом бедламе и неразберихе риска практически нет. А мы беспрепятственно получаем тонны продовольствия и даже золота.

— Вы тысячи людей обрекаете на смерть… — Эту фразу Шавров произнес механически, равнодушно, и Анатолий Кузьмич заметил это.

— Бросьте, — сказал он уверенно. — Всегда кто-то кого-то обрекает… Не нам менять вечный порядок бытия. Смысл в том, чтобы обрекали не нас с вами. Что вы решили? — Анатолий Кузьмич посмотрел на часы. Было без одной минуты два…

— Что вы хотите? — Шавров отвел глаза от циферблата.

— Вы служите в спецперевозках, — спокойно и уверенно начал Анатолий Кузьмич, — ваша помощь может стать бесценной… Я вижу — вы хотите возразить? Не надо, информация точная. Напоминаю: отказ повлечет не только вашу смерть, мы понимаем, что глупо умереть вы вполне сможете, но и смерть мальчика. А вот через это, Сергей Иванович, попробуйте перешагнуть!

Нет… Через это он перешагнуть не сможет…

И, словно угадывая его мысли, Анатолий Кузьмич нервно приказал Зиновию:

— Портфель, быстро…

Появился толстый кожаный портфель, на стол высыпалась гора туго забандероленных пачек. Под фирменной лентой радужно переливались цифры и какие-то рисунки.

— Тридцать миллионов… — задумчиво произнес Анатолий Кузьмич. — Пишите расписку.

И Шавров понял: все слова сказаны, все доводы приведены и отвергнуты, никто никого не убедил и все это не имеет ни малейшего значения, потому что уйти из этого кабинета, не подписав себе смертного приговора, не удастся… В конце концов они знают про НКПС и вообще — знают все… Он взял ручку, в которую было вставлено новенькое школьное перо № 86.

— Что писать? — придвинул услужливо разглаженную Зиновием бумагу. Это был фирменный банковский бланк… — Что писать? — повторил он.

— Получил, сколько, подпись, — буднично произнес Анатолий Кузьмич. Прочитал написанное, кивнул и положил руку на плечо Шаврова: — Да, здесь — не на фронте, и выше себя не прыгнешь. — Он тщательно сложил расписку вчетверо и спрятал ее в бумажник. — Все, друг мой, свободны. Идите и живите, мы дадим о себе знать…

— А мальчик?

— Это — позже. Не бойтесь, не обману.

— Откуда вы знаете про НКПС? — не нужно было спрашивать, но Анатолий Кузьмич понял, ответил сочувственно:

— Не мучайте себя, Сергей Иванович. Не все ли равно теперь?

Шавров вышел на улицу. Беспросветная тьма окутала все вокруг, идти было некуда. Долго стоял у обочины — отрешенный, пустой, отчаявшийся. Потом побрел, шаркая по тротуару, словно глубокий, старик, ноги были ватными, он их не чувствовал. Шел просто так, лишь бы подальше уйти от проклятого места. Стало светлее, на фоне ночного неба чернел Страстной монастырь. Оглянулся и увидел, что стоит у памятника Пушкину. Встревоженные вороны взлетели с деревьев Тверского бульвара и носились над домами с истошными криками, статуя была плохо видна, силуэт едва угадывался, лица, сколько ни всматривался, так и не различил, но вдруг поймал себя на том, что повторяет вслух дурацкий анекдот, рассказанный когда-то устами Хлестакова: «Ну, что, брат Пушкин? Да так, ничего, брат…» Почему он об этом вспомнил, зачем? А, вот, Вальсингам… Как это там? «Все, все, что гибелью грозит, для сердца смертного таит…» Вот оно — гибель… Только ничего она не таит. Выведут в наручниках, построится команда, прокричит стальной голос: по врагам революции… Хотя зачем же тут множественное число? По одному врагу, по нему, но все равно — залпом…

Светало, у него словно открылось второе зрение — внутреннее, необъяснимое. Он увидел Ваганьковское и могилу Дорохова и скрюченную фигуру трактирщика, привалившуюся на холмике. «Он геройски погиб, а вам не дадим». Вот ведь парадокс: изменник делу рабочего класса, трактирщик и нэпач погиб как герой. А боевой защитник этого дела — шкура и предатель. Где же справедливость? Он почувствовал, что руке тяжело. Посмотрел с недоумением и увидел, что держит портфель. Раскрыл, пачки банкнот топорщились, в жизни своей он не видел столько денег. Вот она, цена предательства… Тридцать бумажных сребреников. Тридцать миллионов. Господи, что же делать, что? Куда пойти, кому рассказать? Все отвернутся, все плюнут в лицо, все отринут брезгливо… В прошлой жизни священник провожал на казнь, давал последнее утешение, благословлял в жизнь вечную и праведника, пролившего кровь за всех, и преступника, на всех наступившего… Нет больше жизни вечной — упразднена за ненадобностью. И священник отделен от государства, он — никто. И не надо его обмана, потому что нет ни бога, ни черта, а только мировая революция. «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем…» Только без него, без краскома Шаврова. Нет больше «мы», убито. Только «я». Спаслось, выползло…

Он стоял у подъезда со львами. Как он оказался здесь? Одна из загадок этой странной ночи. Он вошел в подъезд, лифт не работал, лестница раскручивалась бесконечными гулкими маршами. Вот ее дверь. Войти нельзя — все слова сказаны, все кончено раз и навсегда. Но если есть на земле человек, способный понять и, кто знает, простить, — это только она… Позвонил, и ему показалось, что дверь отворилась сразу, словно Таня стояла за ней и ждала…

— Ты? — буднично произнесла она, делая шаг в сторону. — Проходи.

На ней был короткий халатик, по щеке змеилась глубокая борозда, наверное, от подушки.

— Ты… спала? — Шавров увидел ее недоумевающие глаза, добавил: — У меня несчастье…

— Ты знаешь, сколько сейчас времени? — Она все еще не могла проснуться.

— Светает.

— Что за мальчишество… — Она встревожилась: — С Петром что-нибудь? Его нашли? Он жив? — схватила его за плечи и начала теребить: — Что ты молчишь?

— Жив… — он подошел к комоду, на котором стоял телефон, и бессильно опустился в кресло. — Пока еще жив…

— Ты с ума сведешь… — всплеснула она руками.

Высунулся Анастасий, прошипел яростно:

— Ополоумели, товарищи! Я милицию вызову! — он направился к телефону.

— Только подойди, гад! — Шавров вытащил револьвер. Ему было все равно.

Анастасий по-заячьи заверещал и попятился, закрыв лицо руками. С неожиданной ловкостью Таня вывернула Шаврову руку и отобрала наган.

— Слава Богу — без патронов… — Она подтолкнула его к своим дверям. Оглянулась на Анастасия: — Уйдите. Вы же интеллигентный человек.

— Да, — кивнул Анастасий, вытягивая по-солдатски руки по швам. — Так точно, — губы у него прыгали, в глазах был ужас. — Слушаю-с, понимаю-с, не извольте беспокоиться, — он задом открыл двери и словно провалился в них. — Да здравствует мировая революция! — донеслось из-за дверей.

— Вот… — Шавров подошел к столу и высыпал из портфеля деньги. — Здесь тридцать миллионов, это плата за сведения о моей службе. Я дал подписку о сотрудничестве…

— Какую подписку? Кому?

— Иначе они убьют Петьку. А я отвечаю за него, перед Музыкиным…

— Ты сошел с ума. При чем тут Музыкин?

— Не знаю. У меня не было выхода… — он поднял голову и встретил ее испуганно-отчужденный взгляд. — Ты мне веришь?

— Я верю факту, — она взяла себя в руки. — Ты совершил преступление.

— Значит, пусть Петьку убивают?

Таня покачала головой:

— Брось!.. Это детский лепет.

— А что мне было делать?

— Это не довод.

— А что для вас довод?! — закричал он. — Смерть в паровозной топке, да? По-вашему, пусть все горят и все горит, лишь бы три слова, так?

— «Вас»? — повторила Таня. — «По-вашему»? Ты что же… отделил себя? Ты… о каких словах говоришь?

— О тех, которые на наших знаменах написаны! За которые кровь пролил! «Да здравствует коммунизм» я не на митингах орал, а под пулями за эти слова стоял, под саблями гнулся. А что Достоевский сказал, помнишь? Про слезу ребенка помнишь? Ну так вот: не стоит весь этот рай слезы моего Петьки, поняла?

— Ну ладно, хватит… — Таня начала надевать куртку. — Клади свой капитал в портфель и шагом марш. Расскажешь, что знаешь, и получишь, что заслужил.

— Меня расстреляют… — он встретился с ней взглядом и понял, что она примирилась с его участью, любой, самой страшной, и нет на свете такой силы, которая заставила бы ее передумать. Он с горечью подумал, что ошибся. Он подумал, что начитался плохих романов, в которых утверждалось, что любящий человек, женщина, всегда простит любимому. Все простит, все поймет и все возьмет на себя и даст забвение… — Ты… не любишь меня? — спросил он горько.

Она заплакала. Лицо у нее сразу припухло и стало некрасивым, она попыталась сдержать слезы и зарыдала еще сильней.

— Сначала я ждала твоих писем… — она взяла со спинки кровати полотенце и начала вытирать глаза. — Писем не было… Я понимала, что ты на фронте, что разруха, развал… Ладно, не надо писем, говорила я себе. Пусть только останется жив, пусть приедет, единственный, любимый… А ты? Молчи… Ты с порога, как баба, начал выяснять отношения, ты подозревал меня, все эти месяцы ты был уверен, что я неверна тебе, распутна, ты с такой отвратительной гордостью сообщил о своем длительном воздержании, ты в каждом оказавшемся рядом со мной видел моего любовника! А я люблю тебя, я все еще люблю тебя, но мне не все равно, какой ты… И ты не осуждай меня за это. Каждый может только то, что может…

— Прости меня, Таня…

— Господи…

— За то, что я устроил тебе такой экзамен… Я понимаю, я жестокий дурак, восточный деспот, но я должен, должен был знать все, до конца! А ты… Ты играла со мной все эти дни, не отрицай, это так… — Он опустил голову ей на колени и, вслушиваясь в собственные слова, плакал от чистого и светлого чувства, захлестнувшего вдруг. Пришло раскаяние, и наступило очищение, и появилась непоколебимая уверенность, что все теперь будет хорошо. Что сомнения, и муки, и мятущаяся совесть — уже позади. Что с бандитами был выбран мудрый, единственно возможный путь и теперь все раз и навсегда встанет на свои места. — А ведь ты поверила… — сказал он с дружеской укоризной. — Поверила, что я продался банде… А вот случись такое с тобой — знаешь, Таня, что бы ты ни говорила, как бы себя ни вела — я, зная тебя, не поверил бы никогда!

Он снова самоутвердился. И спроси его сейчас кто угодно: мать, Бачурин, комкор или сам господь бог — он твердо и нерушимо стоял бы на своем, потому что искренне верил: это так и есть. И все слова звучат от души, и все мысли идут от сердца — без намека на расчет и шкурничество.

Он был так искренен, так горд, что Таня снова заплакала.

— Ты прав… Прости меня.

— Будет… — он тщательно уложил пачки обратно в портфель. — То-то обрадуется Егор, а? Банда-то — у нас в кармане! Только бы Петьку вытащить…

— Вытащим Петьку, не казнись… — она смотрела на него с явным облегчением. — Пойдем, уже совсем светло.

Он притянул ее к себе и, с усилием дотянувшись до выключателя, рванул флажок…

Егор Елисеевич стоял у окна, во дворе четверо милиционеров вытаскивали из кузова старенького муровского «фиата» тело Епифана Жгутикова.

— Несите в залу, — распорядился Барабанов. — Сейчас гроб привезут — надо, чтоб все как следует…

Егор Елисеевич отошел от окна, снял трубку:

— Еремин, зайди ко мне… — Повернулся к Шаврову. Тот сидел в углу на стуле, обхватив голову руками.

— Отколол ты щепку… — Егор Елисеевич взял пачку денег, взвесил ее на руке и бросил обратно в общую кучу. — Как же ты, военный человек, посмел выкинуть такой фортель без нашей команды, да что там — команды! Ведома!

— Нет, уж извините! — язвительно сморщился Шавров. — А не вы ли в первую же нашу встречу приказали мне установить с ними связь? А я действительно человек военный: сказано — сделано!

— Да ведь ты возражал?

— Ну и что? Я своему помкомвзвода велю лошадей чистить, а он мне: «Не поены!» Но ведь чистит как миленький. Разговорчики в строю…

— Ладно, разберемся… Только учти: могут у некоторых остаться сомнения…

— Мне без разницы. Краснознаменец я. Я с Врангелем живым рядом стоял.

— Там был фронт. А с этим бандитским синдикатом — совсем другое дело, и ты погляди мне в глаза и опровергни. Тряслись поджилки-то?

— Тряслись, — вырвалось у Шаврова с такой искренностью, что Егор Елисеевич сразу помягчел:

— Ладно, парень. Я тебе — верю. Остальных — убедим. И делом докажем. Так? — Он посмотрел Шаврову в глаза: — Все рассказал? Не торопись, может, какая деталь случайно выпала?

Шавров вспомнил про пакгауз и воблу и… отрицательно покачал головой.

Вошел Барабанов, покосился на Шаврова:

— Гроб из досок оструганных…

— Ну и что? — не понял Егор Елисеевич.

— Надо кумачом оббить. У нас с прошлой октябрьской метров шесть осталось, так я распорядился. Чего смотришь, краском? — снова покосился он на Шаврова. — Мучаешься?

— Тебе отчитаться? — побелел Шавров. — Рылом не вышел!

— Чего ж ты грубишь? — укоризненно сказал Барабанов. — Или мутно на душе?

— Ладно, Петя… — примирительно заметил Егор Елисеевич. — Делай, как решил.

— А понятно будет, почему трактирщика-нэпача в красном гробу хоронят? — не выдержал Шавров.

Барабанов усмехнулся:

— Это он жил трактирщиком. А умер — рабочим-большевиком! Если ты, конечно, не соврал… Где похороним, Егор Елисеевич? С Дороховым?

— Зачем спрашиваешь?

Барабанов кивнул и вышел. Шавров пожал плечами:

— Перепуталось все…

— Да нет. Были живы — сражались рядом. А погибли в бою — остались рядом. И это справедливо, я считаю. — Егор Елисеевич рассмеялся: — А помнишь, как ты себя назвал? «Невест». А я тебе что сказал? Образумится все. Когда свадьба?

— Завтра. Тебя, Егор, я особенно ждать стану… Ты извини, я не барышня — в любви объясняться, только время теперь ледяное, а лед — зазубренный, в кровь рвет… А ты, при твоей профессии — с человеческими глазами ходишь. Цены этому нет…

— Ну, ты уж меня шибко не возноси… — Егор Елисеевич смутился немного и сказал озабоченно: — Как думаешь продолжить знакомство с ними?

— Это зависит от них.

— Интерес к тебе должно поддержать… Подумаем…

— Они потребуют сведений. Опасность в том, что достоверность информации они могут контролировать. В отделе у них есть человек. — О том, что они знали про его работу и, по всей вероятности, каким-то образом помогли устроиться на нее, — Шавров ничего не сказал.

— Нет такой опасности, — возразил Егор Елисеевич. — Другое дело, что общее направление твоих сведений их человек, возможно, и сумеет проверить. Поэтому ты будешь рассказывать им правду. А чтобы не вышло беды, мы примем свои меры. Сюда приходить запрещаю. Звонить — только в крайнем случае. Как встречаться в дальнейшем — тебя известят. Ну… — он широко улыбнулся. — Ступай, и чтобы завтра все было, как говорили при царском режиме, — ком иль фо. Во сколько парад?

— Прошу к семи вечера. На похороны Жгутикова мне можно прийти?

— Что ж… — Егор Елисеевич долго молчал в раздумье, потом махнул рукой: — Конспирацию мы не нарушим — ты им служить согласился не по идейным убеждениям, они тебя за горло взяли, так что проводить хорошего человека в последний путь ты и с ихней точки зрения вполне имеешь право. А уж с нашей — просто обязан.

…Моросил дождь, серое небо цеплялось за верхушки столетних деревьев, мокрая мгла расползалась среди крестов и надгробий, тягучие и неверные звуки оркестра дробились и глохли, и показалось Шаврову, что снова настиг его страшный сон. Такая же черная, вымоченная дождем толпа, и ярко-красной вспышкой над нею — гроб, и блеклая медь беззвучного оркестра, и кто-то невидимый бубнит в самое ухо:

— Негоже палачу за жертвой идти, негоже… — И невозможно ответить, потому что прилип язык к гортани, и сухо во рту, и больно губам, будто проткнуты они насквозь ржавой дугой тяжелого амбарного замка. А собеседник усмехается за спиной: — Оглянись вокруг себя: видишь, сколько осин?

— Зачем они мне? — недоумевает Шавров, и незримый безжалостно вгоняет последний гвоздь:

— И то верно, тебе только одна нужна…

— Уйди… — непослушный язык с трудом выталкивает слова, — уйди, сволочь.

— Переживаете? — сбоку вышагивал бородастенький, с портфелем под мышкой. — И то верно, покойный Жгутиков был человеком… Вот, возьмите, просили вам передать, — он протянул плоский сверток.

— Певзнер, это… ты? — обреченно спросил Шавров. — Чего тебе? Я никого больше не буду расстреливать, уйди…

— Да Бог с вами… Какой же я Певзнер? Я Самуил Самуилович, или забыли? Вы пакетик-то возьмите…

— Так это, значит, Петраков прислал… — Шавров облегченно вздохнул и надорвал пакет. — Передайте, что у меня… нормально.

— Передам… — Самуил Самуилович затерялся в толпе.

Шавров разорвал обертку. Это была гладко оструганная прямоугольная дощечка, темная, очень старая. Шавров перевернул ее. «Казнен по приговору народа» — было вырезано на обороте умелой и твердой рукой.

…Он очнулся дома. Таня хлопотала у стола, горки мытой посуды матово поблескивали на скатерти. Таня протирала ее и ставила в буфет.

— Ну, муж дорогой, — улыбнулась она, — как настроение?

— Слушай… — он с недоумением осмотрелся. — А… гости?

— Представь себе — разошлись, — рассмеялась она. — Что, выключился?

— Ничего не помню… — признался Шавров.

— Климов сказал, что это не столько от спирта, сколько от избытка счастья. Ты счастлив?

— Да. Только зачем ты шутишь? — Что-то мешало, скребло, что-то лишнее и очень враждебное. Вспомнил: дощечка. Неужели не сон? Вышел в коридор, сунул руку в карман шинели. «Казнен по приговору народа»… Значит, Певзнер, или нет, Самуил Самуилович из НКПС, — реальность. И трактир Жгутикова, и его гибель — тоже. И все остальное…

Таня вышла в коридор, спросила встревоженно:

— Что-нибудь случилось, Сережа?

Он молча смотрел на нее, не зная, на что решиться. Сказать про дощечку? И про Самуила? Сказать, что с него не спускают глаз и по всему видно, что вырваться из их липучих рук не удастся… Этой дощечкой, этой черной меткой они явно дают понять: шаг вправо, шаг влево — и мы не пощадим Петра. И тебя. И всех твоих близких.

— Ничего, — вымученно улыбнулся он. — Скажи… Я лишнего себе не позволил?

Она прижалась к нему и спрятала лицо у него на груди.

— Я очень люблю тебя, Сережа… Ты даже представить себе не можешь, как я тебя люблю… — И вдруг рассмеялась: — Еще как позволил! Ты сцепился с Климовым. Он сказал, что в будущем революций не будет. Все народы перейдут к самой совершенной демократии, к советской, — мирным путем. Слишком очевиден будет для всего мира прекрасный пример Российской республики…

— А я? Спорил?

— Если бы! Ты обозвал Климова мелкотравчатым оппортунистом. «Только диктатура пролетариата освободит человечество от ига капитала», — вопил ты и даже хватал Климова за грудки. «Карающий меч», «Нужно больше расстреливать», и все прочее в таком духе.

— А Климов?

— Смеялся… — Таня отодвинулась и вздохнула. — Через два часа на работу… Ты бы вздремнул.

— Мне нужно к Егору, — он начал надевать шинель. — Скажи… — он взглянул ей в глаза. — А больше… ничего не было?

Спрашивая, он боялся только одного: не проговорился ли…

Но Таня связала его вопрос с Климовым и о том, что случилось минувшей ночью, — решила ничего не говорить. Во всяком случае — пока…

А произошло вот что: после схватки с Шавровым Климов ушел на кухню курить и, когда Таня явилась туда с очередной партией грязных тарелок — взял ее за руку и закрыл дверь:

— Я понимаю, изменить ничего нельзя, и я в полном отчаянии, потому что жизнь ваша безнадежно сломана. — Климова трясло, он едва владел собой. — Если бы я мог помешать — не сомневайтесь, я бы сделал это. Но я не могу…

— Ну, уж если вы не можете… — Таня решила все обратить в шутку, но Климов продолжал горячо и убежденно:

— Не могу, потому что не нужен вам. И вы не примете от меня ни любви, ни даже товарищества. А в душе вашего избранника — тьма.

— Бог с вами, Андрей Петрович, скажите, что вы пошутили, — испугалась Таня. — Неужели эмоциональные всплески Сергея вы приняли так близко к сердцу?

— Всплески? Нет! Только то, что открылось за ними… Прощайте, Таня. Я никогда не верил в слово «обреченность». Я был не прав.

…Она отвела взгляд, кивнула:

— Егор Елисеевич просил предупредить тебя, что его сегодня весь день не будет. И чтобы ты связался с Барабановым — если возникнет что-нибудь…

— Что же может возникнуть? — совсем успокоившись, спросил Шавров.

— Наверное, это… — Таня протянула заклеенный, конверт. Шавров вскрыл его.

«Сергей Иванович! — стояло в записке. — Владельца чарочки зовут Храмов Юрий Евгеньевич. Я вспомнил твой рассказ о встрече в поезде и на всякий случай подумал — не тот ли это человек? Будь осторожен. Е.» Шавров опустил записку.

— Пустяки… Ты не волнуйся. — Он чмокнул жену в губы: — Я буду телефонировать.

Он вышел на площадку и нажал кнопку, вызывая лифт. Стукнула дверь за спиной, мужской голос произнес: «Не работает… На службу, Сергей Иванович?» «На службу», — отозвался он, не поворачивая головы, и сразу же бросило в жар: они! «Да вы не нервничайте, — продолжал голос за спиной, — там внизу, в парадном — мусор гуляет. У вас есть еще выбор…»

Не оборачиваясь, он начал спускаться по лестнице. Стало нестерпимо стыдно. Опрометью взлетел обратно на этаж. На площадке никого не было. По спине пошел холодок. Снова начал спускаться. Внизу в вестибюле прохаживался человек. Шавров остановился:

— Который час?

Незнакомец достал часы:

— Скоро девять. — Он пристально смотрел на Шаврова, словно ждал, что тот с ним заговорит.

— Ты бандит? — Лицо Шаврова перекосилось. — Убью, сволочь.

Человек попятился и, прикрыв голову руками, побежал. Задыхаясь от пережитого ужаса, Шавров вылетел из подъезда. Едва подошел к трамвайной остановке, позади прозвучал автомобильный гудок. Обернулся и увидел черный лимузин. Тот самый, с которого все когда-то началось. Автомобиль надвигался — неумолимый как рок, и, проваливаясь во тьму, Шавров еще успел подумать: «Нужно застрелиться. Достать один патрон к револьверу и — застрелиться». Как оказался на службе — не понял. Очнулся и увидел, что Зоя Григорьевна красит губы.

— Мне, идет? — зыркнула на Шаврова пунцовым ртом. Он был во все лицо — огромный, как бычье сердце… Ни глаз, ничего…

— Отстаньте от меня… — в сердцах сказал Шавров. — Упырь…

Она отшатнулась.

— Господа, он сошел с ума!

Старички переглянулись, дядя Асик сочувственно покачал головой:

— Сергей Иванович, батенька, шли бы вы домой?

— А я вас знаю, — подмигнул Шавров. — Ваш родственник Храмов — бандит! Вы его скрываете! Ну, придумайте что-нибудь, соврите?

Тренькнул телефон, Зоя Григорьевна сняла трубку и покосилась на Шаврова.

— Идите, вас Петраков вызывает… — и добавила в спину: — Он просто издевается над нами, не удивляйтесь… У них это называется «третировать».

Петраков разговаривал по телефону.

— А не рискованно? — услышал Шавров и каким-то шестым чувством догадался: это о нем. — Хорошо, — продолжал Петраков, — я так и сделаю… — Он жестом предложил Шаврову сесть и положил трубку на рычаг. — Сергей Иванович, — начал он, доставая из сейфа пачку бумаг. — Груз находится на пакгаузе Казанской железной дороги. Это меха. Вот документы, здесь ровно на сто тысяч рублей золотом, возьмите и проверьте.

И пока Шавров перелистывал документы, продолжал:

— Ровно в семнадцать ноль-ноль за товаром прибудет представитель Внешторга с охраной. Выдайте ему все под расписку и лично проследите, чтобы… без осложнений, одним словом. Кстати, с воблой тогда все нормально обошлось?

— Ее… получили представители Прохоровской мануфактуры, — сказал Шавров.

— Трехгорки? — поправил Петраков. — Прохорова давно нет…

— Так точно, — кивнул Шавров. — Извините… — он встал: — Послушай, Петраков, я позавчера был в нэпмановском трактире… Не удивляйся, так получилось…

— А чего мне удивляться? — перебил Петраков. — Ты не маленький…

— Я хотел тебя спросить, прямо, по-партийному. Там жрали и пили сплошь совслужащие. Много ответственных работников. Может быть, я чего-то не понимаю? Или не знаю?

Петраков нахмурился:

— Но ведь и ты?

— Я просто ужинал. Они — бешенствовали. С проститутками.

— Ты что, знаешь этих женщин?

— Мне половой сказал.

— Надежный источник… А если он тебя обманул?

— Зачем?

— Да мало ли… Ты думаешь, свергнутый класс дремлет?

— Ладно, ты мне агитацию не разводи, — разозлился Шавров. — Ты лучше скажи: откуда в наших рядах подобная мразь? И почему с этим не ведут борьбу?

— Что с тобой происходит, парень? — Петраков подошел и сел рядом. — Уж не хочешь ли ты сам прикрыться той дрянью, о которой говоришь? Мол, они так, а мне почему нельзя? Я теое вот что скажу: в тот печальный миг, когда ты собственную подлость попытаешься оправдать подлостью других, — знай: как человек и большевик ты кончился!

— Ты мне не ответил…

— Я тебе ответил. А если тебя интересует конкретика — на, читай, — он подвинул Шаврову «Известия». — На третьей полосе опубликован очередной список.

— Какой еще… список? — Шавров нехотя приоткрыл газету.

— Советских работников, расстрелянных за взятки и прочие безобразия. Мы ведем с этим борьбу, и ты это знаешь не хуже меня. Ты ведь знаком с Климовым, так? Ты ведь обсуждал с ним? Ладно… Все у тебя?

— У меня пустой барабан в револьвере… — сказал Шавров. — Если есть — дай патронов…

Петраков открыл сейф, протянул картонную коробочку:

— Четырнадцать штук. Хватит?

— Мне в наступление не идти.

— Кто знает… — улыбнулся Петраков. — Тебе Таня звонила, ждет обедать, — он посмотрел на часы. — У тебя осталось три часа.

На улице Шаврова окликнул Лейхтенбергский. Юркий человечек с кладбища…

— Это… вы были? — Шавров решил пойти напролом. — Вы устроили меня на работу от них?

Лейхтенбергский пожал плечами:

— А вы не сообразили, что на такую работу сам нарком устроить не может? Я вам сверточек отдал, не припоминаете?

Шавров побелел, рука машинально сползла в карман.

— А вот это лишнее, — совсем не испугался Самуил Самуилович. — Молодая, красивая жена, а детки какими красивыми будут? Кто же такое счастье бросает кошке под хвост?

— Ладно… — вздохнул Шавров. — Они советскую власть ненавидят. У них революция все отобрала. А у вас? Вам же будущее открылось! И детям вашим.

— Да ведь и вам тоже, Сергей Иванович, — сочувственно произнес Лейхтенбергский. — Вы взрослый, умный человек. Говорите, мне идти надо.

Терять уже было нечего, и Шавров сказал:

— Пакгауз Казанского, семнадцать ноль-ноль.

На противоположной стороне появился лихач — пара чалых коней, переплетенных затейливой упряжью, и новенький, вкусно поскрипывающий экипаж.

— Садитесь… — высунулся Анатолий Кузьмич.

Шавров послушно опустился на мягкое сиденье. Анатолий Кузьмич молча кивнул Лейхтенбергскому, тот перешел улицу и свернул в подворотню.

— Он известит наших о начале… — буднично объяснил Анатолий Кузьмич. — А вы сейчас протелефонируйте Егору Елисеевичу и скажите, что известное место мы будем брать на два часа раньше условленного срока.

— Да ведь вы его еще не знаете? — не выдержал Шавров. — А если я обману?

— Зачем же обманывать? — удивился Анатолий Кузьмич. — Для обмана резон нужен, а какой у вас резон? А вот револьверчик — отдайте пока, не ровен час — нервы сдадут.

Пропасть, бездна, и возврата нет… Шавров протянул наган и равнодушно подумал, но вновь свалял дурака — мог ведь зарядить прямо в кабинете, никто не мешал.

— А патроны?

— Вот… — Шаврову было все равно, но Анатолий Кузьмич обрадовался.

— Это хорошо, что вы правду сказали. Значит — выбор сделали.

— Какой еще… выбор? — вскинулся Шавров, но Анатолий Кузьмич дружески положил ему руки на плечи и улыбнулся:

— Как говорят товарищи — сторону баррикады выбрали. Так что стрелять будем вместе. — И заметив, как лицо Шаврова пошло красными пятнами, добавил безжалостно и убежденно: — А ты как думал?

Экипаж остановился, Анатолий Кузьмич выбрался первым и, потягиваясь, ожидал, пока выйдет Шавров.

— Вон аптека, там наверняка имеется телефон. Идемте… — Он вгляделся в лицо Шаврова и добавил: — Возьмите себя в руки. Если что — жизни лишитесь…

— Без надобности мне… Не держусь.

— Ну и врете! — рассердился Анатолий Кузьмич. — Каждый человек любит себя более всего на свете — это в природе человеческой, зачем же вы делаете оскорбленное лицо? Это в вашей прошлой жизни, голубчик, говорить одно, а думать другое — закон и норма. А мы своей природы не скрываем…

— Вы мне обещали… про Петра, — сказал Шавров.

— Конечно… — Анатолий Кузьмич остановился перед дверьми аптеки. — Но раз уж мы с вами вместе теперь, то — честность за честность… Понимаете, мы у вашего мальчика дощечку нашли… Ту самую, что Самуил вам на кладбище передал. Сознался мальчик, что в банде был с родителями… Отец у него, правда, ссучился, с мусорами связался… Вы на меня в таком ужасе не взирайте, ни к чему это. Время теперь жестокое, сами знаете…

— Не тяните… — Шавров прислонился к стене.

— Я не тяну. Конечно, товарищи не простили отца… Положили ему на грудь дощечку… Обычай такой. — Он подтянул Шаврова к себе и, приблизив его лицо к своему, прошипел яростно: — Так что не ради мальчика ты на все пошел, а шкуры для! Мы ведь докажем, если что…

— Что… докажете?

— А то! В первый же день преставился твой пащенок, и ты об этом прекрасно знал! Иди, звони…

Словно во сне толкнул Шавров тяжелую дубовую дверь, звякнул колокольчик, из-за прилавка появился седой провизор в тщательно отутюженном белом халате.

— Что желаете, товарищ?

— Нам нужно позвонить, товарищ… — улыбнулся Анатолий Кузьмич. — Но я не вижу телефона?

— Вот, извольте, — провизор повернул ключ и вынул из шкафчика старинный бронзовый аппарат. — У меня пятеро сыновей, — объяснил он. — Балуются… Тут микрофон и слуховая трубка отдельно, монстр, его еще мой дед в Париже приобрел…

— Это изумительно! — согласился Анатолий Кузьмич и поднес слуховую трубку к уху, а микрофон — к лицу Шаврова.

— Центральная, — услыхал Шавров.

— Барышня… — начал он, чувствуя, как обмирает в груди и толстым непослушно-неповоротливым становится язык. — Мне… 315–210… Кто у аппарата?

— Еремин здесь… Шавров, я тебя узнал, слушай, а вслух не повторяй. От нас ушел Сушнев, сторож с кладбища. На вид лет 70, мумия. Это опасный преступник, понял?

— Понял, — он покосился на смешливые глаза Анатолия Кузьмича — тот был очень доволен услышанным, и продолжал: — Убавь два часа, все…

— Спасибо, — Анатолий Кузьмич взял Шаврова под руку, подтолкнул к дверям. — И вам, товарищ, огромное спасибо, — повернулся он к провизору. — Пусть ваши дети вырастут хорошими людьми… И продолжают ваше полезное дело.

Вышли на улицу, Анатолий Кузьмич жестом подозвал экипаж.

— Поезжайте домой… — он сочувственно улыбнулся. — Я хотел вас с собой взять. Но вижу — устали вы. И то правда — тяжелый день… Да и Сушнев, наверное, в бешенстве, как бы он вас не прибил… Да вы садитесь.

Шавров повернулся и увидел Храмова.

— Гора с горой… — развел тот руками.

— Юрий Евгеньевич пока с вами побудет… — объяснил Анатолий Кузьмич. — С вами и с вашей очаровательной женой… — с улыбкой уточнил он. — Поторопитесь, время не терпит.

Все замкнулось, сошлось. Шавров замычал, словно от нестерпимой зубной болта.

— Зачем вам… это? Зачем? — он замотал головой, появилось ощущение воды в ушах. — Вы же все заберете без шума, без драки, ведь и у вас будут убитые, если что…

— Вот вы о чем… — сузил глаза Анатолий Кузьмич. — Значит, — нам вы в принципах отказываете? Мы, значит, только шкуры для? Ошибаетесь, молодой человек… В отличие от вас и про шкуру помним, и про ненависть святую. И теперь не только барахлишко экспроприируем, но как можно более красной сволочи спать положим… Вечным сном… Все, поехали, болтовня окончена.

Шавров сел рядом с Храмовым, тот толкнул лихача:

— Трогай.

Экипаж зацокал по мостовой, Шавров оглянулся, Анатолий Кузьмич стоял на краю тротуара и улыбаясь махал рукой…

Таня открыла дверь и повисла на шее.

— Куда ты пропал? У меня все пять раз остыло!

— Я не один… — сказал он, пропуская Храмова вперед. — Позволь представить тебе: мой попутчик, да я тебе рассказывал: Храмов, Юрий Евгеньевич.

— Очень рада, — улыбнулась Таня. — С нами обедать, хорошо?

— Не откажусь. — Храмов повесил пальто, огляделся: — По ордеру живете? Знакомая картина. Мы с Соней — тоже…

— Проходите, пожалуйста. — Таня вошла в комнату. Стол был накрыт белой скатертью, тарелки и приборы аккуратно расставлены.

— Довоенный парад, — улыбнулся Храмов. — Куда прикажете?

— Прошу вас, — Таня поставила еще один прибор. — Возьми стул на кухне, — повернулась она к Шаврову.

Юрий Евгеньевич проводил его взглядом, улыбнулся:

— Третий день законного отпуска, — объяснила Таня. — Вам положить селедки?

— С удовольствием…

Вернулся Шавров, придвинул стул:

— Прошу… Где служите?

— Я не служу, — спокойно сказал Храмов. — Я борюсь…

— С кем? Или против кого? — улыбнулась Таня.

— С большевиками, — все так же спокойно продолжал Храмов, — против их деспотизма.

— Если это шутка… — Таня встала.

— Это не шутка, — покачал головой Храмов. — Сергей Иванович знает: я жил тихо, никого не трогал. За то, что в октябре семнадцатого я выполнил приказ законной власти, меня незаконная власть отправила в лагерь. То, что я увидел по выходе, убедило меня: большевиков нужно свергнуть, и как можно скорее… Сядьте, сударыня, я не шучу, повторяю вам… — Храмов положил около своей тарелки кольт.

Таня смотрела на Шаврова странно, он не мог понять — то ли презрительно, то ли безразлично…

— Сейчас мои товарищи берут на Казанском вокзале рухлядь… — Храмов улыбнулся. — Ее там на сто тысяч золотом. На Западе недополучат эту рухлядь, Советы недополучат хлебушка… Значит, худо-бедно, вымрет еще сто тысяч ублюдков. А мы получим оружие, и еще положим сто тысяч… А Бог даст — и много больше… — Храмов протянул Тане свою тарелку: — Если не трудно — еще селедки. Очень хороша.

Таня не пошевелилась. Глядя куда-то в стену, сказала:

— Как жить станешь, Сергей?

Храмов наполнил тарелку сам, усмехнулся:

— Все-таки странная это у нас, интеллигентов, черта: говорим, говорим, говорим… — Он с аппетитом сунул в рот кусок селедки.

Шавров сидел рядом с ним, в голове рассыпались какие-то слова, он пытался сложить их, и ничего не получалось. Храмов достал из кармана кителя золотой хронометр, нажал репетир. Едва слышно прозвенела знакомая мелодия.

— Это «Коль славен», — объяснил Храмов и положил часы на стол, рядом с кольтом.

— Остается пятнадцать минут… — сказал Шавров. Сколько пробили храмовские часы он не слышал, и откуда взялись эти «пятнадцать минут» не знал и объяснить бы не сумел, но вдруг понял, что решение пришло… Протянул руку и взял со стола кухонный нож. И черный хлеб с корзиночки — в левую руку. Нож был острый, перед свадебным вечером он сам его долго и тщательно точил на оселке; оселок был куплен на толкучке по случаю несколько дней назад.

— Вот и сбылся мой сон про Сашку, — улыбнулся он Храмову и Тане. Плавно, без замаха повел правой рукой, не почувствовав ни толчка, ни удара. Нож вошел в тело Юрия Евгеньевича словно в пустое место. Только вспыхнула на мгновение в темных зрачках искорка боли или удивления, и все…

Без стона, без звука. Храмов опрокинулся на бок и рухнул на пол. Шавров взял его кольт, машинально покрутил барабан — он был полон.

— Вызови сюда милицию, — сказал он Тане ровным голосом. — Я пошел…

Таня смотрела на него с ужасом и, когда он протянул руку, чтобы погладить ее по щеке, — отодвинулась, почти отскочила.

Он молча кивнул — видимо, это должно было означать, что он понимает ее настроение и не обижается.

На улице в глаза ударило яркое солнце, трамвайные звонки весело разливались, шли по своим делам незнакомые люди, все было как всегда, и он подумал, что порядок вещей неизменен, и человечество в целом относится к исчезновению одного из своих членов с гораздо меньшей болью, нежели сам человек к случайной и едва ощутимой царапине. Так стоит ли бесноваться по этому поводу, стоит ли повторять, что каждый надгробный камень прячет под собой целый мир, вселенную… И стоит ли вообще об этом думать? На противоположной стороне стоял знакомый автомобиль, за рулем сидел Зиновий.

— А ты почему здесь? — спросил Шавров и, не дожидаясь ответа, выстрелил ему в лицо. Наверное, дверца со стороны Зиновия была плохо закрыта, потому что он сразу же вывалился на тротуар. Кто-то из прохожих закричал, кто-то попытался схватить Шаврова, но он безжалостно ударил рукояткой кольта и, наверное, попал, потому что руки нападавшего сразу разжались. Теперь голоса и крики стали громче, заливисто верещал милицейский свисток. Шавров спокойно, как на занятиях по автоделу, сел за руль, включил зажигание, скорость и выжал фрикцион. Автомобиль плавно тронулся и пошел, набирая ход, ветровое стекло было хрустально-прозрачным, набегающие улицы смотрелись сквозь него радостно и легко…

…Он подъехал к пакгаузу и вышел из машины. Стояла мертвая тишина, изредка ее нарушали пронзительные гудки маневровых паровозов. Ворота были приоткрыты, через двор шел Анатолий Кузьмич, рядом спим вышагивал усохший старик, похожий на мумию. Это был Сушнев, собственной персоной, но Шавров не догадался об этом. У платформы стоял грузовик, люди в черном грузили ослепительно белые ящики.

Двор был мощен булыгой, то здесь, то там видны были какие-то кули, покрытые пылью. Они лежали вразброс по всему двору, и Шаврову показалось, что это — трупы… Замедлил шаг. Неужели Егор Елисеевич, Барабанов, Еремин? Он двинулся через двор не торопясь, внешне совершенно спокойно. Анатолий Кузьмич заметил его и остановился в недоумении, прервав разговор на полуслове. Шавров вышагивал, тщательно выбирал, куда поставить ногу, со стороны это выглядело смешно, и Анатолий Кузьмич заулыбался — уверенный вид Шаврова обманул его. А Шавров уже ничего не соображал, не думал ни о чем, он видел перед собой бандитов, видел тех, кто загнал его в угол и убил Петра. Он подошел к Анатолию Кузьмичу и, отведя руку из-за спины, выстрелил ему в лицо. Потом повернул кольт и, уперев дуло в шею Сушнева, снова потянул спусковой крючок. Он нажимал его до тех пор, пока видел перед собой разбегающиеся черные фигуры…

Очнулся в просторной комнате. Зеленые шторы прикрывали окно, и было непонятно — день сейчас или ночь. Стул с высокой спинкой, на котором он сидел, был поставлен напротив яркой настольной лампы. Человек в гимнастерке, заложив ладони за ремень, смотрел в упор. Шавров хотел задать вопрос о том, где он и что с ним, но тут же новая, очень важная мысль поглотила его целиком, и он спросил совсем о другом:

— Сведения, сведения кто давал? Знаете? — Он вдруг увидел, что у человека в гимнастерке пунцовый рот, и сразу все стало на свои места. — Не знаете… — укоризненно сказал Шавров. — Это же Зоя Григорьевна, я еще тогда все понял!

Человек в гимнастерке посмотрел внимательно:

— Не она. Дядя поручика Храмова. Юрия Евгеньевича. «Асик».

— Нет… Он слово дал. Как порядочный человек.

— А вот представь себе… — насмешливо хмыкнул следователь. — Это они между собой в честность играют. А с нашим братом… — Он протянул Шаврову листок, исписанный мелким, убористым почерком. — Прочти, если любопытно.

— Ладно… — Шавров отвел его руку. — Значит, ты — следователь ревтрибунала?

— Значит, так. И вот задаю тебе прямой вопрос: как же ты дошел до такой жизни? Революцию предал и людей хороших погубил?

И, растерянно улыбнувшись, Шавров ответил:

— Не знаю…

Остальное было как в рваном предутреннем сне. Какие-то люди, россыпь непонятных разговоров, но, видимо, сам он говорил понятно и связно, потому что все продолжалось и продолжалось — неизвестно зачем. Но что-то отложилось в памяти. Он пытался объяснить, что Музыкина казнили зря, неправильно, что с комкором поступили несправедливо. Но чей-то спокойный, доброжелательный голос возражал ему, отбрасывая довод за доводом, безжалостно разрушая последние бастионы его внутренней обороны.

— Музыкин твой жив и здоров, — тихо говорил собеседник. — Он здесь ни при чем. А преступник получает по заслугам. Так поступает любая власть, и это правильно. А комкора не большевики убили. Его наркомвоендел убил. Тебе бы спокойно подумать: идет борьба, не секрет… Наркомвоендел пока силен и уважаем, но он — преступник. Он неминуемо разоблачит себя. Жаль, что ты не понял…

— А вы не сказали.

— А ты не спросил. Не просто говорить такое. Что ж, прости, я виноват…

И еще один разговор…

— Несправедливость и ошибки были. Есть. И всегда будут. Только слабый этими ошибками собственную подлость оправдал, а сильный — отринул и возвысился. Над собственной слабостью, вот так. В революции есть только одна заповедь: будь верен до смерти — и получишь венец жизни.

— Но ведь я был верен! Неслась конная лава, рядом были боевые друзья. И я ничего и никого не боялся…

…В глазах темнело, мысли гасли, но он еще успел подумать, что победил в нем не тот, кому вынесли приговор, а совсем другой, настоящий и смелый, жаль только, что чуть-чуть поздно.

Докладная записка: «Осужденный сего числа к высшей мере социальной защиты Шавров С. И. ходатайствовать о помиловании отказался. В связи с этим полагал бы приведение приговора в исполнение отложить на возможный срок, ибо в случае обращения осужденного во ВЦИК может быть учтено его боевое революционное прошлое. Я обязан поставить этот, вопрос согласно своей партийной совести. К сему Председатель трибунала Климов».

В дело. «Согласно справке, полученной сего числа от начальника домзака № 2, осужденный к в.м.с.з. Шавров С. И. с ходатайством о помиловании не обращался, в связи с чем прошу дальнейших указаний. Климов».

«Железной рукой загоним человечество к счастью!»

«Цветут тюльпаны синие в лазоревом краю, там кто-нибудь на дудочке отплачет жизнь мою…»

 

БЫВШИЙ

Немцы растекались по городским улицам неудержимым серо-зеленым потоком: танки, артиллерия, грузовики с солдатами. Молодые парни — улыбчивые, в мундирах с закатанными рукавами оживленно переговаривались и глазели по сторонам.

— Смотри, Фридрих, — фельджандарм остановил мотоцикл и толкнул напарника в бок, — я не вижу ни одного еврея! Попрятались.

— Или сбежали, — второй немец поправил на шее знак с готической надписью и добавил: — От нас не скроются. Фюрер приказал решить еврейский вопрос, и мы его решим. Поехали…

Корочкин подошел к жиденькой цепочке горожан. Впрочем, она постепенно увеличивалась — день был летний, жаркий, небо синее и бездонное, немцы пока никого не трогали, и эта их временная нейтральность мгновенно стала известна, к тому же в этот первый, самый первый день оккупации о крематориях, конвейерах смерти мало кто знал и мало кто думал…

Тем не менее горожане стояли настороженно, молча, лишь некоторые выкрикивали что-то на русском и ломаном немецком, громче других — седой мужчина в черном потертом костюме и сломанных роговых очках с веревочкой вместо заушины. Перехватив взгляд Корочкина, незнакомец укоризненно развел руками:

— Видно же, что образованная публика! Иностранцы! А мы все — Маркс, Маркс… Как будто других немцев нет.

— Верно, Маркс не ариец, — Корочкин усмехнулся. — Но, к сожалению, на русском языке все лучшие люди Германии начинаются с буквы «г». Геббельс, Геринг, Гиммлер, Гитлер… Раньше еще Гёте был.

— Вспоминаю, что еще и Гейне… — мужчина уставился на Корочкина немигающим взглядом, — или… тоже?

— Тоже, — кивнул Корочкин. — Приятно было побеседовать.

— Взаимно. Люблю смелую шутку. Доктор Бескудников, — незнакомец приподнял фетровую шляпу. — С кем имею честь?

— Корочкин.

— А по профессии, если не секрет?

— Сидел в тюрьме. Честь имею. — Корочкин протиснулся сквозь толпу. Разговор — пустой и глупый — почему-то не давал покоя. Оглянулся. Бескудников неторопливо шел следом…

Корочкин попал в этот город пятнадцать лет назад, в 25-м, слякотным апрельским утром, когда его в числе других заключенных вывели из этапной теплушки и под конвоем провезли по окраинным улицам до ворот лагеря. Городишко был маленький, серый, судя по всему, находился недалеко от польской границы — несколько раз возникли на тротуаре неясные пятна еврейских лапсердаков. Впрочем, Корочкину это все было безразлично, и отметил он эти подробности машинально — по въевшейся профессиональной привычке все подмечать и фиксировать. Моросил дождь, холодные капли стекали за шиворот рваной брезентовой куртки, которую еще на этапе сунули ему блатные, отобрав кожаную. Он уступил без разговоров: драться умел и мог бы за себя постоять, но тех было человек тридцать — «воров в законе», профессионалов, а он — один, если не считать доктора-меньшевика лет шестидесяти, который, увидев, как раздевают его, Корочкина, тут же скинул добротное ратиновое пальто и держал на вытянутых руках до тех пор, пока «пахан» равнодушно не снял его, как с вешалки. Жизнь, как сказал об этом прокурор трибунала, начиналась заново…

О том, что слова прокурора не более чем злая ирония, он даже не думал — может быть, только чувствовал, и где-то в подсознании сидело ржавым обидным гвоздем нечто, которое определял он тремя словами: «финита ля комедиа». Высверкивали штыки конвоя, перебрасывались шутками молоденькие красноармейцы — чего там, государство только начиналось и суровость конвоев была еще впереди, а Корочкин вспоминал другое утро, в Омске, в 20-м, и подрагивал-расплывался, исчезая в тумане, рубиновый огонек последнего вагона поезда Верховного правителя. Нет… всей глубины своего падения человек никогда не может предугадать до конца.

По булыге загрохотали танки, он очнулся от воспоминаний, серые громады равнодушно наматывали на широкие гусеницы нищенскую мостовую заштатного местечка, и вдруг неясное ощущение превратилось в слова: свершилось. Наконец-то свершилось. Оглянулся: Бескудников неторопливо вышагивал позади. Ну и черт с ним. Зубной врач, поди… Трепали ему нервы за нелегальное золото, вот он и обрадовался смене власти. Корочкин остановился и пожал плечами.

Пятнадцать лет назад и он бы возликовал, теперь же, став старше и мудрее, этих картавящих, гогочущих здоровяков воспринимал спокойно, по-деловому, без гимназического восторга — в конце концов, не балерины Мариинского театра приехали. И все же — сладко мгновение воли и возмездия.

Он подошел к зданию с колоннами и портиком, над ним торчало нечто вроде тонкого обелиска или скорее шила с серпом и молотом на конце и вишнево краснела вывеска: «Районный комитет ВКП(б)». Два солдата в серо-зеленой форме с черными петлицами, на которых змеились молнии, устанавливали под порталом высокую стремянку и прилаживали новенькие негнущиеся веревки. Наткнувшись на них взглядом, Корочкин остановился. Вначале он даже не понял, но, уловив обрывок разговора — знал немецкий, — вдруг почувствовал, как начала встряхивать тело мелкая дрожь злобной радости: немцы устраивали виселицу на шесть человек. Надо же… Не узнал. Отвык, наверное… Все же — пятнадцать лет. Срок…

— Повыше, повыше, Ганс! — просил немец, который стоял внизу. — Мы воспитываем, ты понял? Чем выше — тем виднее.

— Господа! — крикнул Корочкин. — Нужна помощь?

Немцы переглянулись.

— Кто вы такой? — спросил тот, что стоял внизу. Немецкому языку Корочкина он не удивился.

— У меня есть важное сообщение для вашего командования, — сухо и значительно произнес Корочкин.

— Его нужно направить в абвер, — сказал немец на стремянке.

— В абвере придурки и интеллигенты, — возразил второй. — Я провожу его куда надо. Стойте и ждите, — повернулся он к Корочкину.

Высокие дубовые двери под порталом открылись. Четверо в такой же форме выволокли двух растрепанных, простоволосых женщин. Обе заламывали руки и выли в голос.

— Сейчас, сейчас, — почти добродушно произнес нижний немец, принимая одну из женщин от конвойных, — это совсем недолго и совсем небольно… — он подтащил ее к стремянке, второй немец спустил петлю.

Женщина уставилась на нее совершенно дикими, вылезшими из орбит глазами, попыталась вырваться и, вдруг заметив Корочкина и поняв, что он — русский, попросила, всхлипывая:

— Скажите, скажите им, я ведь уборщица, уборщица я, я ведь не партийная, они, может, думают, что я Мартышева, секретарь, а я — уборщица!

— Она уборщица, — перевел Корочкин. — Не коммунистка.

— Это нам все равно, — подмигнул Ганс.

Кто-то тронул за плечо, Корочкин обернулся и увидел Бескудникова.

— Ганс объясняет примитивно, — добродушно произнес Бескудников на чистейшем немецком языке. — Но по сути — правильно. Заразу выжигают дотла. Идите за мной…

За спиной Корочкина раздался короткий хрип и сразу же второй. Кто-то крикнул: «Смерть немецким оккупантам!», палач грязно выругался, но Корочкин уже шагал за «доктором» и оглядываться не стал. Он не боялся увидеть повешенных — скольких перевидел в свое время, но неясное сопротивление изнутри помешало — может быть, уж слишком очевидная несправедливость случившегося? Э-э, подумал он, справедливость, несправедливость — пустые слова. Немцы, поди, и не думают об этом. У них — программа, и они ее выполняют. Выжигают заразу. Дотла.

— Не будем терять времени, — по-русски сказал Бескудников. — Что вам нужно?

— Вы слышали: у меня есть важное сообщение, — Корочкин ответил по-немецки.

«Доктор» поморщился:

— Давайте все же по-русски… У вас очень правильная немецкая речь, но вы никогда не жили в Германии. У нар ведь десятки диалектов и нюансов, а вы разговариваете, как безликий автомат.

— В отличие от вас. Всю жизнь прожили в России?

«Доктор» улыбнулся:

— Это хорошо, что вы еще не испорчены страхом и разговариваете свободно… Моя фамилия — Краузе. Отто. Краузе, к вашим услугам. Распространенная, негромкая немецкая фамилия… По должности же я, теперешней, — начальник той самой организации, которая вам нужна.

— Контрразведка?

— Примерно так. А вы, насколько я успел заметить, — бывший белогвардейский офицер?

— Белый, просто — белый.

— Тут есть нюанс?

— Белый — значит чистый сердцем и светлый душой. А гвардия… Это больше по шампанскому и девкам.

— А фамилия у вас… настоящая? Вы не обижайтесь. Ко-роч-кин… Плебс.

— У русских дворян подчас очень странные фамилии: Нарышкины, Гендриковы. Фамилию создает человек.

— Прекрасное наблюдение. Прошу вас, — Краузе пропустил Корочкина вперед и остановился на гранитных ступенях, которые вели в парадный подъезд трехэтажного особняка. Двое эсэсовцев снимали со стены синюю, в красной окантовке вывеску: «Гормилиция». Заметив Краузе, оба вытянулись.

— Оберштурмбаннфюрер! — начал докладывать старший по чину. — Подразделение размещается, все в порядке!

— Свободен, Юрген… — махнул рукой Краузе и повернулся к Корочкину: — Идите за мной.

Они вошли в здание и поднялись на второй этаж. Краузе распахнул двери кабинета с табличкой: «Начальник гормилиции тов. Епифанов» и, заметив, как искривились губы у Корочкина, сказал:

— Диалектика… Не обращайте внимания, — он сел не за стол, а в кресло и жестом пригласил Корочкина сесть напротив. — Слушаю вас, — он вынул из кармана портсигар, открыл: — Курите. Как старший в чине я охотно вам это разрешаю. Сам я не курю. Я вообще лишен каких бы то ни было порочных наклонностей, — он чиркнул спичкой, Корочкин прикурил и жадно затянулся.

— «Беломор»? — он закашлялся.

— Он самый. Первая папироса в жизни?

— Я не курю, это от нервов. Вы уверены, что старше меня в чине?

— Вам не более сорока пяти. В двадцатом — не более двадцати пяти. Ну, какой на вас мог быть чин? Штабс-капитан? Капитан — максимум. Я же в переводе на понятный язык — подполковник.

— Солдат не обратился к вам со словом «господин». Почему?.

— Вы наблюдательны… У нас в «Шутц штаффель», «СС» — все товарищи — не в большевистском, разумеется, смысле. Рейхсфюрер «СС» и простой эсэман — равны вполне. Поэтому мы все называем друг друга просто по чину. А теперь — документы.

Корочкин молча протянул справку об освобождении.

— Так… — Оберштурмбаннфюрер начал читать. — Посмотрим, что у вас тут такое… О-о! — он удивленно взглянул на Корочкина. — 58–13! Активные действия против рабочего класса на ответственной должности у контрреволюционного правительства в период гражданской войны… — Он нажал кнопку звонка. Мгновенно открылась дверь, и на пороге появился эсэсовский офицер:

— Оберштурмбаннфюрер?

— Будь любезен, Курт, — по-немецки сказал Краузе, — посмотри это… — и протянул справку.

— Будет сделано. — Офицер ушел.

— Удивили… — доброжелательно улыбнулся Краузе. — И прошу прощения за необходимую, увы, проверку. — Он пожевал губами и покачал головой: — Честно говоря, немного странно. Статья ваша расстрельная, у вас, что же, смягчающие обстоятельства были? Какие, если не секрет?

— Я ничего не утаил… И сдал золотой запас нашей офицерской организации. У большевиков валюты не было. Они меня пощадили. 15 лет срок не малый…

— Большой. Мы таких сроков не применяем.

— Что же?

— Гильотину. Враг без головы — почти друг. Казни вас коммунисты — и вы бы не пришли к нам. Почему вы отдали им золото?

— Нужно было остаться в живых.

— Боитесь смерти?

— Надеялся на смену власти, скажем так. — Корочкин поискал глазами пепельницу и очень неумело погасил окурок. — Я, поручик Корочкин Геннадий Иванович, был старшим офицером Управления военного контроля Сибирской армии… — Он заметил на стене портреты Ленина и Сталина и замер на полуслове. Краузе улыбнулся:

— Я же сказал вам: ди-а-лек-ти-ка. И не волнуйтесь вы так. Если вы не отклоняетесь от истины — мы с вами одной крови, как учил великий Киплинг… Что такое Военный контроль?

— Примерно то же самое, что и… вы, — улыбнулся Корочкин. — Сибирская же армия действовала против большевиков в направлении Екатеринбурга… Я участник Белого движения с первых дней… Вы не подумайте — я и на фронте был, ротой командовал… Волнуюсь все же, извините. Случилось так, что мне пришлось расстрелять группу наших, подозреваемых в большевизме и шпионаже. Там оказался родственник одного… из правительства. Вы не удивляйтесь — даже после переворота, который сделал Колчака Верховным правителем, в правительстве и социалисты-революционеры оставались, и даже меньшевики.

— Не удивляюсь. Мы — тоже социалисты. Только национального толка. Без цыган, евреев и прочих неполноценных. Продолжайте.

— Меня должны были отправить на фронт, Я понял, что не только многие из нас, но и сам Колчак не чужд интеллигентского либерализма…

— Уверяю вас, это зов еврейской крови. Колчак вполне русский?

— Как все мы, с татаро-монгольской примесью…

— Да-да, трехсотлетнее иго, какое несчастье для судеб нации. А вы? У вас странная форма ушей и цвет волос… М-да. Нет?

— Нет. Вот у Голицыных в роду — сплошные цыгане. Всегда женились на цыганках. А мы, Корочкины, — никогда.

— Продолжайте.

— Я создал боевую офицерскую организацию. Тайную. Я ставил задачей уничтожение чуждого элемента в собственных рядах. Разумеется, и тех большевистских и пробольшевистских элементов, которых по слабости и глупости пощадила наша контрразведка.

— Мне понятно, почему вы сидели так долго.

— Они многого не смогли доказать. И просто не знали. Иначе мы бы не разговаривали.

— В отличие от вас они соблюдали законность.

— Зов еврейской крови…

Краузе расхохотался:

— Вы хорошо схватываете суть, но мы никак не подойдем к главному, а?

— Я ведь не знаю, какая деталь может показаться вам решающей. Извините. Я постараюсь лапидарнее. В конце лета 1919 года красные захватили двух наших офицеров на станции Крамарино…

Он начал рассказывать, и это получалось у него трудно, натужно, совершенно невозможно было мгновенно привести прошлое в необходимую систему, вычленить главное и найти точные, единственно возможные слова, способные убедить этого седого оборотня с доброжелательными голубыми глазами. Где-то глубоко-глубоко, внутри раскаленным добела гвоздиком сидела мыслишка, нет — ощущение, предчувствие даже, неотвратимой и страшной расплаты за малейшую ошибку здесь, сейчас и — одновременно — за все прошлое в целом. Здесь, сейчас — от этих, с мертвыми головами на рукавах, а за прошлое — от тех, краснозвездных… Бестия перед ним. Профессионал высочайшего класса. Как выучил язык, в каких тонкостях! «Ну какой НА ВАС мог быть чин…» Бестия… «Диалектика». И вдруг совершенно невозможное в устах умного человека: «Я вообще лишен каких бы то ни было порочных наклонностей». Ладно, это Все ничего, перемелется.

Постепенно он втягивался в рассказ, девятнадцатой год проступал все отчетливее, вспоминались подробности, настолько мелкие и вроде бы навсегда утраченные, что, произнося слова, он ловил себя на том, что память штука странная и удивительная, наверное, в самом деле способная вместить всю человеческую жизнь — минута за минутой. Потом он перестал удивляться. В конце концов, это был его мир, его бытие, в этом бытие он боролся, действовал, любил и ненавидел, мстил святой местью отщепенцам и изменникам. В этом кратком бытие он был человеком, в долгом последующем — парией. Что ж, час возмездия настает, он близок. Как это у Толстого? «Мне отмщенье, и аз воздам»…

— Это не у Толстого, — вдруг сказал Краузе. — Это в послании апостола Павла к римлянам: «Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: мне отмщение, я воздам». Вы неверно трактуете.

У Корочкина дрогнули губы, он рассмеялся:

— Я не специалист по евангельским текстам.

— Иудейские басни, воспевающие человеческую слабость, порождение болезненной психики. Истинный Бог давно умер, — Краузе посмотрел долгим взглядом. — Вы достаточно полноценный человек, чтобы понять это.

Достаточно полноценный, всего лишь «достаточно», эк ввернул…

— О чем рассказали пленные? — посуровел Краузе.

Корочкин поднял голову. Однако… Мысли он читает, что ли…

— Ломов начал с теплушек. Там, у перрона, стояли теплушки…

— Что это?

Оказывается, оберштурмбаннфюрер знал русский все же не на «ять»…

У разбитого перрона стоял эшелон 132-го полка красных, станция была взята от белых всего полчаса назад, и эшелон, этот — по приказу командарма — сразу же приняли на первый путь: полк нужно было развернуть в боевые порядки и гнать колчаковцев дальше на восток. Красноармейцы с гиканьем скатывали с платформы пушку, рядом играл на гармошке губастый татарин; хрипло, невероятно фальшивя, он пел частушку, немыслимым образом соединяя певучие татарские слова с отборной матерщиной. Слушатели собрались в кружок и сочувственно внимали, один даже пытался подпевать.

— Вот ба это все — да по-русски! — восхитился подпевала. — Этта жа душа горит.

— Слова, видать, распрекрасные… — мечтательно поддержал второй красноармеец. — Ты бы перевел, браток?

Татарин перестал играть.

— Понимаешь, — начал он вдумчиво, — любовь. Он любит, она любит. Оба любят. Сильно очень. — Он улыбнулся. — Все.

— А… ругаешься зачем?

— Нет. Это вы ругаетесь. У нас в древние времена лучшие слова. Друзьям говорили. Понял?

По перрону трое красноармейцев волокли двоих в штатском. Вид у задержанных был самый невероятный: у того, что выглядел постарше, пиджачок был кургузый, явно с чужого плеча, молодой шел босиком, поджимая ноги и морщась, оба сразу же привлекли внимание, собралась толпа.

— Ворье проклятое! — выкрикнул кто-то.

— Чемодан сперли! — поддержал второй.

— Че-емодан… Дурак ты! Шпиены это. Наверняка карту с плантом слямзили! Товарищ, товарищ, к тебе обращаюсь! Беляки?

— Разойдитесь, товарищи… — молоденький конвоир теснил самых ретивых. — Не положено.

— Да я их знаю! — возвестил красноносый детина в обмотках из бинтов. — Я их у сестры милосердия Нефедовой-барышни видал! Денатурат поди свистнули, архаровцы!

— Шлепнуть их!

— Антанта проклятая!

— Разберутся, — отталкивал напирающую толпу конвоир.

— Как это то есть? Без нас? По какому праву? А вот доложьте нам — что, отчего, почему и зачем! Не старый режим! — говоривший схватил пожилого задержанного за рукав: — Слышь, у те очки от близи или от дали?

Пожилой машинально сдернул очки с носа, пожал плечами:

— Я близорукий, минус три…

— А как это?

Задержанных втолкнули в дверь, она тут же захлопнулась, оставив любопытных снаружи. Они попытались было прорваться, но тут же отскочили: на пороге появился сурового вида краском с маузером-раскладкой через плечо; Оглядев собравшихся, он пробурчал:

— От-ставить… У нас армия или сходка? — Аккуратно прикрыв дверь, он вернулся в кабинет начальника станции.

Задержанные и конвоиры стояли посреди кабинета, ожидая, пока комполка закончит переговоры по «юзу». Прочитав телеграфную ленту, тот потянулся и сделал несколько резких движений руками.

— Затек… — И, принимая строгий «должностной» вид, продолжал: — Ну, что у тебя, Лоськов?

— Да смех один! — возбужденно начал докладывать старший. — Понимаете, товарищ Зворыкин, идем желдорпутем; само собой — напряженные и внимательные, по инструкции, одним словом, вдруг — подскакивает Зинка, обходчика Калякина дочка…

— Вы, пожалуйста, короче, самую суть, — перебил второй краском, с тщательно выбритым лицом и шкиперской бородкой.

Лоськов взглянул, недоумевая, и продолжал:

— «Подозрительные люди». Это, значит, Зинка. Я ей: «Где?» Она мне: «У Татаевой». Кто такая, говорю. Мы, говорю, у вас первый день, никого еще не знаем…

— Ну, Зинку ты, положим, успел… узнать, — усмехнулся Зворыкин. — Продолжай.

— Не я успел, она сама, — начал объяснять Лоськов, но, заметив презрительную ухмылку бородастенького, поперхнулся и продолжал: — Так что Татаева эта — известная на станции и очень красивая, как бы это выразиться, — женщина, — он обрадовался найденному слову и, улыбаясь во весь рот, закончил: — А эти со вчерашнего дня, когда нас еще не было, развлекались у нее, да так и застряли. А вот что мы нашли под кроватью, — он кивнул конвоиру, тот развязал мешок и вывалил на стол китель и гимнастерку с золотыми погонами.

Зворыкин встал и, сохраняя на лице достоинство, потрогал погоны указательным пальцем. Они были сильно потерты, одна пара — полковничья, без звездочек, вторая — однопросветная, с тремя маленькими звездочками.

— Так… — сказал Зворыкин и посмотрел на задержанных. — Кто есть кто?

Задержанные молчали, и Зворыкин сказал, пожимая плечами:

— По-нормальному, молодой — поручик, а постарше — полковник. Кто, чего и так далее — не маленькие, разъяснять не надо. Слушаем, — он сел.

— Карманы… — осторожно напомнил Лоськов.

— А и в самом деле, — обрадовался Зворыкин. — Ну-ка, товарищ Бритин, осмотри.

Бородастенький приподнял клапан кармана на кителе с полковничьими погонами и, метнув на полковника недобрый взгляд, извлек коричневую кожаную книжечку. Раскрыв ее, прочитал вслух:

— Предъявитель сего, полковник Севастьянов Александр Андреевич, состоит на службе в Управлении военного контроля Сибирской армии, что удостоверяется подписью и печатью. — Бритин посмотрел на полковника: — Подписано командующим армией генерал-майором Гришиным-Алмазовым, — он расстегнул пуговицу на кармане гимнастерки и выжидательно посмотрел на поручика.

— Там ничего нет, — тот пожал плечами. — Но я действительно поручик Ломов, Владимир Иванович, — он поклонился.

— Служите где?

Там же, — кивнул Ломов. — Старший офицер.

— Много ли расстреляли коммунистов, господа? — вежливо осведомился Бритин. — И вообще — ни в чем не повинных людей?

Офицеры молчали.

— Советую отвечать.

— Да ведь — глупейший вопрос, — улыбнулся Ломов. — Ну, посудите сами: вы — на нашем месте: «А сколько вы расстреляли офицеров, господа? И вообще — монархистов?»

— Мы никого не расстреливаем за убеждения, — сказал Зворыкин. — Только за утверждение этих убеждений с оружием в руках. Когда есть противоречие диктатуре пролетариата. Говорить будете?

— А мы еще и оружие у них отобрали, — Лоськов положил на стол малый маузер и браунинг.

— Ну, Лоськов… — замотал головой Зворыкин. — Все у тебя? Или еще что? Ну а все — так бери молодцов и веди на дальний пакгауз. У нас тоже все.

Офицеры переглянулись.

— К Духонину? — спросил Ломов. — Для «связи»?

— А вы думали? — прищурился Бритин. — Вы махровые наши враги, служите в учреждении, которому от нас не было и впредь не будет пощады, и руки у вас замараны кровью наших товарищей, к тому же еще и рассказывать ничего не желаете. Ступайте.

Лоськов подтолкнул Задержанных к дверям. Оба послушно двинулись, на пороге Ломов остановился:

— Давайте по-деловому… От того, что мы назовем вам имена и факты, — судьба наша только усугубится. Я другое предлагаю: обмен.

— Кого на кого? — спросил Бритин.

— Просто «на кого», — впервые открыл рот Севастьянов. — «Кого» — это ясно. Нас.

— Вы бывший преподаватель гимназии? — искривил губы Бритин. — Филолог?

— Дайте чаю… — Севастьянова била дрожь. — Извините…

— Жарко же? — удивился Зворыкин, наполняя стакан из кипящего титана. Протянул стакан Севастьянову, тот начал жадно прихлебывать.

— В городской тюрьме сидят шестеро большевиков. Подпольщики. Улики налицо, мы их… — Ломов запнулся. — Наши, одним словом, их должны…

— Что вы мнетесь, как девочка! — разозлился Зворыкин. — Протокол какой предлагаете?

— Соседняя станция занята нашими, — вмешался Севастьянов. — Отстучите им по «юзу» сей печальный факт, потребуйте, чтобы они немедленно сообщили в контр… то есть — военный контроль. И условия обмена.

— Ну, что, комиссар? — помолчав, спросил Зворыкин.

— Сомневаюсь, — отозвался Бритин. — Шестерых за двоих они не дадут, двоих на двоих мы менять не можем, не этично, и технически обмен невыполним: риск, опыта у нас никакого. Они нас надуют. В общем, этих — в расход.

— А тех?

Бритин молча развел руками. Зворыкин тяжело уставился на задержанных. Все молчали. Бритин снова раскрыл служебное удостоверение Севастьянова.

— Вы как к этой… бабе попали?

— Обыкновенно, — хмуро сказал Севастьянов. — Мы нормальные мужчины, а длительное воздержание полезно только гимназистам.

— Пойми, Зворыкин, — продолжал Бритин, крутя удостоверение в руках, — мы просто обязаны их расстрелять, махровые же враги, а наши, там, конечно, жаль их, да ведь что поделаешь… Сам подумай: зачем этот обмен, и, не дай Господи, зазря положим еще десяток-другой людей. Неразумно это.

— Я смотрю — у тебя разум не в том месте помещается, комиссар… В болезненном месте. Секли тебя в детстве, что ли?

— При них мог бы и воздержаться, — обиженно поморщился Бритин.

— Не детей крестить… — Зворыкин повернулся к телеграфисту: — Стучи в ихнюю сторону. Значит, так: «Коменданту станции Лопухино-2…»

— Ну и что же? Состоялся обмен? — Краузе налил из графина воды и выпил с видимым удовольствием. Заметив взгляд Корочкина, налил и ему. Корочкин осушил стакан медленными глотками и поставил на поднос. Аккуратно вытерев рот грязным носовым платком, сказал:

— Нет.

— Тогда откуда вы все это знаете?

— Потерпите, я уже подхожу к сути дела… Во всяком случае — как она мне представляется. На другое утро их делегация прибыла на станцию Лопухино-2. Должен вам сказать, что, когда впоследствии я анализировал случившееся, понял: у большевиков был помощник. Если вам будет нужно — я позже освещу этот момент. В общем, дрезина остановилась около семафора…

Дрезина остановилась метрах в двадцати от семафора. Лоськов спрыгнул и замахал белым флагом. И сразу же увидел, как вышагивают навстречу три офицера. У того, что шел впереди, в руках тоже был белый флаг. Сошлись, откозыряли, представились.

— Вас ждут, — сказал офицер с флагом.

У вокзала чернели две пролетки с солдатами на козлах. Городские улицы были полны народу, по тротуарам чинно прогуливались офицеры под руку с хорошо одетыми женщинами, шарманщик с обезьянкой на плече тоскливо крутил ручку расписной шарманки, магазины были открыты.

— Не похоже на прифронтовой город, — заметил Бритин.

— Мы не собираемся его сдавать, — сказал один из офицеров.

— Бросьте, прапорщик. А то обывателям не все равно — белые, красные… Бьемся за народ, а ему — плевать, — сказал второй офицер.

— На вас, — не удержался Лоськов.

— Ну, ты, — сократись… — ощерился прапорщик. — Красная рожа.

— А ты — белая, не уступил Лоськов.

— Отставить, — прикрикнул Бритин. — Мы, кажется, едем не на пикник? — укоризненно взглянул он на офицеров.

Остановились у здания с трехцветным российским флагом.

— Прошу, — прапорщик пошел впереди, указывая дорогу.

Навстречу то и дело попадались офицеры, некоторые останавливались и провожали удивленными, а то и ненавистными взглядами. Вошли в приемную, адъютант, увешанный аксельбантами, вскочил и исчез за дверьми кабинета. Через мгновение он возвратился и пригласил войти.

Бритин и Лоськов машинально оправили гимнастерки и пересекли порог. У стола стоял офицер высокого роста в тщательно отутюженном кителе — это сразу бросилось в глаза, — на вид ему было около Сорока. Некоторое время он вглядывался в лица гостей.

— Подполковник Калинников. Господин Бритин и господин Лоськов?

— Да, — сухо сказал Бритин. — Приступим к делу?

— Ваши полномочия, господа. В свою очередь, позвольте предъявить свои, — он протянул лист плотной белой бумаги.

Бритин отдал сложенную вчетверо «верительную грамоту», подумав, что крайне несолидно в обмен на столь роскошный лист отдавать мятую бумажку…

— Откуда вы знаете, о чем думал Бритин? — насмешливо прищурился Краузе.

— От Бритина.

— Извольте объяснить.

— Да просто… Позже мы взяли Бритина и Ломова в плен, и перед расстрелом оба дали показания. Ломов и был тем самым большевистским помощником. Нарочно остался до прихода красных на станции и Севастьяновым пожертвовал, мерзавец… Очень уж важен им был этот обмен…

— Отчего же Ломов стал служить большевикам?

— Я спросил его об этом…

— Что же он ответил?

— Какую-то высокопарную чушь понес, вроде того, что отдельные люди могут заблуждаться, народ же — никогда.

— Вы полагаете это высокопарной чушью?

— А вы?

— Что вам сказать? Весь немецкий народ пошел за фюрером. Как вы думаете, правы ли немцы? Отвечать не нужно. В свою очередь, предваряя ваш довод, скажу так: да, русские пошли за большевиками. Но это — совсем другое дело. Это массовый гипноз, или психоз, а от болезней лечат. Мы для этого сюда и пришли. А Севастьянов? Что стало с ним?

— Не знаю. Я никогда его больше не видел. Скорее всего, большевики его шлепнули.

— Шлепнули?

— Во время гражданской войны так именовали расстрел.

— Вы не утомились? Может быть, кофе, чаю? Бутерброды? Нет? Тогда продолжайте.

— Этот Калинников был отцом девушки… Извините. Я что-то плохо стал говорить по-русски. Короче: в его дочь был влюблен мой друг, прапорщик Самохвалов. Митя… — Корочкин замолчал. Краузе тоже молчал, не сводя с Корочкина внимательных глаз.

— Калинников нам с вами не очень нужен, — сказал Корочкин, — но я не выбрасываю его из рассказа, чтобы вам было понятнее…

— Я телефонировал, — сказал Калинников, — наши согласны на обмен. Процедура такова: мы погрузим арестованных на дрезину и подвезем их к разъезду «242-я верста». Остановимся у столба. Вторая дрезина с «максимом» пойдет сзади, в десяти метрах. Вы поступите аналогично. Сопровождать арестованных офицеров должен кто-то из вас.

— Я, — сказал Бритин. — Потом что?

— Наши дрезины остановятся в пяти метрах друг от друга, дрезины с пулеметами — соответственно в двадцати… Стоять будем ровно минуту, по секундомеру. У вас есть?

— Найдем.

— Хорошо. Через минуту дрезины с пулеметами, обе одновременно, дадут задний ход и со скоростью 30 верст в час начнут разъезжаться. Там в обе стороны поворот, и уже через сто метров ни ваш, ни наш пулемет цели поразить не сможет. Сверим часы: встреча завтра, ровно в 10.

— Условия приняты. Позвольте вопрос: если по каким-то причинам одна… или даже обе стороны не смогут доставить подлежащих обмену?

— В этом случае все четыре дрезины явятся к месту вовремя. Мы обменяемся информацией и расстанемся.

— А… гарантии?

Калинников пожал плечами:

— Слово офицера и дворянина.

— Что ж… Слово большевика и комиссара. — Бритин и Лоськов направились к дверям.

Без стука вошел Курт:

— Справка подлинная. И еще: задержан функционер… Если прикажете…

— Давайте.

Два унтер-офицера втолкнули в кабинет человека в штатском. Он выпрямился и спокойно осмотрелся. Корочкин узнал заместителя начальника лагеря по воспитательной работе Аникеева.

— Знакомы? — спросил Краузе.

Аникеев скользнул по лицу Корочкина равнодушными глазами.

— Не знаю. Не помню…

— Но вы — Аникеев?

— У вас мой паспорт. — Аникеев потрогал огромную дыру на левой стороне пиджака. — Я Зотов. Егор Петрович Зотов.

— А вы что скажете? — Краузе повернулся к Корочкину.

— Мне бы не хотелось ошибиться. — Корочкин сжал кулаки, потому что предательски задрожали пальцы. Ну что, товарищ майор, финита ля комедиа? Ишь, окаменел, форс давит, большевистское бесстрашие выказывает, а на лбу — испарина. А спросить — отчего, ответит: «жарко». Оно и верно, потому как наступил твой ад, Аникеев, и раскаленная сковородка — за дверью, только порог перешагнуть… И нечего смотреть, в упор разглядывать, не пробудились святые чувства, нет, не пробудились, зря старались, господин хороший, ибо есть постижение главного: вы лучших людей России за колючую проволоку спрятали, а на них испокон веку держава строилась и стояла. Нет, Аникеев, не будет тебе сочувствия и милости не будет.

Он вдруг поймал себя на мысли, что уж как-то слишком эмоционирует, радуется слишком и есть в этой радости что-то невсамделишное, неискреннее…

A-а, наплевать, все равно — свершилось! И уж воистину — от Бога, который взял отмщенье на себя. Вот видишь, Аникеев, а ты говорил, что Бога — нет. А Он — есть. Потому что ты — здесь. И я — здесь. Привел Господь, сподобил. Все.

— Вы слишком задумались, мой друг, — улыбнулся Краузе.

— Это не Аникеев, — твердо сказал Корочкин. — С Аникеевым мы бок о бок пятнадцать лет прожили, а этого я в первый раз вижу.

Почему он так сказал?..

— Хорошо… — Краузе кивнул офицеру: — Уведите. — Подождал, пока закроется дверь, и снова позвонил — два раза. Вошла девица лет двадцати, в Полувоенной форме, щелкнула каблуками.

— Оберштурмбаннфюрер?

— Кофе и… Краузе бросил взгляд на Корочкина, — нет, пожалуй, — чаю и бутербродов. С чем у нар бутерброды, Лизхен?

— С «Московской» колбасой, — подняла уголки рта девица. — Как подавать чай?

— В чашках, конечно. Или вы предпочитаете подстаканник?

— Мне все равно, — сказал Корочкин.

— А «Московскую» вы любите?

— Не пробовал.

— Ах да, конечно, мне бы сразу сообразить, вы ведь при советской власти и не жили, а при Николае Втором такой колбасы еще не было. Идите, Лизхен… — Он снова дождался, пока щелкнула дверь. — Не обиделись?

— За что?

— Да за проверку с этой колбасой?

— Что ж обижаться… Вы не обязаны мне верить.

— Разумная позиция.

Вошла Лизхен с подносом, молча начала расставлять посуду. Колбаса, тонко нарезанная, прозрачно поблескивала на ломтиках белого хлеба, и Корочкин вспомнил, что не ел вот уже вторые сутки подряд. Щеки предательски дрогнули, рот наполнился вязкой слюной.

— Ешьте. — Краузе подал пример, откусив от бутерброда и запив глотком черно-коричневого чая.

Корочкин поймал его изучающий взгляд, показалось, что оберштурмбаннфюрер чего-то с нетерпением ждет и не прячет этого нетерпения.

— Простите… — Корочкин молниеносно запихнул бутерброд в рот, почти не жуя, проглотил и взял с тарелки следующий. Чашку он поднес к лицу вместе с блюдцем и осторожно прихлебнул.

— Да, да… — задумчиво кивнул Краузе. — У русских чаепитие — целая наука, ритуал… В интеллигентных семьях — и того паче.

— В какой же разряд вы отнесете меня?

— Не нужно обижаться, мой друг. Обидчивость — признак ущербности. Этим страдают только неполноценные нации. У наших теоретиков достаточно единая точка зрения по поводу вас, русских, но я, не скрою, — питаю к вашему народу слабость. Все с этим. Мы остановились на процедуре обмена.

— Я уже сказал: обмена не было. И если я продолжаю последовательный рассказ, то потому, что отдельные его участники нам понадобятся… Через час после прибытия красной делегации мне позвонили из тюрьмы — мой «человек» просил о встрече. Я поехал в тюрьму…

— Подробности опустите. Коротко: что он сообщил?

— Большевиков, предназначавшихся для обмена, кто-то известил о том, что красные уже приехали… Простите, я ведь забыл предварить…

— …Что сообщение об обмене было для вас громом среди ясного неба; как, думали вы, правительство, контрразведка вступили с большевиками в сговор? Не бывать этому!

— Однако… — пробормотал Корочкин, — хватка у вас мертвая…

— Бросьте… — махнул рукой Краузе. — Мы, профессионалы, не должны кичиться друг перед другом. Я прекрасно понял из предыдущего, что о многом вы узнали постфактум, хотя и выглядело это в вашем рассказе вроде бы само собой разумеющимся.

— Верно. Как вы понимаете, теперь главным было не допустить обмена. Нужно было срочно собрать членов нашей организации. Здесь нужны подробности?

— Очень нужны, — кивнул Краузе.

— Я бросился искать своего заместителя по организации прапорщика Самохвалова. Первым делом — по месту службы…

Корочкин рассказывал, слова выскакивали совершенно автоматически: пошел, увидел, сказал… Кажется, этот стиль вполне устраивал притомившегося оберштурмбаннфюрера. Думал же Корочкин совсем о другом. Митя Самохвалов, нежный друг Митенька… Жили рядом, вместе росли; обе семьи, и Самохваловых и Корочкиных, хотя и были записаны в шестую часть губернской родословной книги, но обнищали, от былого величия не осталось и следа, в родовых имениях давно уже обретались разного рода Лопахины, а то и Пети Трофимовы, так и не пришедшие в революционное движение, но зато обзаведшиеся изрядными капиталами на поставках для армии. И приходилось нанимать извозчиков и выезжать на все лето на дачу, за город, да не на фешенебельное взморье, там разве что Сергей Юльевич Витте мог себе позволить или Манасевич какой-нибудь, а в места куда как более скромные… Там вместе с Митенькой ходили в вокзал, на танцы, слушали пение заезжих куплетистов и исполнителей романсов, там впервые — в 14-м или 15-м услыхали Вертинского.

В костюме Пьеро он заламывал руки с бриллиантами на пальцах и пел:

Что вы плачете здесь, одинокая, глупая деточка, Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы…

Давно это было… А Краузе смотрит, смотрит, будто внутрь влезть хочет. Всяких видел, такого — впервые. Не то — соврать, не так сказать страшно. Оторопь берет. А насчет Аникеева — воспитателя из Лагеря, чего рассуждать… Как получилось — так и получилось. А почему, отчего, по какой причине — это слова, символы, чушь. А Митенька в тот раз был странный…

Прапорщик Самохвалов выскочил из подъезда пробкой от шампанского, сжал в объятиях, закружил.

— Пусти, оглашенный, — отбивался Корочкин. — Я ведь не Таня Калинникова!

— Любит она меня, Гена… — Самохвалов, даже не заметил насмешки. — Сегодня объяснились. Вечером приду к ним, все скажу ее отцу. И — венчаться!

— Поздравляю, Митя… Только до вечера еще дожить надо.

— Типун тебе! Мне и так кажется, что Калинников на меня смотрит… Догадывается, что ли… О наших делах.

— Ты не проболтался, часом?

— Я офицер, — выпрямился Самохвалов. — Я слово чести дал. Только знаешь — Тане можно. Она хороший человек.

— Ах, Митя… Что есть «хороший человек» в наши бело-красные дни? Добрый или злой? Убийца или праведник? Сильный или слабый? Опрокинулся мир, и разверзлись хляби, Митя, и потоп нынче, как во времена Ноя праведного, только в крови плывем… Все одним цветом из-за нее, поди различи… Ступай за мной…

— Он ни о чем меня не спросил, и мы пошли. По дороге собрали остальных — кого со службы, кого из дома. Среди наших был замком автомобильной роты, он пригнал грузовой автомобиль.

Краузе встал.

— А в каком учреждении служил ваш друг?

— Он был офицером охраны Валютного фонда Правительства.

— Не оттуда ли…

— Оттуда, — перебил Корочкин. — В каждое дежурство Митя выносил золото. Организация могла действовать, опираясь на определенных лиц в правительственных учреждениях, контрразведке… Сами понимаете, сколь много нужно было золота. Скажем, добыть сведения об этом обмене… Вы знаете, сколько это стоило?

— Вы же все узнали от агента из тюрьмы?

— Что касается намерений красных — да. A мы, белые?

— Самохвалов не мог узнать у Калинникова? Будущий тесть все же?

— Я вам докладывал, что Калинников Митю не любил. Ну а потом, он человеком долга был… Я все выспросил у сотрудника канцелярии. Это стоило тысячу золотых рублей…

Краузе с видимым удовольствием развалился в кремле.

— И вам советую, — сказал он, перехватив взгляд Корочкина. — Не разочаровывайтесь, я воспитанный человек. Это релаксация, расслабление. Иначе не выдержать. — Он прищурился: — Значит, ваш любезный друг Митенька просто-напросто воровал?

— Бросьте… — Корочкин устало потер виски, — вы что, на вшивость меня проверяете? Какая, к черту, кража? Когда лечат белокровие — берут кровь, извините, из задницы и переливают в вену, вот и все!

— Золото вы отдали большевикам, спасая себе жизнь, — задумчиво сказал Краузе. — Но сдается мне, ваш приход к нам все же связан с этой кладовой. Я ошибся?

— Еще раз: я не жизнь себе спасал, а цель имел. Святую цель — вы потом поймете… Мы приехали в тюрьму, потребовали выдать арестованных большевиков…

Как это было? Он напрягал память, пытаясь вспомнить ускользающие подробности, но не получалось, сказывались усталость, возбуждение, которое теперь сменилось апатией, наконец просто многое стерлось, с годами исчезло совсем. Начальник тюрьмы долго канючил, порывался звонить, ему не позволяли, в конце концов его пришлось связать. Потом трясущийся надзиратель открыл камеру, кто-то из офицеров крикнул: «Выходите!», но арестованные сбились в кучу, подняли крик. Что они кричали? Наплевать… Ни лиц, ни слов, ни фамилий. И вот ведь странность: все вопреки закону, вопреки приказу — наверное, о таких ощущениях помнят всю жизнь… Нет, ничего не сохранилось в памяти. Этот голубоглазый, води, и не поверит. Что за черт… Не в ресторацию же ходили с девками. Ладно, хватит. Поверит, не поверит — уж как получится. А вот после того, как грузовик выехал со двора тюрьмы…

Едва миновали последние домики по Заводскому тракту, все шестеро запели «Интернационал». Офицеры обозлились, кто-то выдернул из кобуры револьвер:

— Молчать!

— Оставьте их, — вяло сказал Корочкин. — Не на свадьбу едут…

Они понимали, куда и зачем их везут, поэтому, наверное, и пели свою главную песню. Но Корочкин велел не мешать не из сочувствия. Его «человек», неведомый другим офицерам, пел яростнее всех остальных, и Корочкина это привело в изумление. Собственно, не то даже, что злейший враг рабочего движения проникновенно выводил приятным тенором слова про мир насилья, который следует разрушить до основанья, а потому, что было в этом сочетании — мерзавца и произносимых им святых для остальных обреченных слов — нечто противоестественное и даже, как показалось Корочкину, инфернальное…

Въехали в лес. Он был сумрачен, дорога петляла среди замшелых елей, по сторонам поднимался папоротник, дурманящий запах тайги ударил в ноздри, у Корочкина закружилась голова.

«Хватит», — он постучал по крыше кабины.

Остановились, арестованные сидели молча, Корочкин приказал своим разойтись в обе стороны дороги, «вы — боевое охранение», — объяснил он, и тут вмешался «человек», сказал насмешливо: «Господин поручик, боевое охранение выставляется для боевых дел, а не для палаческих». Кто-то из обреченных хмыкнул, все дружно рассмеялись, Корочкин настолько был этим смехом ошеломлен, что даже не отреагировал, все внутри оборвалось, и вовсе не в том смысле, что страшно стало, и даже не в том, что слова эти «человек» произнес, и значит, скрытый цинизм ситуации достиг апогея: сейчас все шестеро были для него едины, «человека» он почему-то не выделял, но невозможность происходящего стала столь очевидна, что воцарилось долгое молчание. Надо было что-то делать, Корочкин приказал:

— Начинайте копать, — с двоих он снял наручники и развязал им ноги.

— А ведь вы, белые, — и не люди вовсе, — сказал арестованный, выбрасывая из кузова лопаты. Он тронул Корочкина за рукав: — Нас убьете — так и ваши двое там погибнут. — Подождал, не ответит ли Корочкин, но тот молчал, и арестованный, поплевав на руки, цепко ухватил черенок лопаты: — Что ж, поторопимся, ибо перед смертью не надышишься.

Копали прямо на дороге, яма аршин пять в ширину и два в глубину образовалась быстро — грунт в этих местах был песчаный, легкий. Корочкин снова надел наручники невольным могильщикам и велел всем построиться на краю ямы. Мелькнула мысль: «Этот связан, деваться ему некуда, дело он свое сделал…» Позже Корочкин горько пожалел, что поддался слабости; в те же минуты, вдруг столкнувшись глазами с одним из обреченных — с тем, что пытался его усовестить, бесповоротно решил «своего» отпустить, и не просто отпустить, но и «надсмеяться» еще…

— Маленький сюрприз, «товарищи», — начал он, улыбаясь. — Но прежде — напутствуйте друг друга в жизнь вечную…

Подождал, пока арестованные обнялись и произнесли слова прощания, с особенным же удовольствием наблюдал, как обнимает и целует своих сокамерников «свой». «Ну и шельму воспитал, — не без удовольствия подумал, — жаль, что уйдет… То-то было бы забавно увидеть его ошеломленную рожу за секунду до выстрела…»

— Один из вас — предатель, — сказал он, не скрывая торжества. — Пятеро умрут, один уйдет. Мучьтесь до последней секунды, сволочи… — Корочкин начал стрелять, уже не следя за их лицами, теперь было не до этого.

Когда все кончилось, отомкнул наручники и развязал ноги.

— Пошел… отсюда, — сказал он почему-то шепотом.

Тот колебался, и Корочкин подтолкнул его в спину.

— Это ошибка, — сказал Краузе. — Что вы думаете о вашем человеке на самом деле — ваше дело, но обращаться с ним вы должны деликатно.

— Как вы со мной.

— Как я с вами. Ваши последующие неприятности — результат вашей несдержанности. Непрофессионализма.

— А вы догадались? О моих неприятностях?

— Не велика тайна. Ну что ж, мы подошли к финалу?

— Да. Этот мерзавец испугался и бросился бежать. Скажу правду: я поднял револьвер и хотел выстрелить ему в спину, но правдолюбец Митенька ударил меня по руке. Напрасно, впрочем. В барабане моего револьвера не было больше ни одного патрона…

Ах, Митенька, Митенька, добрый, славный мальчик… Самолюбивый и горячий, порывистый, заблуждающийся, но в общем-то — прямой и честный даже в своих заблуждениях… Знать бы тогда, что остается Митеньке жить всего несколько минут. Может, и удалось бы изменить его судьбу, повернуть ее по-другому. Да ведь можно ли знать наперед… Един Бог знает… А кто теперь в него верит? Какими глазами смотрел Митенька на убитых… Ведь понимал же — враги перед ним, а боли и отчаяния скрыть не сумел. Да и не старался. Вспомнилось, как прокрутил барабан своего самовзвода и приказал офицеру-шоферу и Митеньке предъявить свой револьверы. У шофера оставался в барабане один патрон, у Митеньки же все патроны были на месте…

— Значит, ты… не стрелял?

— Нет.

Шофер аж подпрыгнул.

— Судить, немедленно! — прохрипел он. — Дрянь какая!

— Бросьте, господа… — Митенька спрятал револьвер в кобуру. — Заигрались мы с вами… В казаков-разбойников. И ты, Геннадий, хорош. Втравил порядочных людей в авантюру. В грязь.

Корочкин онемел. С трудом выдавливая слова, спросил:

— Где же… ты раньше был… правдолюбец?

— Раньше я дурак был, — убежденно сказал Митенька. — Вы, господин капитан, — повернулся он к шоферу, — полагаете, что все мы рыцари без страха и упрека? Ревнители Белого дела? Жрецы, так сказать! Дудки! Я золото воровал! Золото! Вы ведь знаете, где я служу? Ну так вот! И если бы еще только золото…

— Что же еще, милостивый государь? — Шофер достал из кармана патроны и начал методично и тщательно снаряжать барабан своего револьвера. — Вы уж, батюшка мой, не стесняйтесь, выкладывайте. А что, правду он говорит?

— Правду, — с трудом произнес Корочкин. — А то не помните, что цель оправдывает средства. Знали, на что шли…

— Чтобы так думать — надобно мужчиной быть. А не сосунком, — насмешливо сказал шофер.

— Что ты еще там взял? — с тоской спросил Корочкин.

— То самое… Я рассказывал тебе. Вот она, здесь… — Самохвалов провел ладонью по карману гимнастерки.

Потом загремели выстрелы, и появилась цепь юнкеров. Митенька сказал, успел ведь еще сказать, наверное — все время думал об этом: «Верни эту штуку на место, Гена. Богом заклинаю — верни. Мы ведь все ошиблись, понимаешь?» Куда вернуть? И зачем? А он настаивал, горячился, плел нечто вроде того — мол, драгоценности все равно вернутся к народу, а народ — вот он, расстрелянный лежит, нашими руками расстрелянный… Пуля ударила его в голову. Нет больше Митеньки, и Тани нет, и отца ее, подполковника Калинникова, тоже, наверное, давно нет на этом свете. Странный был человек — Калинников… На следующий день пришел, объявил не без удовольствия: оставшиеся в живых участники организации предаются военному суду. Сказал: «Вы не одного Митеньку, вы и Таню убили». Черт его знает, после таких слов остается только уйти. Нет, не ушел… Начал рассказывать о встрече с красными на 242-й версте. Приехал туда один, без второй дрезины и без охраны. Большевики удивились: «Не боитесь, что мы вас арестуем?» Ответил: «Мы враги, а вы не бандиты». Комиссары даже обрадовались: «Это вы верно!» Для чего он все это рассказывал? Да понятно же! Мы, белые, — плохие. А они, красные, — хорошие. И за ними правда. Ну и черт с ним, с Калинниковым! А оберштурмбаннфюрер молчит. Очередную пакость придумывает, голубоглазенький. Прервать его молчание… Прервать!

— Оберштурмбаннфюрер!

— Подождите… — Краузе поднялся из-за стола и начал вышагивать по кабинету, изредка бросая на Корочкина странные взгляды. Словно обдумывал свой последний вопрос.

— Юнкера были совсем близко, но вы, конечно, успели бросить «эту штуку» в могилу, — он не спрашивал и не утверждал, скорее — мыслил вслух.

— Понимаете, как бы в ту минуту я ни относился к Мите — он все же моим другом был. Я не мог его скомпрометировать. Согласитесь, что и мы все тоже были бы скомпрометированы. Простить нам самовольный расстрел еще и могли, не первый случай, а вот кражу…

— По могиле проехали, и снова стала обыкновенной дорога, не так ли?

— Так. — Корочкин уже перестал удивляться дьявольской проницательности немца. — Юнкера нас обыскали, ничего не нашли и арестовали. В живых осталось всего трое из девяти. По суду всех оправдали, я продолжал служить на прежней должности.

— Шестеро погибли в перестрелке? А капитан?

— Одновременно с Митей… Проклятый контролер из кладовой невовремя хватился пропажи и поднял тревогу. Послали юнкеров, остальное вы знаете…

— Приметы места?

— Это проселочная дорога, она соединяет город с рыбацкой деревней, десятая верста…

— С тех пор столько лет прошло, там все могло измениться.

— Не думаю, там есть особая примета: три огромных ели, в два обхвата каждая. Они особняком, не спутать.

— Ну, и последнее: «эта штука».

— Вот… — Корочкин снял ботинок и оторвал стельку. — Я фотографию позже нашел и, как видите, — сберег… — Он протянул Краузе мятую, выцветшую фотографию. На ней была изображена большая брошь с плоским прозрачным камнем в центре. Обрамляли камень среднего размера темные камешки, их было на первый взгляд более двадцати.

— Однако… — протянул Краузе и нажал кнопку звонка. Появился Курт. — Узнаешь?.

Курт внимательно осмотрел выцветшее изображение.

— Брошь императрицы Александры, — сказал он. — Плоский бриллиант в сто карат, сапфиры — 25 штук, особо темной воды, в три карата каждый. Стоимость бриллианта в золотых рублях — более ста миллионов, — Курт аккуратно положил фотографию на стол и удалился.

На этот раз Краузе не скрывал иронии.

— Вы, как я понял, Толстого исповедуете? Как это у него? «…немцев только ленивый не бил? С тех пор, как мир стоит, немцев все били. А они никого». Ошибся Лев Николаевич, правда — ошибся… Мы завоевали полмира и завоюем остальной, мы — машина. Точная, расчетливая, без эмоций и так называемой морали. Нужно нации — не нужно нации. Все, что не укладывается в эту формулу, — исчезает. В каждом подразделении нашей службы есть человек, который знает все ценности, все реликвии России и бывшего СССР, говоря по-русски, — назубок! Мы пришли сюда не на прогулку. И последнее. Прежде чем решить вашу судьбу, я должен знать о мотивах. О тех мотивах, которые привели вас к нам. А с Аникеевым вы соврали. Почему?

Корочкин — обмер. Вполне очевидно, дают понять: шанс последний. Еще раз соврешь — и…

— Я не соврал, — сказал он твердо. — Не верите — расстреляйте.

— У нас гильотина, мой друг, гильотина, — весело сказал Краузе. — Так что же о мотивах? Расскажите подробно.

— Просто все. В ноябре 18-го пришел Колчак, появилась надежда. Служил в меру возможного. Искал, допрашивал, случалось — расстреливал. Зимой 20-го все кончилось…

Испытывал ли он чувство стыда и раскаяния, переодеваясь мужиком и шагая потом в унылой толпе отупевших от горя и безысходности людей? Ведь было время для размышления, оценки недавнего прошлого, была возможность что-то понять, переосмыслить, Нет… Ничего этого с ним не произошло. Если и было какое-то чувство, то разве что сожаление по Митеньке — и то туманное какое-то, неотчетливое, вроде бы и жалко его, молодого, влюбленного, и в то же время — наплевать. Дела же своего Белого, которому готов был совсем еще недавно жизнь отдать и которое так вдруг исчезло, растворилось, словно и не существовало вовсе, — дела этого совсем не было жаль, никакой горечи не было, даже досады. Пропал Колчак, растворились-исчезли белые армии — ну и черт с ними, о чем, в самом деле, жалеть. А может быть, все это было и не так и он просто успокаивал себя подобными мыслями, инстинктивно догадываясь, что возврата к старому не будет уже никогда. Мысленно он не раз приходил на лесную дорогу, следы шин виднелись отчетливо, словно наяву, и три ели шумели протяжно и печально, поскрипывали могучие стволы, иллюзия другой раз была столь велика, что он стискивал голову ладонями и бессильно замирал… О том, что, возвратясь на прежнюю должность, он расстрелял бывшего поручика Ломова и комиссара Бритина, никогда не вспоминал. Это была работа, чего о ней вспоминать. Чего не делает человек по работе?.. Он же подчиняется государственной дисциплине, она ему и указ, и оправдание за все. Другое дело — собственная воля и собственное разумение. Тут уж совесть непременный участник…

Прошло несколько лет, он стал забывать свое прошлое, пришла уверенность: следы былого затерялись. Навсегда. Он вернулся в город и стал служить скромным счетоводом в скромном советском учреждении, под другой фамилией, благо в «военном контроле» паспортов и удостоверений расстрелянных и замученных было вдосталь, и в свое время он взял себе такой паспорт, никаких хвостов за бывшим его владельцем не было — ни родных, ни друзей — это он выяснил точно. И вот — на тебе… Что ж, возвращение в город было ошибкой — это он понимал изначально. Почему же вернулся? Из-за золота организации? Нет. Может быть, из-за броши? Тоже нет. Себе взять не мог — это исключалось, выполнить завещание Митеньки — и того пуще. И все же вернулся — пусть в уверенности, что все позабыто и никто ничего не узнает, но разве не лежало где-то на самом дне подсознания ощущение страха и неизбежного возмездия? Лежало, конечно, но ведь каждую ночь снились мертвые люди на дне песчаной ямы, и Митенька с простреленной головой поверх всех… Невозможно было уйти от этой могилы…

Арестовали его дома, поздно вечером; понятые — две соседки по коммунальной квартире — смотрели с ужасом и молчали. На допросах он не запирался — улики были налицо, и слава Богу, что далеко не главные. Учитывая сданное золото и признание, суд по совокупности преступлений определил срок лишения свободы в пятнадцать лет. В ожидании этапа он ломал голову только над одним: как дознались? Как вышли на него? Это было непостижимо… Мысль эта мучила, съедала мозг, он боялся, что свихнется. Нет, он понимал, что соответствующие организации большевиков ищут всех причастных к белому движению, причастных активно, преступно, с точки зрения новых властей. Ищут и находят. Но его след был перекрыт так надежно, так профессионально. Его не должны были найти…

Загадка разрешилась неожиданно просто. Когда выводили на этап, он увидел среди группы начальства, стоявшей у автомобиля, знакомого человека в милицейской форме. Это был он, его «человек».

В первую секунду хотел броситься и задушить, но холодный внутренний голос, прозвучавший сурово и насмешливо, остановил. «Дурак… Что ты им скажешь? Что убил их товарищей? Так ведь это „вышка“. Тебе. Не ему. Задушить же его все равно не сможешь, не дадут. А за такое покушение на жизнь уважаемого и достойного начальника шлепнут без раздумий». Уважаемого и достойного… А что удивительного? Они же не знают, кто он на самом деле. Значит — сказать? Нет… Бессмысленно. Личного дела, расписок за наградные суммы — нет. Никаких доказательств. Безысходно…

— И вы никогда больше не приходили на это место?

— Нет.

— И ни разу не пытались достать брошь?

— Я не вор. И не грабитель могил. Извините. К вам это не относится. Вы — завоеватели. Это ваше право.

— Напрасно объясняете, — улыбнулся Краузе. — Я ведь уже сказал, что мы, немцы, не страдаем предрассудками. Что вы предлагаете?

— Вам — брошь. Мне — «человека». Оберштурмбаннфюрер, сто миллионов сегодня — это стратегическое сырье, оружие, это — победа! Пусть даже на одном направлении.

Краузе посуровел, сжал губы, резко обозначились складки у носа.

— Как его фамилия?

Будто что-то толкнуло Корочкина. Позже он часто вспоминал это неясно кольнувшее предчувствие беды. Ответил — простодушно, без малейшего промедления:

— Зуев Яков Павлович, девяностого года рождения, уроженец Екатеринбургской губернии, русский, из рабочих, член партии большевиков с пятнадцатого года, работать начал со мной сразу же после ареста в апреле 1919…

Понял, что расстреляем, и в обмен на жизнь согласился освещать деятельность своих. Когда с его помощью организацию мы ликвидировали, я подставил его тем…

В рассказе все было верно, кроме фамилии «Зуев».

— Вы ведь понимаете, оберштурмбаннфюрер, он вряд ли живет под своим именем. Фотографии же у меня нет… Но мне почему-то кажется, что он вам не менее брошки важен, нет?

Краузе добродушно улыбнулся:

— Я недаром испытываю к вам, русским, нечто вроде симпатии. Вы как дети, ей-богу… Не можете скрыть торжества? Разгадали? А если я рассержусь?

— Вы без предрассудков, — хмуро сказал Корочкин.

— Что ж, видимо, единственно возможное решение — направить вас в родной город. Мы сделаем это, только не советую шутить. Вы поняли? — он кольнул Корочкина глазами.

Он давно это понял. Но разве в этом дело? Ведь главное — попасть в Россию… Он удивился тому, о чем сейчас подумал — разве здесь, в этом городе, уже не Россия? Новая Россия, о которой мечтал он пятнадцать лет?

Линию фронта он перешел благополучно. Дальнейшее было делом техники. Сначала на попутных эшелонах, а потом в переполненных пассажирских поездах добрался он до города своей юности. Он, город, мало изменился за эти годы. Все так же разделял главную улицу широкий пруд, выкопанный еще при Екатерине II, все так же шумела вода, падая в специальный канал: в былые времена ее силу использовали для гранильной фабрики, теперь же это был просто декоративный водопад; все так же стоял у края пруда дом известного золотопромышленника — затейливый, покрашенный в два цвета, — теперь это был Дом советов. Появились и новые здания: почта, телеграф, универмаг, построенные в конструктивистском стиле, впрочем — эти новшества мало его занимали, он отметил их походя, просто так… И все же город стал неузнаваем. По-первости он никак не мог уловить смысла перемены и раздражался своим бессилием. Ну не в трамваях же, в самом деле, крылось это странное ощущение, верно, их не было раньше, хватало извозчичьих пролеток, не было и троллейбусов, и асфальта на мостовых. Так в чем же дело? На брандмауэре старого пятиэтажного дома он увидел огромный плакат: седая женщина с поднятой рукой звала куда-то или требовала, скорее же всего — приказывала. Он прочитал надпись: «Родина-мать зовет!» Впервые за долгие годы ему даже не пришло в голову усмехнуться и придумать какую-нибудь остроту — в свое время он немало испортил крови заместителю по воспитательной работе Аникееву, осмеивая и опровергая любые плакаты и лозунги. И даже письмо Антона Ивановича Деникина, опубликованное в одной из пражских белоэмигрантских газет: Деникин утверждал, что в случае конфликта с гитлеровской Германией каждый честный русский офицер должен стать на сторону Красной Армии и сражаться против захватчиков вместе с ней. Он остановился, какой-то рабочий в спецовке налетел на него и выругался. «Извините…» — пробормотал Корочкин, отходя к скамейке. Это уже бульвар. В старое время он назывался Дворянским. В доме напротив помещалось его учреждение, вон оно, даже двери в подъезде те же… У входа стоит милиционер, наверное, теперь здесь милиция. Он с любопытством приблизился, вывеска у входа была видна хорошо, он прочитал: «Городское управление милиции». Корочкин понял: не в трамваях дело, не в домах. Не они изменили город. Стали другими жители — озабоченные, сосредоточенные: за те два часа, что Корочкин бродил по улицам, он не увидел ни одной улыбки. Не было разговоров, никто не останавливался, люди не обменивались новостями, раньше это бывало сплошь и рядом.

Он подумал, что Краузе с его экспансией, конечно же, инфернальная сволочь, но он, государственный человек, действует от имени государства теми методами, которые находит, он же, Корочкин… Кто он?

Встал со скамейки, за решеткой бульвара тянулся к низкому небу четырехэтажный дом. Господи, здесь же была квартира Калинниковых! С того последнего разговора с подполковником он больше никогда его не видел, да и не стремился увидеть. Зачем? Тогда, двадцать лет назад — конечно, а сейчас? Ведь интересно же — что с ними стало? Зайти, осторожно расспросить соседей. О Господи, да наперед все известно: Таня умерла, мадам Калинникова — тоже, самого сгноили в тюрьме. «Белогвардеец» же… A-а, была не была: можно объяснить, что дальний родственник, из провинции, — и Корочкин решительно зашагал к дому. Он вошел в подъезд, поднялся по выщербленной лестнице и остановился у квартиры номер 8 — он помнил этот номер еще со слов Митеньки. Поколебавшись мгновение, позвонил и тут же подумал: зря. Служебной необходимости нет, а любопытство в сложившейся ситуации — чревато. Послышались мягкие шаги, двери открылись, на пороге стоял Калинников. О и очень постарел, но все еще смотрел фертом, даже потертый бархатный халат сидел на нем, как офицерский сюртук.

— Вам, простите, кого? — спросил он, подслеповато щурясь.

— Я… ошибся, — глухо сказал Корочкин, догадываясь, что Калинников его не узнает. Неужели так изменился? Да-а… Тюрьма не молодит, не красит. — Простите великодушно, я не в то парадное зашел.

— У нас только одно парадное, — пожал плечами Калинников, — впрочем, как вам угодно, — он закрыл дверь.

Корочкин спустился вниз, пожилая женщина суетилась у порога, подзывая собаку. Та не шла. Корочкин присел на корточки и свистнул, пес мгновенно подлетел. Он поймал его за ошейник.

— Вот спасибо… — разахалась женщина, — такой озорник, не знаю, что и делать, а свистеть — не умею.

— Я из провинции приехал, — сказал Корочкин, — лет десять здесь не был, зашел к приятелю — никого. Вы извините, у нас говорили, что сидит он, не знаете? Калинников?

По выражению ее лица Корочкин понял, что она колеблется — сказать или нет.

— Понимаете… — она замялась. — Теперь у товарища Калинникова все хорошо.

— Спасибо. — Корочкин ушел. Шагов через десять оглянулся: женщина смотрела вслед с тревожным недоумением.

Вернулся на бульвар, в голове мешалось. То, что Калинников сидел — это яснее ясного. Но вот то, что его выпустили… Это не лезло ни в какие ворота — с 27-го года Аникеев давал ему газеты регулярно, и он знал, что пересажали не только бывших, но и многих «своих». Это его радовало — душите друг друга, чем больше — тем лучше…

Оглянувшись, подчиняясь неистребимой профессиональной привычке, — по бульвару шли двое в серых прорезиненных макинтошах, с портфелями — чего это ему вздумалось обращать на них внимание? Стоп: он успел поймать отблеск взгляда и мог поклясться, что то был не случайный, скользящий взгляд, невзначай брошенный одним прохожим на другого, а цепкий, изучающий, вполне филерский. Кто они? От кого? От Советов или от немцев? Нет, не от Советов. Они другие. Почему? Вроде бы какая-то особенность промелькнула, задела внимание… Вот! Они весело переговаривались. Почти смеялись. Идиоты… Неистребимая страсть филеров прикрывать свои острые глаза смехом. Сколько раз в былые времена шкурил и школил своих за этот примитивный способ… Ишь, улыбаются, кретины. Не возьмут в толк, что никто здесь не улыбается. Значит, кто же они? Русские? Вряд ли… Самый глупый русский все же сориентировался бы. Да и не послал бы Краузе глупых. Выходит, это немцы? Его даже бросило в жар от подобного предположения. Значит, Краузе и в самом деле придает операции столь большое значение, что решил рискнуть своими кадровыми людьми, да еще такими дефицитными, в абсолюте владеющими русским языком?..

Это надо принимать серьезно.

Он больше не оглядывался, немцы могли заметить, и тогда вся игра — насмарку. Игра? Он еще не отдавал себе отчета в том, что затеял игру, еще не было цели, да и смысл всего происходящего оставался туманным. Главное — не выдать себя. Они должны быть уверены, что все идет по их плану. Он с удивлением обнаружил, что совсем не утратил высших кондиций былой профессии: чувствовал их спиной, затылком, всем своим существом. Они шли сзади, он был абсолютно уверен в этом, как и в том, что пока хотя бы один из них будет вести за ним наблюдение — он будет это чувствовать. Вот и прекрасно, потому что это — его очевидный плюс и их очевидный минус. Интересно — почему они не разделились? «Вести» в четыре глаза, но с разных позиций — и умнее, и надежнее. Что их заставило пренебречь этим золотым правилом? От вдруг возникшей мысли он даже рассмеялся: Господи, да ведь это немцы! Немцы, и все тут! Конечно, они умны. Конечно же — в совершенстве владеют и ремеслом, и основой ремесла — психологией. Но они — арийцы! Высшая раса! Да они даже и в мыслях никогда не поставят себя на одну доску с ним, славянином, человеком в лучшем случае «достаточно полноценным»! Тем более и предполагать не станут, что он, не дай Бог, умнее и хитрее, не может быть такого, потому что не может быть никогда! Чего-чего, а самонадеянность у них — в основе мировоззрения. Вот они и идут себе спокойно сзади, в сорока шагах, — ну где ему догадаться, что Краузе пошлет контролеров… Он остановился: контролеров? А может быть, смысл в том, что в определенный момент они возьмут операцию в свои руки? Когда? Да просто все… Что для них главное? Не брошка эта проклятая, а «Зуев». Но если так — они подождут, пока «Зуев» найдется, и возьмут брошь с его помощью, благо место на лесной дороге он знает. Ему же, Корочкину, выйдет карачун. Ну что ж, господа арийцы, теперь можно и потягаться… С чего начнем?

Он сел на трамвай — важно было выяснить, как поведут себя немцы, главное же — хотелось спокойно обдумать дальнейшие шаги. Куда идет трамвай — он не знал, ехал просто так и очень удивился, когда, заскрежетав на повороте, вагон остановился посреди вокзальной площади. Он сразу узнал вокзал — длинный, одноэтажный, из красного крашеного кирпича, с фигурными наличниками и петушками. Решение пришло мгновенно: нужно ехать до станции «10-я верста» — на пригородном поезде, а там пройти до нужного места, это недалеко, верст шесть. Немцы, конечно, поедут за ним. Он выведет их на дорогу, обозначит нужное место — без обмана, все точно. И тогда они убедятся в двух обстоятельствах: первое — он не видит за собой наблюдения. Второе — он честно выполняет все обещания, данные Краузе. А там посмотрим…

Он прочитал расписание — нужный поезд отправлялся через несколько минут, ему везло. Нырнул в тоннель и через мгновение оказался у вагона, он был почти пуст, на скамейках сидели всего несколько человек, у всех были лопаты. Он догадался, что люди едут на огороды, и лишний раз отметил для себя, что живут теперь трудно. В какой вагон сели преследователи и сели ли они вообще — он не знал и почему-то перестал об этом думать. Видимо, сработал профессионально-точный расчет, и мысли переключились. Он стал вспоминать рассказ Калинникова о встрече с красными на 242-й версте. «Мы враги, а вы — не бандиты». Все верно. Они не бандиты. Пленных они не расстреливали. Фронтовых офицеров — никогда. Это было известно точно. Только сведения эти никогда не включались в сводку. Зато уж если случались эксцессы, а они случались, — как благодарили из канцелярии! Как сыпались награды! И как разливались газеты: «зверства большевиков! Гибель ни в чем не повинных людей!» И всяко-разно еще… Они не бандиты. Запоздалая, сильно запоздалая мыслишка…

Поезд тронулся, за окошком поползли, а потом и замелькали бревенчатые домики предместья, все похожие, почти одинаковые, с тесовыми крышами «коньком» и крытыми дворами. Состав взобрался на высокую насыпь, домики сразу провалились, превратились чуть ли не в спичечные коробки, обозначилась улица, по ней шла рота красноармейцев — повзводно, впереди роты шагал командир, впереди каждого взвода — тоже. Он вдруг почувствовал волнение — строевую часть Красной Армии он видел впервые, во всяком случае, за пятнадцать лет впервые. Те, прежние красноармейцы, были для него просто врагами. Эти же, что мерно вышагивали теперь там, внизу, почему-то были так похожи, так похожи… На русских солдат. К которым он так привык с детских лет, потому что видел их так часто…

Через пятнадцать минут он спрыгнул на деревянную платформу и осмотрелся. Сошли две женщины деревенского обличья и один мужчина в железнодорожной форме. Больше никого не было. Не дожидаясь, пока тронется поезд, он спустился по расшатанной, скрипящей деревянной лестнице и шагнул в сыпучую и вязкую пыль проселка. Эта дорога вела туда…

За двадцать лет здесь ничего не переменилось — такая же первозданная тишина, от которой сразу зазвенело в ушах и толчками забилось сердце, словно не могло справиться с этим давно забытым ощущением, и тяжелый, мокрый запах еловых лап, и тучи комаров, беззвучно повисших над головой. Он шел, узнавая каждый поворот дороги, казалось, даже огромные валуны, то и дело поднимавшиеся из высокой травы, знакомы, потому что запомнились с того дня. Дорога обогнула невысокий холм, поросший соснами, прошла мимо озерца с зеленоватой водой — комаров здесь было особенно много, они набросились на него с отвратительным, вызывающим содрогание писком, он сразу покрылся красными, на глазах вспухающими пятнами, зуд был так силен, что захотелось содрать кожу, но уже через мгновение он забыл обо всем: немцы были сзади, он это почувствовал и знал, что не ошибается. Они шли лесом аккуратно, сторожко, он поразился этому их умению, у него даже мелькнуло сомнение: а может быть, это все-таки русские? Если так — все проще. Поиск агента организует именно он, на их же долю останется только посильная помощь, ну и контроль за ним — если таковой им поручен; вообще в этом случае он останется главным на все время операции. Если же это немцы — ситуация осложняется. Узнав место, они не отпустят его ни на миг, а искать Зуева наверняка станут сами, выжимая необходимые сведения.

Очередную дорожную петлю он срезал лесом и сразу же увидел три ели, за то время, что не был здесь, они поднялись еще выше, резко выделяясь среди окружающей их молодой поросли. Он приблизился к заветному месту, мысленно определил его и сразу же увидел: ровная прежде дорога, он хорошо это помнил, — образовала не слишком глубокий, но хорошо заметный минус породы, песок с годами просел, утрамбовался, и вот появилась выемка… Он инстинктивно обошел ее, не наступил и остановился у обочины. И сразу же увидел преследователей. В отличие от него они не стали срезать дорожную петлю и неторопливо двигались по проселку, Его удивил их вид: в городе были одеты как служащие, теперь же выглядели не то рабочими геологической партии, не то железнодорожниками. Наверняка профессионалы… Сейчас они подойдут, и все выяснится…

Они и подошли — спокойные, уверенные, как будто заранее договорились о встрече с ним. Один, веснушчатый и белобрысый, был высок и грузен, второй — темный шатен, равнодушно уставился бесцветными, выцветшими глазами.

— Здесь? — белобрысый шагнул на дорогу.

— Что «здесь»? — улыбнулся Корочкин.

— Мы от Краузе, — сказал шатен. — Не понял, что ли?

— Про вас не договаривались.

— Ну, твое дело — такое… — с ленивой угрозой проговорил белобрысый. — Не вникай во что не надо.

— И кто же это определил? — насмешливо осведомился Корочкин.

— Я, — сухо и уверенно сказал белобрысый. — Сюда возвращаться тебе незачем, а Зуева будем искать вместе. Хата в городе у нас есть.

Вот и выяснилось все. Работают под блатных, давят, хотят, чтобы их считали русскими. А вот «Зуева» искать — вместе. Немцы это, без сомнений — немцы. На всякий случай спросил:

— Как вас называть?

— Его — «ты» и меня «ты», — усмехнулся белобрысый. — И тебя — тоже «ты».

— Ладно, — кивнул Корочкин. — А что за квартира?

Он умышленно не сказал «хата», не хотел под них подделываться. Подумал: странность или даже глупость какая-то… Сам к ним пришел, сам напросился, а дошло до дела — и получается, что они чуть ли не враги. А почему «чуть»? Враги и есть. Он — русский, они — тевтоны. Он изначально не хотел никакого вреда России. Какой ей вред, если исчезнет с лица земли подлец, обозначенный сутенерской кличкой «Зуев»? Правда, есть брошь в сто миллионов — а это оружие, гибель тысяч красноармейцев… Ну и пусть гибнут. Красные же… А то не с ними дрался в 20-м… Нет, не с ними. С их родителями, пожалуй. А есть ли разница? Есть. Теперь каждый честный офицер должен… Бог с ними, с этими реминисценциями, он ничего и никому не должен.

— Оглох, что ли? — толкнул его шатен. — Или больной?

— Здоровый. Вот что, господа хорошие… Побрякушку доставать — ваше дело. Зуева найти — мое. Вы от моей помощи отказались. Это — как угодно. Ну а Зуева я и без вас найду. Мы с вашим… нашим шефом договорились эти два дела поделить. Так что не надобна мне ваша «хата», вы — направо, я — налево. — Он пошел не оглядываясь и сразу же услышал щелчок — такой знакомый, хотя и забытый уже, и негромкий окрик:

— Стой.

Оглянулся: шатен держал у груди, в сжатом кулаке, пистолет, расстояние было небольшое, Корочкин хорошо его рассмотрел, он выглядел непривычно — горбатенький, с рукояткой наискось, раньше никогда не приходилось видеть такого.

— Вернись.

Он кивнул и послушно сделал несколько шагов.

— Будете под дулом держать? Это не работа…

— Поговори… Пошел вперед.

— Ладно… — Теперь оба были за спиной. Пристрелят? Не должны. Краузе человек серьезный. Что они ни наплети по возвращении — цена одна. Зуев нужен… — Ты и ты, — не удержался он, — оба-двое, вместе, раскиньте мозгами или тем, что у вас мозги заменяет. — Он играл с огнем и понимал это, но рассудил, что люди, охотно применяющие давление и силу там, где спокойно можно без них обойтись, — такие люди, вероятнее всего, и сами понимают только язык грубой силы или ее эквивалент — наглость. Он замолчал на мгновение и, мысленно отметив, что пока не стреляют и не пытаются избить, продолжал напористо и уверенно: — Я к тому, что без меня вы цацку не достанете, потому что слабо представляете, что значит вдвоем на дороге раскопать могилу, в которой шесть костяков. А цацка — с карманные часы величиной. Ну и как? Вам из-за линии фронта пришлют саперную роту? То-то… — Он перевел дыхание, они молчали, никак не реагируя на его слова. Что ж, можно добавить. — Главное: пока эта штука не будет у нас в руках, — он умышленно сказал «нас», объединяй себя с ними, — как можно быть уверенным; что я не. А обманул, а? — Он нагло ухмыльнулся. — Или не запамятовал место? Не валяйте дурака, ребята…

Они переглянулись, шатен молниеносно-профессионально убрал пистолет, сказал:

— Хату в городе содержит проститутка. У нее пасется преступный мир — мелочевка всякая… Карманники, фармазоны. Мы представились по совести, мол, только отпыхтели на нарах, за незначительное дело, по значительному проехало, ну и подкинули шалашовке, чтоб уважала. Намекнули: есть третий кореш. Все понял? Возвращаемся в город. И больше помалкивай, оно похожее выйдет…

Когда сошли с электрички, было уже темно, на улицах горели фонари, окна домов тоже были освещены, звенели трамваи, у входа в кинотеатр выстроилась очередь, Корочкин посмотрел на рекламу: «Сердца четырех».

— Долго еще?

— Пришли. — Белобрысый толкнул его в подворотню. В глубине большого зеленого двора хорошо был виден деревянный особняк в два этажа с розовым отсветом, в окне. Корочкин заметил сломанную скамейку под деревьями, сказал:

— Присядем, сказать хочу…

— Ну? — Белобрысый сел, шатен остался стоять.

— Квартиру выбрали ничего… — похвалил Корочкин, отметив про себя, что прекрасно выбрали, профессионально: все подходы просматриваются, а с тыла наверняка проходные дворы. — Только… Где гарантия, что эта женщина не сообщит?

— Ты уж положись на нас, — хмыкнул белобрысый.

— А чем ты ее удержишь? — настаивал Корочкин.

— Деньгами, — белобрысый тяжело посмотрел. — И страхом. Еще вопросы?

— Теперь война, патриотизм вспыхнул. Деньги и страх сегодня «тьфу».

— Она не за себя боится. Еще вопросы? Тогда пошел… — Он подтолкнул Корочкина и двинулся следом, жарко дыша в затылок. Ну вот, «хата» не что иное, как квартира немецкой разведки. Конечно, предположение, но — достоверное. Стало быть, и вести себя надобно весьма и весьма определенно…

— Красивая женщина? — хмуро спросил Корочкин, останавливаясь.

— Плохих не держим, — снова подтолкнул его белобрысый.

Пока поднимались по скрипучей лестнице на второй этаж, Корочкин попытался определить, какую функцию может выполнять хозяйка. Дом недалеко от вокзала — гудки паровозов слышны; что ж, ясно: фиксирует движение воинских эшелонов, отправку техники, в городе уже разворачиваются госпитали, значит, может завести знакомства с ранеными и выздоравливающими, а то и просто с проезжающими офицерами, то есть командирами — не так уж и мало…

Белобрысый постучал, послышался высокий женский голос:

— Кого Бог несет?

— Свои…

Створка поползла, на пороге обозначилась женская фигура.

— Вот, с корешом… — объяснил белобрысый. — Зажги свет. — Вспыхнула грязная лампочка, и Корочкин увидел лицо хозяйки. Она была, как говорили во времена его юности, ослепительно красива. На вид ей казалось не более двадцати пяти.

— Анфиса, — хмуро произнесла она, разглядывая Корочкина. Взгляд у нее был цепкий, внимательный, она словно что-то хотела спросить. Но не спросила. — Проходите в дом, чего на пороге стоять…

Корочкин отметил про себя этот типичный местный оборот: «проходите в дом»; так говорили все в этих краях — и простые люди, и интеллигенты, в отличие, например, от москвичей и петербуржцев, которые ограничились бы только одним «проходите» или «прошу». Женщина была местная.

— Благодарю вас… — Он вошел в комнату.

Она была обставлена старой мебелью, внушительной и монументальной, в былое время такие вещи любили начинающие врачи и мелкие адвокаты. Над большим квадратным столом розовел выцветший шелковый абажур, все пространство над буфетом занимала большая, плохо исполненная фотография мужчины лет тридцати, по всей вероятности, это был муж Анфисы или кто-нибудь из родственников. В углу на тумбе стоял патефон.

— Ужинать будете?.

Белобрысый кивнул, и Анфиса ушла на кухню — сразу же послышался стук тарелок. Через несколько минут она принесла блюдо с дымящейся картошкой в мундире, банку соленых огурцов и полбутылки водки.

— Прошу, — она села первой.

— Из хорошей семьи? — нагло спросил Корочкин.

— Музыке учили… Вам положить?

— Благодарю, я сам.

— Простите, я не услышала вашего имени.

Корочкин бросил на немцев насмешливый взгляд:

— Меня зовут «ты».

Она кивнула:

— Редкое имя. Ты будешь спать вместе с ними?

— Со мной, — сказал белобрысый. — А в твоей комнате с этого раза будет спать он… — Белобрысый повел головой в сторону шатена.

— Не бойся, я тебя не трону, — кивнул тот.

— Ему пока не до этого, — подтвердил белобрысый. И оба засмеялись.

Странное дело, подчас совсем незначительная деталь, нюанс в манере поведения убеждает гораздо больше, нежели целая цепочка неопровержимых фактов. Конечно же, это немцы… Зашипела патефонная игла, знакомый голос проговорил первые слова знакомого романса. Корочкин посмотрел на Анфису и почему-то подумал, что Вертинский поет про нее: «Вас уже отравила осенняя слякоть бульварная, и я знаю, что, крикнув, вы можете спрыгнуть с ума…»

Потом неделю подряд они дежурили у здания городского управления милиции, бродили по улицам, ездили в трамваях и троллейбусах — в надежде случайно обнаружить «Зуева». Немцы не предложили искать его по адресному столу, из чего Корочкин вывел, что этим путем они уже прошли. С каждым днем оба все больше мрачнели.

— Нужно посмотреть за районными отделами милиции и за отделениями, — предложил Корочкин.

Потратили еще три дня, постепенно немцы привыкли к Корочкину, их бдительность не то чтобы ослабела, но как-то пожухла, покрылась патиной, потускнела. Они уже не дергали его на каждом шагу, не приставали с пустяками, у него сложилось впечатление, что ему стали несколько больше доверять. И он решил, что пришло время действовать, потому что «Зуева» увидел выходящим из подъезда управления милиции в первый же день. «Зуев» потолстел, добротный костюм, сшитый, по всей вероятности, у лучшего городского портного, придавал ему респектабельный вид. Корочкин увидел его и удивился: внутри ничего не дрогнуло. А ведь было время — боялся, что придется себя сдерживать, потому что желание броситься на гадину и сдавить ему горло одеревеневшими пальцами будет непреодолимо. Но нет… И слава Богу. Зашли в пивную, здесь было дымно и шумно, после введения продовольственных карточек пиво оставалось, пожалуй, единственным продуктом, который отпускали за деньги. Белобрысый принес три кружки и тощую воблу, которую тут же купил у одноногого инвалида с костылем, нашелся отдельный столик, сели, Корочкин сказал:

— Примитивно ищем, нужна идея, так что думайте, ты и ты… А пока покупаем или берем где-нибудь во дворе лопату — это лучше, так как продавец в магазине может запомнить лицо. Туда уедем с последним поездом, рассвет теперь ранний, в четыре часа пополуночи. Один копает, двое охраняют дорогу на подступах. Потом меняемся. Яма неглубокая, за полтора часа управимся. К шести все кончим. В это время там наверняка ни души и не ездит; никто.

— Проверить надо… — сказал белобрысый.

— Вот один из вас и поедет с последним поездом и переночует в лесу. Потом — второй. На третью ночь можно действовать.

Немцы переглянулись.

— Заметано, — кивнул белобрысый. Он употребил жаргон по привычке, хотя давно уже понял, что Корочкин этому жаргону не верит. Но действовало профессиональное правило: поскольку мысли Корочкина пока еще (и к сожалению) не подотчетны, а в реальности ему известна определенная легенда, в общении между собой эту легенду необходимо поддерживать.

Все разворачивалось по плану Корочкина: первым вернулся из леса белобрысый, он был напрочь искусан комарами и страшно зол. Версия подтвердилась: до шести утра дорога в лесу была совершенно пуста. Вторым поехал шатен. Вечером, часов в одиннадцать, Анфиса предложила поиграть в карты, сели под абажур, Корочкин спросил:

— В «дурака»?

— Я устал, спать пойду… — Белобрысый сладко зевнул, но, как показалось Корочкину, несколько преувеличенно. Заскрипела лестница, белобрысый спускался на первый этаж. Минут десять перебрасывались картами, Анфиса была сумрачна и рассеянна.

— Не захотел играть, — сказал Корочкин со значением.

— Не умеет, — ответила Анфиса и добавила: — В эту игру.

— А в какую умеет?

— А в какие у них играют — в те и умеет, — намекнуть прозрачнее было невозможно.

Корочкин подошел к дверям, прислушался.

— Похоже, спит?

Она сняла туфли, вышла в коридор. Усмешливо взглянув, достала из стенного шкафчика деревянный клин и вставила под верхнюю ступеньку.

Заплакала.

— Это муж придумал… Он приходил поздно. — Анфиса вытерла глаза и закончила уже спокойнее: — Будить не хотел. Пробуйте…

Корочкин спустился вниз — лестница не скрипнула, из комнаты доносился храп. Осторожно приоткрыл дверь: белобрысый лежал поперек кровати и сладко спал. Сделал несколько шагов, немец не пошевельнулся; Корочкин решился: сунул руку под подушку и извлек пистолет — тот самый, горбатенький. Вернулся в комнату, предварительно вынув клин: теперь сторожила лестница.

— Сами-то пользуетесь?

Она прищурилась:

— Вы с ними пришли… Вы русский?

— Русский. И что же?

— У русского человека душа есть. А в душе — тайничок.

— Душа у всех есть…

— У них нет. Ницше читали? Умер бог. Они не люди. Вы кем были? Раньше?

В конце концов, что он терял? Она — подстава Краузе? Хотят узнать подноготную? Не похоже. Таким способом ничего не узнать. Но — допустим. Так ведь им сказал все или почти все, скажет и этой, пистолет — в кармане и, если что — какая разница? Часом позже, часом раньше… А вдруг она станет союзником? Он начал рассказывать, это длилось не более, пяти минут, он заметил по стенным часам. Когда закончил, перехватил ее взгляд: она смотрела на фотографию.

— Муж?

— Мне совет ваш нужен… — Она справилась с волнением и продолжала: — Тут — до вас еще явился… белокурый… Здравствуйте, то се, подает письмо. Читайте… — Она расстегнула верхнюю пуговицу платья и протянула сложенный вчетверо листок.

«Фисочка, я, сама понимаешь — где, так получилось. Помоги подателю сего. Умоляю, потому что очень хочу с тобой свидеться. Любящий тебя Вик», — Корочкин положил письмо на стол. Что ж, все яснее ясного…

— Я поначалу растерялась, не поняла. Так он мне объяснил… Муж для меня — все! Понимаете? Вы не думайте, Вик в плен не сдавался. Он за десять дней до войны уехал в Германию, на стажировку, он врач!

— Не нужно оправдываться, — как можно мягче произнес Корочкин. — Я вам не судья.

— Я себе судья, — сказала она твердо. — Не время теперь причины искать и слова произносить, но я другой раз глядела на себя как бы со стороны и в изумление приходила: училась вроде как все, пионеркой была как все, и в комсомол вступила как многие, и работой общественной занималась, сколько раз аплодировали, в президиум избирали, а видите, как повернулось…

— Анфиса, я ведь сказал вам, что пятнадцать лет в тюрьме сидел, как мне разобраться? Ну и, кроме того… — Он помолчал. — Я ведь с ними… пришел.

Она взглянула на него, словно на стенку налетела:

— Извините, я как-то в толк не взяла… Вот второе письмо. Его уже эти принесли, — она вынула из-за отворота платья еще один мятый листок. «Анфиса, счастье мое, — прочитал Корочкин, — твое письмо получил, у меня все в порядке, не подведи, надеюсь на скорую встречу, целую, Вик». Он поднял глаза, Анфиса смотрела с нервным ожиданием, лицо у нее пошло красными пятнами.

— Любите его… — Он возвратил письмо и пожал плечами: — За что?

— Бог с вами… — растерялась она. — Разве любят… за что?

— Врач должен возвращать в строй раненых солдат, — тихо сказал Корочкин. — Или уж во всяком случае — не помогать…

У нее сузились зрачки.

— Вы не знаете… — прошипела она, как ощерившаяся кошка, — вы сами, сами!

— Да, — кивнул он, — я еще хуже. Только разница есть: большевики — мои заклятые враги, и я им не присягал!

Она сникла, съежилась, сказала сухо:

— Вы еще в предательстве оттенки находите… Бросьте. Предатель и есть предатель.

— Я не предатель. Я враг, — сказал он еще тверже. Сказал и подумал, что даже если и есть в этих словах правда, то только теоретически. Потому что практически все эти умственные построения не имеют больше никакого значения… — Я вам вот что скажу: эти письма «Вик» написал все одновременно и под диктовку. В том смысле, что они ему идею продиктовали. Я так думаю, что он, написав в первом письме «Фисочка», а во втором «Анфиса», надеялся, что вы догадаетесь…

— О… чем?

— О том, что его больше нет на свете. — Он увидел, как она покачнулась, и понял, что переборщил. — Я воды принесу…

— Ничего… — она выпрямилась. — Так что им было нужно?

Он приоткрыл дверь и убедившись, что немец продолжает спать, вернулся к столу.

— Им дом ваш был нужен, вот и все… А мужа вашего они сразу… в первый же день. А это вам еще долго приносить будут… — он подвинул к ней листок. — Их там много запасено…

Она тупо посмотрела на него, вынула и положила рядом с первым второе письмо. Сказала, едва ворочая языком:

— Наверное… вы… правы…

— Анфиса, я одно дело задумал… — Он пожал плечами: — Вы, конечно, можете отказаться, это ваше право, и я не настаиваю…

— Что, пойти заявить? — спросила она нервно. — Это?

Он пожал плечами:

— Препятствовать не стану, но вам придется отвечать, подумайте… Это ведь лет десять, не меньше.

— Мне все равно.

— Как знаете… Но вот мой довод: меня арестуют, и я не смогу наказать мерзавца, повинного… Во многом повинного, верьте мне на слово.

— Его накажут без вас.

— Не найдут. А я встречи с ним ждал двадцать лет. Из них пятнадцать — в тюрьме.

— Господи, — сказала она. — Люди умирают, а вы? О чем вы?

— О том, Анфиса, что каждый может только то, что может… Если вы решитесь помочь мне, я хотел бы, чтобы вы сделали это обдуманно. — Он встретился с нею глазами: — Трудное нам предстоит. Может, вы не захотите или не сможете, а мне одному не справиться…

— Есть у вас… тайничок… — задумчиво сказала она.

Вот она, красная черта, он приблизился к ней вплотную.

— Нужны две вещи — сильно действующее вещество и лопата.

Она не спросила объяснений, и он понял, что та внутренняя связь, которая начала устанавливаться между ними с первой минуты — сейчас он был абсолютно в этом уверен, — не требует никаких слов. Молча ушла, в соседнюю комнату и тут же возвратилась с темной аптечной банкой в руках.

— Хлороформ, — сказала она, рассматривая банку на свет. — Она почти полная, Вик… он принес это, чтобы усыпить нашу собаку, старая была собака… Подойдет?

Корочкин кивнул:

— Тряпку дайте. Чистую.

Она открыла комод и протянула кусок холста.

— Лопата внизу, под лестницей.

— Спасибо. — Корочкин посмотрел на часы: было два часа пополуночи.

— Ждите здесь… — он сунул клин под ступеньку и сошел вниз. Оглянулся.

— Бог в помощь… — едва слышно произнесла она. — Видно, другого пути и вправду нет…

Корочкин открыл банку, отвернулся и, вытянув руку как можно дальше, смочил холст удушливо-пряной жидкостью, потом вошел в комнату. Белобрысый переменил позу и громко храпел. У Корочкина закружилась голова, он понял, что тянуть больше нельзя, и, уже не таясь, сделал несколько шагов по направлению к кровати. Половицы предательски скрипнули, белобрысый приподнялся, сунув руку под подушку. Корочкин сделал последний шаг и прижал тряпку с хлороформом к его лицу. Белобрысый мгновенно выгнулся и глухо замычал, потом обмяк и тяжело рухнул на кровать.

Корочкин вернулся в комнату. Анфиса сидела за столом, на ее лице не было и тени страха, только какое-то мрачное спокойствие и отрешенность.

— Помогите оттащить в сад, — попросил Корочкин.

— А если увидят? — возразила она.

— Час до рассвета у нас есть.

— Знаете, мы… нашего пса в подвале похоронили… В пустой комнате доски с пола сняли и яму выкопали, земля там мягкая…

— Хорошая мысль…

С трудом проволокли грузного немца до соседней комнаты. Подцепив острием лопаты доску пола, Корочкин поднял ее, потом вторую и третью. Этого оказалось достаточно, можно было копать. Через полчаса яма нужной глубины была готова.

— Что ж, — сказал Корочкин, — пусть ваш пес простит за такое соседство, да ведь это как на кладбище: там люди другой раз тоже лежат рядом со скотами почище этих… Взялись. — Тело белобрысого тяжело рухнуло, Корочкин перевел дух, прислушался: часы наверху били пять, начало светать.

— Давайте засыпем? — предложила она.

— А второй? — посмотрел на нее Корочкин. — Снова копать?

— Верно… Но этот может проснуться?

— Нет. — Корочкин покривил губы. — Два часа гарантировано. А руки об него марать — извините… Идите наверх, я здесь сам справлюсь, — он повел головой в сторону входных дверей, и она поняла, что Корочкин имеет в виду второго немца. Кивнув на прощание, Анфиса ушла. Корочкин сел на ступеньки и стал ждать. Расчет был прост; шатен откроет входную дверь своим ключом, войдет и на мгновение повернется спиной; этого вполне достаточно…

Он стал вспоминать прошлое, обычно это получалось трудно, теперь же происходило как бы само собой, без малейшего усилия. Он увидел отца и мать, вернее, это были две совершенно неясные фигуры, расплывчатые, без лиц, но он точно знал, что это родители и стоят они на набережной Невы, перед зданием Первого кадетского корпуса, пришли его проводить. Отец говорит что-то — в обычном высоком штиле, а мать неслышно всхлипывает… «Скоро вакации! — кричит Гена. — Увидимся еще, чего вы, право…» — и уходит, все время оглядываясь, и надо же, странность какая: мать стоит на том же месте, а отца — нет. Ровно никогда и не было. А он не удивляется этому и не пугается — как будто так и надо. И на следующий день, когда спускается он в вестибюль по вызову дежурного офицера и видит зареванного отцова денщика Фильку и понимает, что умер отец, и в самом деле слышит, что «его высокоблагородие скончались час назад апоплексическим ударом», — снова не удивляется и не плачет, поворачивается и уходит… Мать умерла через год, родных не осталось. Окончил корпус, потом Константиновское, никого, кроме Митьки, не было за всю жизнь. Ни друга иного, ни женщины любимой. А эта Анфиса редкостно красива. И не глупа. Угораздило же ее выйти за эту тлю… Наверное, совсем молодая была, не разобралась… Он пожал плечами: не самое значительное вспоминается. А вот как он белым стал? Как в контрразведке очутился? Спрашивали про это не раз, и он рассказывал всегда одно и то же: революция застала в армии, в Сибири, — что он мог понять — бунт, неправедное разрушение всех начал, вот и пытался вернуть прежнее в меру сил и разумения. Конечно, это была ложь во спасение. На самом же деле он все понимал и действовал из самых принципиальных соображений.

Послышались шаги, с негромким лязгом ключ вошел в замок и стал поворачиваться. Корочкин открыл банку, намочил чистый кусок холста и приготовился. Когда шатен шагнул в сени и повернулся, чтобы закрыть дверь, подошел сзади и крепко прижал тряпку к его лицу. Немец мгновенно обмяк…

Спустилась Анфиса, скользнула взглядом по яме.

— Давайте засыпем и досками заложим, надежнее будет, — стояла обескровленная, кутаясь в пушистую оренбургскую шаль, черными провалами смотрели огромные глаза на белом лице.

— Нервничаете? Не нужно… — Корочкин покачал головой. — Про «Зуева» забыли? — Он положил тряпки немцам на лицо и, отвернувшись, обильно полил хлороформом. Посмотрел на Анфису: — Все…

Она охнула, прижала кулаки к груди.

— К концу дня пойдем к управлению милиции, я покажу, а вы приведете его сюда.

— А если не пойдет?

— С вами-то? — без улыбки спросил Корочкин. — Эти свойства у мужчин с годами только расцветают… Когда приведешь —: запри входную дверь. Он это поймет по-своему, так что не бойся.

Почему он стал говорить ей «ты»?

Имел ли он право судить «Зуева» и выносить ему приговор? Имел ли право этот приговор исполнить?

Он увидел, как «Зуев» вышел из подъезда управления и направился к трамвайной остановке. На этот раз «человек» почему-то не смотрелся таким уж представительным, показалось даже, что он изрядно полинял и скукожился; может быть, просто постарел, а может, слетел под горку — вон, на трамвайчике ездит, автомобиля не подают. Корочкин удивился своему злорадству, мелкости чувства, это было глупо — ведь все решено и подписано, остались считанные минуты жизни «товарища Зуева» и такие же считанные его, Корочкина, жизни…

«Зуев» сел в трамвай, Анфиса — рядом, Корочкин поднялся в вагон с передней площадки. Старуха в черном платке оглядела его с презрительным безразличием, сказала громко, на весь вагон:

— Кто на фронте мается, кто в тылу гужуется.

— Ладно, бабка, — вступился за Корочкина молодой парень в грязной спецовке, — может, товарищ — инженер на заводе, танки строит, или завтра его мобилизуют, а, товарищ? — дружески подмигнул он Корочкину.

— Угадали, — улыбнулся Корочкин. — Ухожу… В самую что вой на есть дальнюю дорогу…

— Вот видишь, бабка, — укоризненно сказал парень, — язык-то без костей, лишь бы оговорить!

— Извини, сынок, — улыбнулась беззубым ртом старуха, — ошиблась.

Корочкин оглянулся. Анфиса что-то искала в раскрытой сумочке, суетливо приговаривая:

— Господи, ведь полная же сумка мелочи была, еще с утра, как же так? — Она растерянно улыбнулась и посмотрела на «Зуева». — Верите? Сама не знаю, как это получилось?

— Я заплачу за гражданку, — сказал «Зуев», кондукторша равнодушно приняла у него деньги и оторвала билеты. «Вертихвостки чертовы…» — пробормотала она.

— А вы до какой остановки? — спросил Зуев. Он заметно оживился, в лице появилась игривость, глазки лихорадочно заблестели.

Господи, как ведь иные люди не меняются во всю жизнь… Ни лицом, ни фигурой, ни характером. И потолстеют вроде, и лысина во все темечко, а узнаваемы, ровно и не пролетела целая вечность. Стоит, курлычет, выгибается, будто не в заплеванном трамвае, а у Абрамсона на Дворянской, среди господ офицеров… И Анфиса — на удивление. Улыбается, щебечет, словно этот ожиревший куафюр нравится ей на самом деле.

Корочкин поймал себя на том, что злится, и даже немного растерялся: глупости, что ему Анфиса, что он ей… Единственное: она доверчива, порядочна, подводить ее не след… На этот раз все от начала и до конца необходимо сделать самому.

«Зуев» спрыгнул с подножки, подал Анфисе руку — не очень ловко, но заинтересованно, и Корочкин понял, что дело сделано. Они перешли на другую сторону улицы, здесь начиналась линия другого трамвая, который шел к вокзалу… Нужно было успеть домой раньше их. Корочкин вышел, осмотрелся, легковых машин не было, изредка проходили грузовики. В другое время он ни за что бы не стал рисковать, теперь же остановился на обочине и поднял руку перед первым грузовиком. Шофер оказался с поклажей, но, на счастье Корочкина, ехал к вокзалу и согласился подвезти. «Подкинешь на пару-кружек — и квиты», — улыбнулся он. Обогнали трамвай, в котором Анфиса ехала с «Зуевым». Они о чем-то оживленно разговаривали. Шофер притормозил у входа во двор, Корочкин дал ему две десятки, парень начал смущенно отнекиваться, но потом взял. «Удачи тебе!» — крикнул он на прощание. Корочкин прошел через двор, он был совершенно пуст, поднялся на второй этаж, форточки в окнах были открыты, и он тщательно их затворил. В квадратном столе обнаружился ящик, в котором лежали скатерти и салфетки. Он их вынул и унес в спальню, потом положил в ящик пистолет на боевом взводе и попробовал — легко ли ящик выдвигается. Проделав эту манипуляцию несколько раз и убедившись, что пистолет ложится в руку легко и сразу, сел и попытался расслабиться по методу Краузе. Чтобы отвлечься, стал думать о том, какое напишет письмо. Начать, наверное, следовало так: «Я, Геннадий Иванович Корочкин, настоящим уведомляю надлежащую советвласть о том, что, будучи завербован немцами для работы в данном городе, по своим личным обстоятельствам убил двоих, приставленных ко мне для контроля, и провокатора Промыслова Якова Павловича, который выдал Сорокинскую, Лихоборовскую и данного города партийные большевистские подполья. Пятеро расстрелянных мною по этому делу захоронены на 10-й версте Кутяковской дороги, напротив трех столетних елей. Особо предупреждаю, что в могиле лежит среди казненных большевиков прапорщик Самохвалов Дмитрий Сергеевич, в расстреле неповинный и убитый юнкерами при аресте нашей офицерской группы. За минуту до гибели Самохвалов показал мне брошь императрицы Александры, изъятую для целей нашей организации, и приказал вернуть оную в надлежащее хранение. Стоимость основного бриллианта в сто каратов по оценке тринадцатого года — сто миллионов золотых рублей. Сообщая о вышеизложенном, полагаю приказание покойного исполненным. К сему…» — он вдруг улыбнулся. Это мысленно, составленное донесение было так похоже не бесчисленное множество подобных, написанных в навсегда исчезнувшем прошлом. Не хватало только заключительной виньетки: «Его превосходительству, господину генерал-майору Гришину-Алмазову — для сведения». И грифа: «По району». Этот граф означал — по образцу Охранных отделений — необходимость ознакомить с документом всех причастных руководителей подразделений контрразведки. Что ж, все правильно. Только адрес теперь совсем другой…

А как подписаться? Он решил, что подпишется так: «Бывший».

Заскрипела лестница, они поднимались. Потом открылась дверь, Анфиса вошла первой.

— Проходите, не стесняйтесь. — Она увидела Корочкина, и лицо у нее сразу же померкло и осунулось. Промыслов-«Зуев» остановился на пороге и удивленно-разочарованно заморгал.

— Как же… — растерянно пожимал он плечами, — разве вы…

— Сядьте, — спокойно сказал Корочкин.

— Что? Собственно, в чем дело? — начал он визгливо. — Если вы — муж, то я только проводил, не более, я просто не понял…

— Яков Павлович, сядьте, — повторил Корочкин.

«Зуев» прищурился, вгляделся и медленно отодвинул стул. Потом еще медленнее опустился на него. Лицо у него менялось на глазах, он явно узнал Корочкина.

— Вот и хорошо, — все так же спокойно продолжал Корочкин. — Анфиса, мы поговорим, а вы подождите, пожалуйста, внизу…

Она кивнула несколько раз и ушла. Заскрипела лестница, Корочкин прислушался, подождал, пока прекратится скрип, и наклонился через стол.

— Узнал меня?

«Зуев» сидел молча, с помертвевшим лицом, глаза у него совершенно остекленели.

— Ты никогда не отличался храбростью, Яша… — задумчиво сказал Корочкин. — Знаешь, дело прошлое, но я задавал себе вопрос: почему ты рискуешь? Сколько раз хотел спросить, но боялся тебя обидеть, настроить против себя. Так почему ты рисковал? Из-за денег? Или ты идейный? Любил нас и царя покойного, а их — ненавидел? Не хочешь говорить? Как угодно… — Корочкин открыл ящик, взял пистолет и положил руку на край стола. «Зуев» впился глазами в руку, по его лицу рассыпались мелкие бисеринки пота.

— Не надо, — только и мог сказать он.

— Ладно, Яша, мы с тобой все друг про друга знаем, чего выяснять, просто я думал, что ты захочешь исповедаться, да и жизнь на несколько минут продлить… Ведь для таких, как ты, и несколько минут — вечность. Ты не молчи, говори что-нибудь, а то я выстрелю.

«Зуев» сморщился, начал давиться:

— Извините, ком в горле, болен я, понимаете? Да вам все равно, что вы можете понимать, белогвардейская морда!

Корочкин притворно ахнул:

— За мое-то добро? Ошеломил…

— Плевать мне на вас! И тогда и теперь! Насладиться хотите? Страхом моим? А я не скрываю! Боюсь! Все боятся… Где вам понять… Вы же ничтожество, инфузория, власть имели, убивали, а зачем? Ну пришли бы в Москву, сел бы ваш Деникин или Колчак новым царем — и что? А ничего! Как были вы шампанским бабником…

— Положим, это ты был, — перебил Корочкин.;— И теперь такой. На том и попался. Ты давай не растекайся, времени нет.

— Эх-ма… — «Зуев» стиснул голову ладонями и начал раскачиваться. — Не повезло мне, не заказалось… — он говорил чуть нараспев, словно читал стихи, и вдруг Корочкин понял, что говорит «Зуев» для себя, пытаясь что-то вспомнить и объяснить самому себе, и не получается у него, не сходятся концы с концами, а ведь так хочется успокоиться, ведь достиг, достиг же всего, и умереть не обидно — ан нет: бесцельно завершается бесцельно прожитая жизнь… — Я почему вступил? — ноющим голосом продолжал он. — Все песни революционные пели и каждому в них слову верили — о будущем, и я рассудил точно: двух лет не пройдет — наш верх будет! А кто наверху — тому и вершки сладкие, я умел смотреть в корень… Да разве угадаешь? Что вы попрете, белогвардейщина проклятая? Я ведь не хотел еще раз ошибиться! Я к вам пристал в ощущении, что вы мое добро не забудете, опять — какая ирония! Растерли вас без следа! Вы, поди, обижаетесь за то, что я предал вас в двадцать пятом справедливому возмездию, а сами-то вы разве поколебались бы на моем-то месте? То-то, Геннадий Иванович… Нет уж, Одного мы с вами поля ягоды, и вам от меня не отмежеваться!

— Я еще спросить хочу: вот ты потом служил, уважение имел, а совесть тебя не мучила? За преданных и проданных?

— А вас? За умученных?

— Ты отвечай, Зуев, спрашиваю я…

— Чушь это, Господин поручик. Совесть, честь, долг — химеры одни. Мало ли чего было? Я в своей советской жизни работал честно. И сожалею. Потому что сколькие при мне пирог получили, а я только вниз катился… Мне бы сейчас за мои заслуги — ух кем быть, никак не меньше, а я — канцелярская крыса средних достоинств, — даже мраморного памятника не поставят… — Он напряженно взглянул на Корочкина: — Послушайте… Я выправлю вам документы, денег дам, и вы исчезнете. Полагаться на мою верность и молчание без надобности, мы вновь будем одной веревочкой связаны, и станет жить каждый сам по себе и в свое удовольствие?..

Корочкин выстрелил, хлопок был негромкий, словно сквозь вату, «Зуев» икнул и опрокинулся вместе со стулом. Корочкин подошел и долго всматривался в лицо покойника, оно исказилось — не страданием, нет, скорее неуемной, не знающей границ ненавистью и еще чем-то, наверное — страхом. Было такое впечатление, что все подспудное, тщательно скрываемое, порочное и стыдное, подлое вдруг вылезло наружу и обнаружило свою истинную сущность…

Корочкин спрятал пистолет в боковой карман и толкнул дверь. Анфиса стояла на пороге и выжидательно смотрела на него.

— Все, — он слегка пожал плечами.

— Все так все… — кивнул она, вглядываясь — не то в его лицо, не то в покойника за его спиной. — Мне бабушка говорила, что Бог человеку любой грех прощает, нужно только покаяться, да, видать, это все же не так…

— Вы про него? — спросил Корочкин. — Или… про меня?

— Какая вам разница… — махнула она рукой. — Его — к тем?

— Я сам, вам не надобно. — Он достал из бокового кармана пачку денег и протянул ей: — Здесь двадцать тысяч, вам надолго хватит…

Она странно улыбнулась:

— За соучастие платите?

Он положил пачку на стол:

— Вы сейчас уходите, я замкну электропроводку и тоже уйду. Дом сгорит, на вас не будет подозрений. Кто-нибудь видел, как вы с ним сюда пришли?

— Не знаю… У нас двор пустой в это время, на работе все.

— Вот и хорошо. — Он посмотрел на нее, она успокоилась и, как показалось ему, стала еще красивее. Только тени под глазами. Да ведь это ничего, ей даже идет. Подлецу все к лицу. Дурацкая поговорка… — Мне надо… потом… Еще поговорить с вами… Где вы будете?

Господи, что он в самом деле, зачем…

Она удивленно взметнула брови:

— Поговорить? — Пожала плечами: — Зачем? — Покачала головой: — О чем, Геннадий Иванович?

— Не-не… знаю… — Он растерялся, действительно: о чем! — Вы все же скажите…

— Что ж, если действительно нужно… — она вздохнула. — Я у подруги буду. Свердлова, 5, собственный дом — как этот. Четвертая остановка отсюда, не перепутайте. — Она ушла, деньги остались на столе.

Корочкин подумал было оставить «Зуева» на месте — сгорит, кто будет разбираться? Потом подумал, что дотла «Зуев» может и не сгореть, и тогда Анфисе придется плохо. Он цепко ухватил покойника за ноги и сразу же перепачкал руки — ботинки на «Зуеве» были отменно грязные. Потом поволок непомерно тяжелое тело в подвал…

Вернулся в столовую, поставил пластинку и несколько секунд вслушивался в грассирующий голос: «Что вы плачете здесь, одинокая, глупая деточка, кокаином распятая, в мокрых бульварах Москвы… вашу детскую шейку едва прикрывает горжеточка, облысевшая, старая вся и смешная, как Вы…» Что ж, кончено все, через полчаса он увидит Анфису и все ей скажет. Он скажет ей, что никогда и никого не любил и что такую, как она, ждал всю жизнь… И еще что-нибудь скажет, наверняка еще что-нибудь, потому что слишком много накопилось этих нерастраченных, никому и никогда не сказанных слов…

Но тогда — зачем писать письмо? Не нужно это. Ему — просто не нужно, а «им» — не интересно. Ну — велел Митенька, да ведь он романтик был, мальчик… А мужчине и профессионалу с руками по локоть в крови каяться, как согрешившему гимназисту, просто невозможно. Да и зачем «им» эта брошь, они — держава, они великолепно без нее обойдутся. Да и могилу разрывать — грех…

Он бросил взгляд на стол. Деньги за кровь. Неправедная кровь и деньги неправедные. Не взяла… Что ж, и он не возьмет.

Снова захотелось услышать голос Вертинского; нервно, словно пытаясь сломать, закрутил он ручку патефона и опустил иглу на пластинку. Потом вышел в коридор, сдерживая дрожь в пальцах, надрезал электрический провод и осторожно замкнул. Посыпались искры, обои задымились и вспыхнули, по стене побежали длинные малиновые языки…

Спустился к дверям и, стоя на пороге, долго всматривался в темноту. Никого не было, и он бегом пересек двор. Позади послышался треск, крыша полыхнула ослепительно ярким факелом, Сквозь грохот и вой отчетливо доносились негромкие слова: «…и когда вы умрете на этой скамейке, кошмарная ваш сиреневый трупик окутает саваном тьма…»

А может быть, ему только казалось, что он их слышит?

Сел на трамвай, до улицы Свердлова было четыре остановки; когда кондуктор объявила вторую, увидел сквозь грязное стекло вывеску почты и, подчиняясь какому-то странному, совершенно непреодолимому зову, сошел. В зале никого не было, он купил конверт, листок бумаги и торопливо, словно не доверяя своему порыву и стремясь как можно скорее превратить его в реальность, от которой уже не будет отступления, вывел первые строчки: «Я, Геннадий Иванович Корочкин, настоящим уведомляю…»

 

СТРАННЫЙ ФАЛОМЕЕВ

Под утро колеса поезда застучали пронзительно-звонко, и Тоня проснулась. Фаломеев ел курицу, вздыхал и тоскливо оглаживал огромный живот, Зиновьев катал хлебный мякиш и что-то раздраженно бубнил.

— Рельсы новые, Тонечка, — объяснил Фаломеев, перехватив Тонин взгляд. — Ну? Любила-разлюбила и чего? — повернулся он к Зиновьеву.

Тоня удивилась — в который уже раз — странной способности Фаломеева угадывать мысли.

— Чего-чего… — бубнил между тем Зиновьев, — романы это все, а какая прочность в бездетной семье? Тонечка, тут где ударение? — Он уверовал в Тонино филологическое образование и все время с ней консультировался, впрочем — безрезультатно.

— На втором слоге.

— У нас в деревне на первом ставят, грустно сообщил он. — Я ведь — что? Дети — основа основ.

— Кто ж против? — Фаломеев положил обглоданную кость на газету. — Когда от любви?

— Тьфу! — Зиновьев вскочил и ударился головой о верхнюю полку. — Я ему — стрижено, он мне — брито! — Голос у него сел от боли. — Тоня, вот вы женщина, рассудите нас: комната у меня — пятнадцать метров квадрат, кровать никелированная с панцирной сеткой, стулья венские, как в лучшей столовке, и радиоприемник СВД, год себе во всем отказывал, но — купил, потому — понимаю: без культуры табак. А Тая ушла. Почему?

Тоня улыбнулась:

— Зачем вещи, если любви нет?

— Иехх… — закрутил головой Зиновьев. — Жизни не знаете, девушка! Ведь чего главное-то? Родить! А если ты непомерно на велосипеде ездила? Или на турнике крутиласъ? Надо беречь себя для главного своего дела, поняла? — Он вздохнул. — А вот Тая — не поняла. И докрутилась-доездилась. Да еще меня и виноватым сделала: ты, говорит, — и обзывает иностранным словом, я еще в словарь полез — нашел и ужасно обиделся.

— Ну а может, оно и на самом деле? — хмыкнул Фаломеев.

— Да брось ты… — Зиновьев был очень увлечен своим несчастьем, — я ей говорю — вон в Ташкенте, говорю, сплошные дети, у кого пять детей — за людей не держат, а мы? Узаконенный загсом разврат, вот что! Пережитки дают отрыжку.

— А ты с ними борись. — Фаломеев завернул остатки курицы в газету и вышел в коридор.

— Ладно, умник… — Зиновьев задвинул двери купе и поманил Тоню пальцем, зашептал нервно: — Видала, во что он курицу завернул, видала?

— В газету… Вы отвернитесь, мне нужно слезть.

Зиновьев поспешно отвернулся:

— В газету-то в газету, да ведь — во что…

— Слышь, Зиновьев, — Фаломеев отодвинул дверь, — а что такое любовь? Ты думал?

— Степан Степаныч, ну что вы, право… — укоризненно произнесла Тоня. — Вы дверь закройте, мне причесаться надо.

— Ан в самом деле, — подхватил Зиновьев. — Любовь, любовь, а что это такое — никто не знает. Пишут-пишут, только бумагу изводят, а ясности — нет.

— А у нас всегда и во всем должна быть ясность, — кивнул Фаломеев. — Иначе мы не сможем противостоять проискам классового врага.

— Во! Это ты — в точку. — Зиновьев снова помрачнел. — Жалко. Родился бы у меня сын! А потом — внуки! И не сгас бы род Зиновьевых!

— Скажи-ии — «род»… — протянул Фаломеев. — Ты чего — граф?

— Будет изгиляться-то, — отмахнулся Зиновьев. — Ты вот женат?

— Теперь нет.

— Вот оно и открылось… — Зиновьев не скрывал торжества. — Бросила?

Фаломеев вздохнул и промолчал.

— Степан Степаныч, — Тоне надоела перепалка, и она решила увести разговор в сторону, — я спросить хотела… Вы где работаете?

— Тонечка… — Фаломеев широко улыбнулся. — Давайте лучше в окно смотреть. Вон красота какая…

— Секрет?

— Это у Него-то? — Зиновьев натужно рассмеялся.

— А можно, я угадаю? — Тоня не обращала внимания на Зиновьева.

— Вы лучше про него, — нахмурился Фаломеев.

— Не интересно. Товарищ Зиновьев — в школе завхоз.

— Это вы раньше про меня знали! — крикнул Зиновьев. — Нечестно! Я, может, от болезни завхозом стал. Может, меня в типографии свинец сожрал, что вы про жизнь знать можете…

— Я могу объяснить, — этот человек делался ей все неприятнее.

— А позвольте-ка мне… — Фаломеев с интересом посмотрел на Тоню и взял Зиновьева за руку: — Большой, средний и указательный испачканы фиолетовыми чернилами, даже пемза не берет. Наливаешь чернила в чернильницы, а потом берешь пробку тремя пальцами и затыкаешь бутылку. — Он улыбнулся: — Так?

— Да ну вас… — Зиновьев расстроился. — К нам цирк приезжал, так там один как заорет: «Мужчина на третьем ряду, восьмом месте, у вас спина белая!» Тот заоглядывался — куда тебе… Вся в мелу.

— Это подсадка, Митя.