Я задумчиво смотрел на компьютер. На жидкокристаллическом экране разворачивалось ток-шоу «Стриптиз души». Самый хитовый раздел передачи — «Человиек в скафандре».

Перед видеокамерой, закинув ногу на ногу, красовался тип в водолазном костюме. Костюм был из старых, со свинцовыми башмаками, поэтому закинуть ногу на ногу типу было не так легко, но ему очень хотелось сидеть вот так — закинув ногу на ногу в водолазном костюме.

— По ряду причин, прежде всего из-за неприятия его многими нашими согражданами и даже трений с законом, этот человек не может открыть лицо, — скаля лошадиные зубы, вещал Михаил Зубовин, любуясь на собеседника. — Расскажите о себе, мистер Икс. Поведайте свою историю.

— Легко, — голос утробно доносился из круглого шлема, — Что я могу сказать о себе? Я обычный человек, каких миллионы. Но у меня есть маленькая слабость.

— И какая маленькая слабость есть у обычного человека? — улыбка Михаила Зубовина стала еще шире.

— Я насильник…

— Как? — удивился почти искренне Михаил Зубовин.

— Я насилую на чердаках и в подъездах старушек.

— Xa-xa-xa, вы называете это слабостью.

— Я люблю их насиловать. Это нормально — насиловать старушек. Но общество еще не доросло до понимания, что старушек насиловать — это естественно! И поэтому я вынужден сидеть здесь в водолазном костюме, а не в белой водолазке!

— Несколько экстравагантная точка зрения. Но…

— И никаких «но» мне! Ясно, да?…

«Водолаз», видно, сказал еще немало, но передача на этом прервалась… Герой передачи исчез. Исчез и ведущий. Ей Богу, не жалко. Ну что это за люди? Какие-то виртуальные игрушки — кривляющиеся, совершающие хаотичные телодвижения, бесполезные и чаще злые.

Игрушки, игрушки… «Большую часть человечества составляют не живые, а мертвые», говаривал французский философ Огюст Конт, Мертвые мысли, мертвые слова, мертвые чувства. И пластмасса вместо головы… Бр-р-р, ну что за странные ассоциации у меня сегодня?

Я прокрутил запись назад и остановил кадр. Экран заполнила скалящаяся физиономия телеведущего. Михаил Зубовин. Жив ты или нет? Где ты? Между каких жерновов ты попал, решив, что можно беззаботно питаться чувствами миллионов людей? Ладно, надо садиться за отчет заказчику. Я вдохновенно начал работать. Излагал по привычке не только факты, но и соображения, версии, даже эмоции. Такому заказчику, как Кухенбаден, в отчет требуется забивать все. Да и я имею право на собственное мнение и на чувства. Заказчику будет не так скучно читать, он даже может чуток взбодриться, как от романа Стивена Кинга. Пускай.

Кухенбаден не против моих эмоций. Он прекрасно знает, что эмоции чаще гораздо точнее отражают суть проблемы, чем сухо изложенный факт. Эмоционально человек порой более четко проникает в суть предмета, чем при описании сухой канвы событий. Факт — вещь изменчивая, часто кардинально, когда появляются новые факты. А мгновенное озарение, ощущение направления событий порой гораздо более надежно и интересно.

Я настолько увлекся, что когда посмотрел на циферблат настенных ходиков, понял, что просидел за этим занятием два часа. Я перечитал написанное. Удовлетворенно крякнул. Произведение получилось прочувствованное. Заказчик расплачется и ужаснется.

Я подключился к Интернету — все квартиры, которые снимаю, в обязательном порядке подключаю в сеть, без которой мне сегодня работать трудновато. О порядке связи через Интернет мы договорились с Кухенбаденом в самом начале.

С появлением Всемирной сети всякие шпионские штучки — радиостанции на чердаке, на которой самозабвенно барабанит «пианистка», тайники, закладки под корягой — во многом потеряли смысл. Все стало очень просто, Нащелкиваешь адрес и кидаешь туда сообщение. Быстро, эффективно.

Я ввел программу шифровки, с сожалением наблюдая, как мой четкий текст, исполненный ясным емким языком, превратился в набор червяков, загогулин и цветных картинок фривольного содержания.

Если какой-нибудь шутник и словит передачу, задумает расшифровать ее, то потратит на это, используя совершенную компьютерную технику, сущую безделицу — лет тридцать-сорок. Эту программу создавали наши ребята, которые «Майкрософт» заткнут за пояс. Код имели только два адресата. И коды менялись каждые два дня.

Ну что поделаешь. Люблю я во всем качество и надежность. Поэтому и жив до сих пор, и прекрасно себя чувствую.

Я нажал ввод. Все, текст отправился странствовать по всему земному шару, чтобы вернуться в Москву. Если заказчик или кто-то еще надумает узнать, откуда прибыло сообщение, он разочаруется. Это практически невозможно, даже имея мощную службу сетевой безопасности, Хакерские секреты я собираю, как другие коллекционируют монеты или пробки от бутылок. Только в отличие от пробок они мне в последнее время очень сильно помогали.

Появилась табличка — передача завершена.. Мне, как всегда в моменты, когда сеть заглатывает твою информацию, стало несколько не по себе. В древних трактатах о конце света говорится, что землю опутает паутина. Вот она, паутина — Интернет. И хозяина фирмы недаром считают Антихристом. С паутиной человек уже не будет никогда таким, каким был. У него появился заместитель жизни. Человек создал рокочущие информационные потоки, и сам становится все больше частью этого призрачного мира, в котором живут и не живые, и не мертвые и куда потрясающе быстро привнесена и приумножена вся пошлость, агрессия, весь хаос мира настоящего. Меня все это пугало и притягивало, как хороший фильм ужасов. Человек всегда пугается, когда на него глядит будущее. А какое будущее у сети, страшное или счастливое — это пока неизвестно.

Итак, заказчик проинформирован обо всем. И соратникам Кухенбадена моя просьба — выяснить все о закрытом лабораторном комплексе КГБ на Горьковском направлении — вполне по силам.

Еще мне нужно назначить встречу. Надо выяснить, интересует ли кого-нибудь в городе исчезновение Михаила Зубовина. Как быстрее это узнать? Спросить у человека. А какого? Лучше у подполковника милиции, которому по долгу службы надлежит знать псе не только о переменах погоды и готовящемся конце света, но и о происшествиях в Москве. Надо назначать Семенычу встречу. Я сбросил сообщение для абонента 77233. И мы встретились через два часа.

— На обед вырвался. Сразу к тебе, — он потер рукой вечно красный загривок. — Фу, что за погода, а? Опять меняется. Так можно, а?

— Трудно, — согласился я.

— Опять жара. Ну сколько можно?

— Да, за такое по шапке надо давать, — улыбнулся я. Действительно, сегодня в столице жарко, душно и противно.

— Я бы дал, да некому, — Семеныч оттянул ворот, передохнул. — Ну, что?

— Ты знаешь такого Михаила Зубовина?

— Телеведущий, да?

— Звезда.

— Голубая звезда?

— Что, похож?

— Они там все голубые. — он искоса посмотрел на меня. — Ох, машина сломалась. Продавать ее хочу.

— Какую покупаешь?

— Иномарку… А с деньгами туго.

Это уже был намек.

Я положил ему на колени газету «Подмосковные вести» с несколькими инородными бумажками внутри…

— А, ну так что насчет твоего неформала? — осведомился Семеныч, ощупав газету.

— Он пропал. Нужно выяснить, есть ли заявление о его исчезновении и кто им занимается.

— Что-то я слышал. Какие-то педритты звонили, жаловались, что эта звезда не пришла на какое-то там заседание. Они же не отлипнут, к генералу на прием пробрались. Тот обещал разобраться. Педритты всегда своего добьются.

Семеныч в прошлом году отдыхал в Испании (на мои деньги, естественно), поэтому любил к месту щегольнуть испанским словечком. «Педритто» по испански означает что-то вроде нашего «юноши». Что у нас сие означает — объяснять не надо.

— У голубых знаешь какая поддержка, — Семеныч показал глазами на солнце. — О-о…

— Кто занимается этим делом?

— Скинули для проверки на место — в пятое отделение Центрального округа.

— Узнай полностью расклад. Тогда глядишь, и машину получше прикупишь.

— Да… Я лучше на даче пристройку сделаю, — произнес он задумчиво. Его голова напряженно варила в направлении, куда определить свалившиеся премиальные, — он знал, что я никогда не скуплюсь. Большие игры требуют больших денег, тем более деньги не мои, а заказчика. — А «жигуль» свой, пожалуй, просто починю. Там чинить-то нечего. Двигатель перебрать, да кой-какое железо поменять. Машина еще ого-го.

— Хозяин-барин.

— Когда узнать тебе про педритто?

— Вчера.

— Сделаем.

Профессор пищевых наук скорбно протирал очки и грустно ронял слова в ответ на заинтересованные реплики ведущего. Невеселый разговор шел в рубрике программы «Качество жизни» и назывался «Что мы едим»,

— Кока-кола? — спрашивал ведущий.

— Яд, — коротко отвечал профессор.

— Куриные окорочка?

— В больших количествах — смертельно.

— Французская колбаса?

— Нам поставляют ту, которую французы бросают бродячим псам, чтобы те быстрее дохли.

— Ну а есть хоть что-то, что можно есть? — всплескивал руками ведущий.

— Может, и есть. Но я такого не знаю…

Я считаю, такие передачи надо пускать после полуночи в рубрике «Хичкок представляет».

Прав он. Русского человека кормят всякой дрянью в надежде, что он сдохнет, а он только крепче становится. Человек — это такая скотина, которая приспосабливается ко всему. Собаки, которых только кормом «Пэджижри» кормят, дохнут, а люди на бельгийской колбасе и неочищенном азербайджанским производителем спирте, называемом импортной водкой «Абсолют», живут и радуются. У китайцев в древности была казнь шумом, самая страшная, между прочим. Человек помирал от обрушивающегося шума, который, как выяснилось, не больше, чем на современном проспекте. Приспособились. А почему? Потому что человек существо хоть поганое, но высшее.

— Воля решает все. В глубине своей человек ближе к космосу, чем к жратве, — напутствовал меня, зевая, Мастер Вагнер.

Эх, где ты, Мастер? Исчез неизвестно куда. Такие люди возникают неизвестно откуда и исчезают неизвестно куда. Я вздохнул.

Профессор-пищевик перестал разглагольствовать. Пошли новости. Вести газавата… Опять встал вопрос о приватизации Пушкинского музея. Есть уже выгодные предложения выкупить его с экспонатами по остаточной стоимости… Репортаж из борделя с больным вопросом — нужен ли профсоюз проституткам и должны ли они делать отчисления в пенсионный фонд? Ну вот и долгожданное:

— Исчезновение известного телеведущего. Отрабатывается ряд версий. Но трудно сомневаться в том, что это явно политическое убийство. Версия о финансовой подоплеке не выдерживает критики.

— Беззаветно преданный свободе слова, добрый, честный Миша просто не мог вляпаться ни в какую грязную историю, — заявил другой известный телеведущий — смертельный враг Михаила Зубовина, в свое время выживший его с информационного вещания и потерявший сон, видя, как тот взмывает вверх на новой стезе.

Вот что значит школа. Врать с таким невинным видом способны действительно одаренные люди. Таким карьера — или в профессиональные мошенники, или на ТВ. Талантливые вруны в момент вранья сами верит в то, что говорят, в противном случае все равно проскользнет фальшь, А телеведущий в тот момент действительно свято верил в честность и непорочность Михаила Зубовина, как верит банкир банка-призрака, готовящегося провалиться сквозь землю имеете с капиталами, когда обещает клиенту четыреста процентов годовых в свободно-конвертируемой валюте…

Итак, официально подтверждено — ведущий исчез. Корова языком слизнула.

Дальше все уже обкатано не раз — у телевизионщиков большой опыт похорон убиенных кумиров. Нас ждут гневные филиппики. Всеобщее возмущение гнусными убийцами, похлеще возмущения в тридцатых годах троцкистско-бухаринскими наймитами. Возможно, объявят небольшой национальный траур. Рыдающие телезрительницы будут утверждать, что для них померк свет. Толпа суицидников кинется из окон. На ковер в телепередачи поведут руководителей силовых структур, и на них ПОСЫПЛЮТСЯ хамские вопросы типа; «кусок вам, купленный на народные деньги, поперек горла не встает? Кто похитил звезду телевидения?» И, понятно, надолго застрянет на телеэкране фотография в траурной рамке с припиской «Уже две недели без Миши Зубовина»… «Уже месяц без Миши Зубовина»… «Уже год без Миши Зубовина», . Годовщина его гибели затмит юбилеи всяких ненужных ныне людей, типа Маяковского, Есенина, Лермонтова… «Уже два года без Миши Зубовина»… На третий он выпадет напрочь из памяти. Но раньше с того света Потреплет всем нервы.

С того света? Почему я убежден, что он мертв? Мне просто так кажется? Или срабатывает моя хваленая интуиция? Логика? Не знаю.

Тяжело работать, когда лежишь на дне. Если бы меня не искали киллеры Банкира и если бы я не попался на глаза людям из Отдельного оперативного управления, я бы имел куда большую свободу движений. Но с этой ситуацией приходится считаться.

Я положил перед собой на диван компьютер и влез в Интернет-сеть. Вот и сайт для передачи кодированных сообщений. Для меня было письмецо.

Я дешифровал его и прочел изъявления благодарности. Работой моей удовлетворены, но вместе с тем неплохо было бы поднапрячься. Время не терпит. Ситуация обостряется… Где обостряется, в чем обостряется — ни слова. Они держат меня на голодном информационном пайке. Конечно, при таких условиях надо гордо отказываться от заказа. Но я не привередничаю. У таких клиентов, как Кухенбаден, могут быть очень веские причины, чтобы не доверять даже мне…

Еще в сообщении было, что установить место расположения секретного исследовательского учреждения пока не представилось возможным… Что стоит им установить расположение объекта КГБ? Ничего не стоит. У них широкий доступ к самой секретной информации прошлого и настоящего. Если пока не установили, значит, закопана эта тайна глубоко еще во времена Союза. Значит, там действительно проводилось нечто чрезвычайно важное. Но Кухенбаден откопает тайну. Он умеет откапывать их. Кстати, по специальности он археолог.

Вскоре пришло еще одно сообщение — на сей раз на пейджер. «Нина, все в порядке. Как обычно»…

Это послание Семёныча. «Все в порядке» означает, что у него для меня свежие новости. Горячие, как хлеб с противня. И могущие очерстветь достаточно быстро.

Я сбросил ответ ему на пейджер. Так мы пообщались посредством пейджинговой компании, как два идиота, утрясая порядок свидания.

Надо собираться.

— Не стреляйте в журналиста! — патетически завершила свой репортаж о пропавшем телеведущем наивная и глупая, как курица, обожающая пошлые сентенции ведущая Светлана Синицина с третьего канала. — Услышат ли эти слова те, кто нажимает на спусковые крючки?!

Я бы на месте тех, кто нажимает на крючки, ее не послушался. Не люблю, когда просят таким тоном.

— Ох, запыхался, — он протер опять свою бычью шею. Только что прошел дождь, но такая погода тоже не нравилась Семенычу. Ему не нравилась никакая погода.

— Машину ремонтировал? — спросил я.

— Ага, — он тяжко оперся о прохладный гранитный парапет. Внизу мутно плескалась Москва-река, по воде в радужных бензиновых пятнах плыли пустые бутылки из-под пепси и большая пластмассовая кукла с одной рукой, которую мне стало почему-то жалко. Рядом раскинулись тихие московские переулки и улочки. В нескольких метрах от пас два рыболова таскали из Москвы-реки тощих, с острыми плавниками, рыбешек-мутантов со скользкой чешуей.

Выглядел Семеныч неважно. Не понравился мне его вид с первого взгляда — не то что болезненный, а какой-то жизнью придавленный, как упавшей бетонной плитой.

— Ну, рассказывай, — велел я.

— Что, сам не знаешь, какая буча вокруг этого педритто? — воскликнул Семеныч.

— Ты что конкретно узнал?

— Узнал, узнал, — он начал как-то ерзать и возить локтем о парапет.

Он не нравился мне все больше. Не нравилось, что он не смотрел в глаза. Он отводил их.

— Не томи, — я кинул взгляд на часы и вздохнул. Внизу электронного циферблата тревожно мигала красная прерывистая полоска… Печально все это.

Я как бы невзначай огляделся. И увидел то, что и ожидал, — торжественный комитет по встрече. Встречали, понятное дело, Аккуратиста. Вот они. Замерли в отдалении, заняв позиции.

Есть у меня такое качество — я сразу секу машины с бандитами и с оперативниками. А мятый фургончик-"Газель" и «Жигули» седьмой модели с пижонски тонированнными стеклами были именно такими. Нетрудно догадаться, что сейчас перекрывают набережную и окрестности. Расставляются так, чтобы лишить меня малейшего шанса. Действуют вполне профессионально,

— Ты молодец, Семеныч, — беззлобно произнес я.

Злость иссушает. Она забирает много сил. А силы мне сейчас пригодятся.

— Почему? — насторожился он.

— Как ты умудрился продаться за такое короткое время?

— Ты чего? — испуганно воскликнул он. Я быстрым движением влепил ему под сердце пальцами, не причинив особого вреда, но на время обездвижив, привалил его к парапету.

— А теперь быстро. Кому ты меня продал?

— Я… Я… — он захрипел.

— Три секунды у нас. Говори, или убью.

— Чекисты. Оперуправление, — прохрипел на выдохе Семеныч.

— Как они вышли на нашу связь?

— Я… — он глубоко вздохнул. — Я начал интересоваться этим дерьмюком… А там… Там все под колпаком. Они все отслеживали. Они ждали, что о нем начнут наводить справки… Они прижали меня…

— И ты тут же раскололся, — я вновь посмотрел на часы. Красная полоска не изменилась. Появлялась и пропадала. Была бы зеленая — это было бы куда хуже. — Я не хотел. Мы же друзья.

— Да, почти братья… Пошли. Спокойно. Весело, — велел я, поддерживая Семеныча под локоток.

«Газель» начала медленное движение. Через несколько секунд двинулись и «Жигули».

Мы с Семенычем прошли с пару десятков метров. И оказались около красной роскошной машины.

Смуглолицый кавказец горноаульного диковатого вида целовал взасос блондинку, облокотившись спиной о красный «Альфа-Ромео». Ему хотелось, чтобы его видели все, — у него, еще недавно рядового барана, который нагуливал вес на горных склонах, сейчас есть блондинка, есть шикарная машина и заодно есть этот поганый неверный город, с которого он собирает дань, как ратник хана Батыя. Наверняка держит крышу шлюхам на одной из центральных улиц Москвы. Впрочем, зря он мне не понравился. Он ведь делал все, чтобы мне понравиться. Он оставил ключ в гнезде зажигания, И угодил тем самым мне, пусть и невольно.

«Газель» и «жигуль» приближались с двух сторон, сжимались клещами, готовясь раздавить меня.

Сейчас будет захват. Или расстрел. Интересно, что именно? Наверное, все-таки захват. Снять они меня могли попытаться и раньше — и не надо было бы столько мороки и такого количества бойцов. Они мечтают со мной познакомиться поближе. Им хочется со мной побеседовать. Я тоже не прочь с ними познакомиться поближе, но у знакомящихся должны быть равные права, иначе это не знакомство, а сплошное насилие над личностью.

Я шагнул к чурке и спросил:

— Из вольера сбежал, обезьяна?

Он оттолкнул девицу и посмотрел на меня сначала удивленно, а потом злобно рявкнул:

— Убию!

Он хотел раздавить меня и принял позу увидевшего противника самца гориллы — сейчас начнет барабанить себя кулаками по груди и изрыгать утробный рык. Стоял теперь он так, чтобы облегчить мне работу. Я сблизился с ним и в движении засандалил ребром ладони по шее.

Он рухнул на асфальт. Когда очнется, сразу и не поймет, куда делась его машина. Я прыгнул в салон.

«Ну, заводись, хорошая машина», — прошептал я, будто умасливая роскошную «Альфа-Ромео».

Машина завелась сразу. Я выжал сцепление, пригнувшись и слушая барабанную дробь. Это барабанил автомат. Кто-то в комбезе, высунувшись из окна «Газели», палил из короткоствольного автомата. Стекло передо мной пошло трещинами. Ох, лихо взялись! Я пригнулся и рванул «Альфа-Ромео» навстречу «Газели».

Лобовая атака. Этот кошмар летчика-истребителя второй мировой, когда два самолета летят лоб в лоб. У одного из летчиков не выдерживают нервы, он сворачивает и, как правило, погибает, прошитый пулеметами противника.

У водителя «газели» нервы не выдержали. Он свернул, машина вылетела на тротуар, с жутким скрежетом прочертила гранитный парапет, едва не размазав по нему рыбаков.

«Жигули» резко прибавили ход. Из переулка выскочила еще одна машина — зеленый джип-"Чероки".

Я до предела вжал педаль газа. Ох, хороший мне достался скакун. «Альфа-Ромео» набирала скорость, как французский сверхскоростной экспресс.

Опять на шум улицы наложился стрекот. Ну разве можно так палить в центре города средь бела дня?… Хотя им все можно. У них развязаны руки. Им важно одно — не упустить меня.

Я вильнул между двумя грузовиками. Прикрылся автобусом от преследователей на «Жигулях». Обогнул еще один микроавтобус. И на время ушел с биссектрисы стрельбы. Немножко перевел дыхание. Не достали!

Эх, погоня. В ней есть первобытная искренняя радость, полнота жизни. Именно с такими чувствами наши предки гонялись за мамонтами или убегали от них. Адреналин в крови, опьянение своим могуществом или подстегивающий страх, прибавляющий сил. Мотор ревет. Машины расступаются. Пешеходы из-под колес выпрыгивают. Милиционеры хватаются за рации.

Я проскочил на красный свет, скользяще смазал в борт белую иномарку и развернул поперек дороги. В нее ударилась еще одна машина. И пошла куча-мала. Теперь у преследователей возникнут проблемы…

Эти места я знал, как свои пять пальцев, Я представлял, куда можно ехать, а где ждет тупик. Они тоже знали это. Сбоку выскочил синий «БМВ» — четвертая машина! — но не успел каких-то пятидесяти метров.

Бах, бах — по багажнику застучали пули. Я пригнул голову, двигаясь почти вслепую. Пуля не пробьет всю машину и не дойдет через багажник. А вот продырявить стекло и меня заодно — это не проблема.

Я проехался по тротуару, задев мороженицу и пивной ларек, Чиркнул о бетонную урну крылом. Придется кавказцу раскошелиться на ремонт. Эх, работать его блондинке на панели в три смены!

Потом я пролетел через вытоптанный желтый газон, по днищу что-то проскрежетало. Я крутанул руль вправо и выиграл еще несколько метров, нырнув в Ольхов переулок.

Направо… Налево… Снова на тротуар. А впереди — затор.

Все, пора!

Я вжал тормоз. Машину занесло. Она боком ткнулась в столб. Я выскочил из салона и припустился вперед, — в арку, а затем в проходные дворы.

Бежал я от всей души. Ставить рекорды лучше, когда тебя кусают за пятки цепные псы… Я перемахнул через ограду пятиглавой церквушки. Отскочил от старушки, с испуга заоравшей: «Подоите копеечку». Промчался через паперть. И — опять дворы.

Лысого черта они меня когда здесь найдут. Лешего болотного этот район перекроешь, даже используя все силы московской милиции.

Я очутился в пустом дворе-колодце. Дом был почти выселен, скоро тут будут офисы фирм. Окна разбиты. И в центре двора стоит ржавый «жигуль», от которого остался один остов.

Я подошел к мусорным бакам. Сдернув куртку, бросил ее в бак, надел черные очки. Сорвал парик — его в сумку, он мне еще пригодится. Нацепил на голову военную пилотку — они вошли в моду. Закатал рукава.

Теперь меня опознать будет труднее. Главное, что меня выдает — рост. Эпоха акселерации, кто ниже метра семидесяти пяти, приковывает жалостливые или презрительные взоры. Но все равно коротышек в Москве пруд пруди.

Вскоре я нырнул в метро. Через несколько остановок вышел. Поймал машину — дребезжащий «уазик» с надписью «Москанализация». Меня это название не смутило.

В салоне работал приемник на волне «Авторадио».

— Горячие криминальные новости, — радостно, Как прыгающий щенок, завопил ведущий. — Погоня за маньяком-убийцей на московских улицах, Сбиты и отправлены с ранениями в больницы четыре пешехода и разбито четыре машины. Список маньяка полнится… Со ставшими вам известными горячими новостями звоните на пейджер номер…

Ну вот, маньяком обозвали… «Никого я не сбивал. Это все они», — захотелось мне сбросить на пейджер. Я перевел дух. Хорошо, что никто не погиб. Такая гонка. А мне лишние муки совести ни к чему…

— Нет порядка в Москве, — заворчал водитель — мужчина лет тридцати пяти в промасленной ветровке и кепке с надписью по-английски «Голд палас».

— Маньяки, злые как собаки, — пропел я отрывок из модного шлягера.

— Это все коммунисты виноваты, — сказал водитель.

— Это почему? — заинтересовался я.

— Семьдесят лет маньяков плодили, вот они сейчас и вылезли из щелей.

— А чего раньше не вылезали?

— И в этом коммунисты виноваты…

— Все правильно, — кивнул я.

— Вон, Ширшиновский вчера сказал после того, как запустил бутылкой в омского губернатора, что…

И началось… Политических новостей у водителя хватило до конца поездки.

Я протянул ему деньги и вышел из машины. Внутри у меня все пело.