[▪]

Пять лидеров стран Восточной Европы на митинге протеста  против агрессии России. 12 августа 2008 г.

Грузии очень не повезло, что Сталину нравилась отдыхать в Абхазии. С его подачи она стала главным курортом для советской номенклатуры. У российской элиты сформировалась глубокая эмоциональная привязанность к Абхазии.

В начале 2006 года на инаугурации Назарбаева Ельцин меня спросил: «Ну как там, Миша, у вас Абхазия?» – Так Абхазия, отвечаю, при вас была захвачена, Борис Николаевич. А он: «Да, жалко, лучшие воспоминания моей молодости – как я сижу на балконе в санатории в Пицунде, пью киндзмараули и слушаю „Тбилисо“».

На момент распада СССР абхазы составляли всего 18 % населения Абхазии. Это древний народ с интересной культурой, тяготеющий к Северному Кавказу. Грузины, кстати, такие же исконные жители Абхазии. Оттуда, например, происходят все мои предки по линии деда.

Традиционно власть в Абхазии была разделена: глава ЦК компартии всегда был этническим абхазом, а председатель Совета министров – грузином. Экономические ведомства были за абхазами, а МВД – за грузинами.

Абхазы составляли большинство в анклаве Гудаута, между Гаграми и Сухуми. Гагры были почти полностью грузинскими, абсолютное большинство жителей Сухуми были грузинами, хотя город в целом был многонациональным и космополитичным. Этим он очень напоминал Одессу.

После свержения Гамсахурдии в Грузии началась гражданская война. Абхазы воспользовались этим, чтобы при поддержке россиян заблокировать железную дорогу, которая шла через их территорию, и выгнать всех грузин из правительства.

Россия долго тянула с передачей республикам оружия, которое должно было достаться им от Советского Союза. И вдруг, в июле 1992 года, российские военные открыли все склады Ахалцихской базы и отдали Грузии более сотни танков Т-55, большое количество БТРов, артиллерии. Не надо было долго гадать, куда пойдет эта техника. Войска двинулись в Абхазию отбивать железную дорогу и легко заняли Сухуми.

Население встречало их как освободителей, потому что абхазская верхушка угнетала всех остальных, грузин прогнали со всех руководящих постов.

В Гудаутском районе проживало около 40 000 абхазов. Там была большая военная база с аэропортом. После того как грузинская национальная гвардия вошла в Сухуми, абхазское ополчение «напало» на российскую базу. В руках у абхазов оказалось много оружия, во главе их отрядов появились российские офицеры, а с Северного Кавказа были переброшены отряды так называемого ополчения, которыми руководили представители российских спецслужб. Смысл этой операции был в том, чтобы отвлечь северокавказских боевиков от Чечни, провозгласившей независимость.

Внезапно у обеих сторон противостояния оказалось много оружия. Русские, как Гулливер, помогали чуть-чуть то одним, то другим, лишь бы силы были равны и ни одна сторона не могла победить.

Я тогда работал в Тбилиси в комитете по правам человека и готовился уезжать в Америку, меня приняли в Гарвардский университет. Когда началась война, я решил, что останусь.

Мы занимались обменом пленных. Помню, мы должны были лететь из Сухуми в Гудауту на очередной обмен. Между нашими и абхазскими позициями находилась российская база. Мы получили разрешение на пролет через их территорию, но когда взлетели, они приказали нам сесть. Всех нас арестовали – мы якобы нарушили какой-то там уговор. Насчет того, что с нами делать, мнения разделились: то ли посадить в КПЗ на базе, то ли передать сепаратистам. После напряженных переговоров вышел старший российский офицер и говорит: «Ладно, даю вам 15 минут – убирайтесь отсюда, а то я вынужден буду вас передать абхазской стороне. И не пытайтесь в Сухуми лететь – я вас собью». Мы сели в наш ЯК-40 и полетели в Батуми.

Российские военные делали в Абхазии что хотели – когда им нужно было, они бомбили, сбивали грузинские самолеты. Малазийский Боинг был не первым пассажирским самолетом, который они сбили. До этого были два грузинских ТУ-154, на которых в Сухуми летели в основном гражданские люди.

Поначалу почти вся территория Абхазии была занята нашей национальной гвардией, кроме Гудауты, потому что там сдерживала натиск российская база. Снабжать ее можно было только по воздуху, что, естественно, не нравилось россиянам. Ельцин вызвал Шеварднадзе в Москву. Он предложил обеим сторонам вывести тяжелое вооружение из Гагр – россияне, мол, гарантируют перемирие. Стороны остаются на своих местах, открываются гуманитарные коридоры, начинается процесс примирения.

Шеварднадзе принял эти требования, российские корабли вошли в Гагры и вывезли оттуда грузинскую артиллерию в Поти. Точно так же они должны были поступить с абхазским оружием, но не стали этого делать. Через неделю отряды с юга и с гор внезапно напали на северную часть Абхазии и полностью очистили ее от грузинского населения. Это где-то сто километров побережья, отделявших Россию от ее базы в Гудауте. Весь север был в их руках, а Грузия потеряла контроль над границей с Россией. То же самое, кстати, потом произошло на Донбассе. Сухуми оказался в окружении.

Война возобновилась. В мае 1993 года после кровопролитных боев Шеварднадзе подписал в Сочи новое мирное соглашение. Выбора у него особого не было. Грузия истекала кровью. Экономика развалилась. Сухуми снабжался только с моря и воздуха, так как Западная Грузия контролировалась противниками правительства, сидевшего в Тбилиси.

После этого все повторилось. В июне-июле российские корабли вывезли грузинское тяжелое оружие из Сухуми в Поти. В сентябре Шеварднадзе призвал всех школьников вернуться в школы, и многие семьи, которые выехали из Абхазии, вернулись. Но в середине сентября абхазы вместе с северокавказцами снова перешли в наступление. Их поддержали российские артиллерия и авиация, а потом и спецназ. Они захватили Сухуми и изгнали из Абхазии 400 000 жителей. 250 000 из них были этническими грузинами, они осели в других частях Грузии. Сухумских греков эвакуировал греческий флот, они назвали это операцией «Золотое руно». Эстонцев на самолетах вывезло эстонское правительство – их было много, пришлось организовывать по шесть рейсов в день. Кравчук направил в Грузию вертолеты, которые спасали и украинцев, и грузин.

В боях за Сухуми погибло 36 бойцов УНА-УНСО. Мне рассказывали про один интересный случай. Когда их отряд попал в засаду и российский спецназ предложил сдаться, один из украинских бойцов прокричал по-русски, что грузины в плен не сдаются.

Это была трагедия. Грузинской государственности сломали хребет. Абхазская часть была для Грузии чем-то вроде Прибалтики для Советского Союза: там жили самые образованные, самые предприимчивые, самые открытые миру и самые неконфликтные люди. Космополитизм, многонациональность всегда очень помогают развитию. Если бы Сухуми сохранился, он потащил бы за собой вперед всю остальную Грузию, ведь по менталитету то была самая европеизированная территория страны.

[▪]

Южная Осетия – это географический центр Грузии. До октябрьской революции Цхинвали был торговым городом, который населяли преимущественно евреи. Его окружали грузинские и осетинские села, разбросанные вперемешку. Осетины жили в Грузии испокон веков, многие наши цари были частично осетинами.

Создание искусственной Юго-Осетинской автономии было делом рук Сталина. Автономные области – это была изюминка его национальной политики. Так на свет появилась южно-осетинская номенклатура, всячески выпячивавшая национальные различия, на которых были основаны ее привилегии. В советское время в Юго-Осетинской автономной области жило до ста тысяч человек. Евреи почти все уехали.

Если в Абхазии уже в советское время чувствовалась напряженность, подогреваемая московской номенклатурой, то в Южной Осетии ничего похожего не было. В детстве я воспринимал ее как один из грузинских краев, где люди говорят на другом языке, но это наши люди.

Когда начался распад Союза, в Южной Осетии появились свои националисты. И тогда окружение Гамсахурдии начало лепить из осетин образ врага, думая, что с ними легко справиться. Это напряжение поддерживалось искусственно, потому что вокруг Гамсахурдии было много агентов российских спецслужб. Я всегда возмущался, почему постоянно всплывает эта тема, ведь она была высосана из пальца.

Во время своей первой президентской кампании я отправился на машине в центр Цхинвали, благо, это недалеко от Тбилиси. Приехал на главную площадь (там меня не ждали), пообщался с людьми, жал руку, мне аплодировали. Эти кадры видела вся Грузия, с их помощью я показал, что никакого непримиримого этнического конфликта в Южной Осетии нет.

К тому времени напряженность действительно очень упала. Первый президент Южной Осетии Чибиров был готов к переговорам. Я был свидетелем, как он умолял Шеварднадзе подписать договор о любой форме федерации, хотя бы номинальной. Чибиров хотел иметь штаб-квартиру в Тбилиси. В отличие от Абашидзе, он часто приезжал на доклады к Шеварднадзе.

Москву Южная Осетия вообще не интересовала. Москву интересовала Абхазия. Путин говорил мне в 2004 году, что, по большому счету, не очень понимает, что такое Южная Осетия, – я, говорит, впервые услышал про нее пару месяцев назад. Думаю, он не врал.

Северные осетины всегда недолюбливали южных, называли их кударцами. Поэтому у южных осетин не было лоббистов в Москве.

В конце 1990-х все изменилось из-за войны в Чечне. Российские спецслужбы решили посадить в Южной Осетии вместо Чибирова своего человека, Кокойты, чтобы влиять на ставшего несговорчивым Шеварднадзе. Со временем практически все посты в правительстве в Цхинвали заняли российские офицеры. Москва не доверяла осетинам, поэтому из России привезли и премьер-министра, и министров, оставили только Кокойты, который тоже был продуктом спецслужб. Образовалось военизированное правительство, с которым невозможно вести переговоры.

После моего прихода к власти мы перекрыли всю контрабанду, которая шла через Южную Осетию. Она просто убивала грузинскую экономику. Как только мы это сделали, появилась напряженность и началась стрельба. Мы тогда могли спокойно занять Цхинвали. Многие мои соратники считают ошибкой, что мы не взяли Цхинвали в 2004 году. Но я думал, что это настолько маленькая территория (к тому времени там осталось меньше 35 000 человек), что тут просто не о чем говорить. К тому же она напоминала шахматную доску: тут – село под грузинской властью, потом как бы сепаратистское село, потом опять наше село и так далее.

В 1990-х я занимался проблемами Южной Осетии в Норвежском институте прав человека и работал под руководством большого норвежского гуманитария Асборна Эйде и осетинам сочувствовал. Мы считали, что осетин очень мало, что их нужно защитить, дать почувствовать, что они часть государства, а для этого передать им какие-то полномочия от Тбилиси.

Я решил действовать с помощью мягкой силы. В селах под нашим контролем мы начали строить новые больницы, школы, стадионы, дискотеки, современные магазины, даже олимпийский плавательный бассейн. Чтобы все могли сравнивать, где лучше. На это россияне ответили тем, что перестали пропускать южных осетин на наши территории. Но люди, конечно, все равно переходили «границы».

Однажды мы организовали тур Boney M по Южной Осетии. На него собралось все население контролируемых нами районов. Конечно, приходили и осетины. Музыканты были очень растеряны, они не понимали, что происходит. А мы просто погрузили их в автобус и повезли. Где остановились – там и выступают. Я называл это дипломатией дискотек.

Мы реализовали еще одну интересную идею. Мы начали переговоры с полевым командиром Дмитрием Санакоевым – классическим южно-осетинским сепаратистом. С сепаратистами мы были готовы говорить, это же был не российский офицер. Мы создали правительство Южной Осетии и передали под руководство Санакоева осетинские села, которые контролировали. Дали этому руководству финансы и сказали: развивайте свой регион, вот ваш глава – осетин, причем сепаратист, который еще в 2004 году нападал на наши войска.

Правительство Санакоева обосновалось в пригороде Цхинвали, в хорошо отремонтированном четырехэтажном здании. Это как сейчас станица Луганская в Луганской области. Мы выделяли достаточно много денег, чтобы Санакоев мог улучшать дороги в селах, заниматься благоустройством и т. д. Санакоев с радостью взялся за дело. Постепенно на его сторону переходило все больше и больше осетин.

В январе 2008-го Лавров вышел на меня с предложением начать переговоры о передаче Южной Осетии под наш контроль. Мы встретились в Стамбуле. Лавров сказал, что надо прекратить конфронтацию и договориться либо о проведении выборов, либо о совместном назначении нового руководства. И тогда эта территория постепенно спокойно перейдет под юрисдикцию Грузии. Очень похоже на то, что они предлагали в начале 2016 года Порошенко в связи с Донбассом.

На роль нового руководителя они предлагали человека из Северной Осетии – уже не помню его фамилию, помню, что кличка его была Дикий. Он не был связан с Южной Осетией, поэтому его кандидатура, по мнению россиян, должна была нас устроить.

Эти переговоры продолжались практически до начала боевых действий. Сегодня я их расцениваю как отвлекающий маневр.

Встреча с Ангелой Меркель.

Тбилиси, август 2008 г.

Мы понимали, что дело идет к войне, но ожидали удара в Абхазии. Я думал, что Южная Осетия Путину не так важна. Там много грузинских сел, неудобные коммуникации – единственная связь с Россией через Рокский туннель. Другое дело Абхазия – можно подвозить войска по железной дороге, десантироваться с моря.

Но, с точки зрения агрессора, у Абхазии были и минусы. Абхазские и грузинские населенные пункты нигде не соприкасаются: в результате этнической чистки там образовалась пустая территория протяженностью в сто километров. Внутренний конфликт там спровоцировать труднее. Это в Южной Осетии можно сказать, что село пошло на село. Сначала обстреливаешь «своих», потом «чужих» – и загорелось.

Теперь мы понимаем, что стотысячная группировка с огромным количеством бронетехники, которую россияне ввели в Южную Осетию, могла предназначаться только для одного – марш-броска на Тбилиси. Путин собирался посадить в Грузии марионеточное правительство. Нас спасла только беспрецедентная международная поддержка. Несмотря на угрозу бомбардировок в Тбилиси, приехали лидеры пяти восточноевропейских стран, прилетели Саркози, Эрдоган, Меркель. Можно сказать, они установили круглосуточное дежурство в столице Грузии. И это нас спасло.

[▪]

Всю первую половину 2008 года Россия интенсивно готовилась к войне. В феврале Путин сказал мне об этом практически прямым текстом. На Северном Кавказе прошли самые масштабные после распада СССР учения российских войск. Механизированные бригады отрабатывали быстрое развертывание в непосредственной близости от наших границ. В Цхинвали запустили пропагандистский телеканал на грузинском языке. Российским солдатам раздали памятку «Знай своего врага» с данными о грузинской армии. Надо было быть очень наивным, чтобы не понимать, против кого это направлено, – особенно после агрессивных заявлений начальника российского Генштаба в Брюсселе. Но Запад продолжал прикидываться, что ничего особенного не происходит.

Лучше всего, как мне показалось, была информирована немецкая разведка.

В июне 2008 года министр иностранных дел Штайнмайер внезапно взял на себя посредническую миссию. Это была хорошо разрекламированная поездка по маршруту Батуми – Сухуми – Москва.

Когда мы увиделись в первый раз, я понял, что ему абсолютно нечего предложить. Ничего конкретного в плане Штайнмайера не было. Он прилетел абсолютно «пустым». Уже потом я догадался, что его целью было зафиксировать, что он попытался что-то сделать для предотвращения войны.

После встречи с абхазскими сепаратистами и переговоров в Москве Штайнмайер снова приехал в Грузию. Мы завтракали в батумском порту, ели аджарские хачапури. Темур Якобашвили, отвечавший в нашем правительстве за урегулирование конфликтов в Абхазии и Южной Осетии, спросил Штайнмайера, не поможет ли он нам изменить формат миротворческих операций. Наша идея была в том, чтобы разбавить присутствие российских военных на нашей территории миротворцами из других стран.

Штайнмайер положил вилку и ответил: «Ребята, какой еще формат миротворческих операций? Скоро у вас тут будет война».

Такое от официального представителя Запада мы слышали впервые. Надо отдать должное Штайнмайеру – он хоть и настроен пророссийски, но, в отличие от других, у него есть свои принципы. Об этом говорит уже то, что потом он лично никогда не обвинял меня в развязывании войны. Он точно знал, кто развязал войну, и не лицемерил на этот счет. Он нас не поддерживал, но зато никогда и не обвинял.

Штайнмайер увидел наши вытянувшиеся лица и начал рассказывать, как все произойдет. Ситуация будет нагнетаться, Россия будет устраивать все больше и больше провокаций, и в какой-то момент мы вынуждены будем отобрать у россиян статус миротворческих сил. Они, продолжил Штайнмайер, никуда не уйдут и будут наращивать обстрелы. В какой-то момент вам придется ответить, и начнется война. Единственное, что может сделать Запад, – развести воюющие стороны, больше ничего.

Он абсолютно правильно все предсказал за одним исключением: мы не отобрали у российских военных статус миротворцев. Из-за этого к нам сейчас придираются международные организации, мол, погибли миротворцы. А не сделали мы этого потому, что не хотели выглядеть инициаторами конфликта.

Это было единственное прямое предупреждение. Косвенных признаков, что Москва что-то готовит, было больше. В июле 2008 года к нам приехала Кондолиза Райс. Она твердила, что не думает, что русские нападут, просила не поддаваться на провокации. На что я все время отвечал: «А что если эта провокация и будет полномасштабным нападением? Какой тогда план у США?» На этот вопрос у Райс не было ответа. Зато она сообщила, что Лавров сначала обещал провести переговоры по Грузии летом, но неожиданно перенес встречу на конец сентября. Председатель комитета Европейского парламента по иностранным делам, мой старый друг Эльмар Брок, в июле рассказывал мне, что посол России в Брюсселе Чижов, который обычно очень хорошо информирован, посоветовал ему ехать в Грузию «до августа» вместо запланированного сентября, мол, после «августа будет поздно». Кстати, и Штайнмаеру россияне сообщили, что будут готовы продолжить переговоры по Грузии в конце сентября. Надо сказать, что еще за два года до Штайнмаера нападение на Грузию точно предсказали бывшие помощники Госсекретаря США Ричард Холбрук и Рон Асмус. Вышедшая в 2010-м книга Асмуса A Little War that Shook the World до сих пор остается лучшим западным источником по российско-грузинской войне.

Буш был растерян, ведь ситуация быстро накалялась, а у него не было ответа. В мае мы пересеклись на праздновании шестидесятилетия государства Израиль в Иерусалиме. Я видел, что Буш меня избегает. Русские подводили железнодорожные войска, проводили учения, а американцы не знали, что делать.

В какой-то момент Качиньский буквально зажал Буша в углу во время приема и позвал меня. Польский президент очень хорошо понимал, что происходит, и сильно тревожился. Когда я пришел, то застал такую картину: Качиньский напирает на Буша, а у того бегают глаза. Увидев меня, Качиньский сказал, что объясняет президенту, что ситуация ухудшается, надо что-то делать. А Буш в ответ: мы работаем над этим, дайте нам время. Возможно, у ЦРУ не было информации, не в пример немецкой разведке.

В июне я пригласил американского посла Теффта и попросил разрешения отозвать нашу бригаду из Ирака. Мы зарезервировали за собой это право на случай военных действий у нас в стране. Это была самая боеспособная грузинская бригада. Теффт, которого я считаю человеком очень умным и правильным, меня выслушал и сказал, что передаст мои слова в Вашингтон. Через какое-то время посол сообщил мне, что понимает наши резоны, но советует повременить, чтобы не провоцировать Россию. Думаю, этот совет был согласован с Вашингтоном.

Положение становилось все более отчаянным. После бесед со Штайнмайером и заверений Райс, которым мы не очень поверили, я написал в Москву, что ситуация взрывоопасна, и предложил срочно начать переговоры. Я много думал о том, что могло бы удовлетворить Россию на этом этапе – если она и вправду не хочет войны. И я сделал предположение. Я признавал, что у России есть интересы в Абхазии, и, чтобы разрешить все проблемы, был готов поддержать идею Примакова – неформально разделить Абхазию на грузинскую и российскую сферы влияния.

Конечно, я не мог предложить формальное разделение Абхазии напрямую, но при признании территориальной целостности Грузии был готов рассматривать разделение на сферы интересов. Во-первых, я предлагал узаконить все российские интересы на территории Абхазии, открыть аэропорты, железную дорогу, которая была особенно нужна для Олимпиады в Сочи. Во-вторых, признать права всех российских собственников в обмен на возвращение беженцев на первом этапе в южную часть Абхазии – от административной границы до Сухуми, которая представляла собой мертвую зону, а затем уже вести переговоры, развивать народную дипломатию между общинами и постепенно их сближать. Я предлагал усилить международный контроль и одновременно признать присутствие Москвы в «ее» зоне – узаконить Гудаутскую базу, правда, не как военную базу, а как совместный антитеррористический центр, разрешить нефтедобычу, что очень их интересовало, признать другие экономические интересы.

Лавров ответил совершенно недипломатично. В очень грубой форме он написал, что на этом этапе любой разговор даже о частичном возвращении беженцев в Абхазию не имеет смысла. Это было заметным ужесточением российской официальной позиции.

В середине июля в Тбилиси приехал заместитель секретаря российского Совета безопасности Зубков. Я рассчитывал, что он привез хоть какие-то контрпредложения. Вместо этого он с ходу начал на меня орать. Российский посол, который приехал вместе с Зубковым, орал еще громче. Это был очень необычный демарш – представители России явились мне угрожать, кричать и бить кулаками по столу.

[▪]

Мы настолько привыкли, что ситуация накалена, что в какое-то время даже расслабились. В конце июля Ильхам Алиев отдыхал в санатории в Мерано, в Италии. Я тоже решил туда поехать. Там можно было и похудеть, а у меня, как всегда, были проблемы с лишним весом. Я взял с собой жену и обоих сыновей.

В санатории оказалось очень много российских толстосумов. По российскому телевидению все время передавали, что в Грузии напряженная ситуация, вот-вот начнется война. Но я находился в этом спокойном месте на виду у русских, и у меня возникла наивная мысль: может, они передадут в центр, что мы ни на кого не собираемся нападать.

Обеспокоенный репортажами, в которых говорилось об обстреле российских журналистов, я позвонил Мерабишвили, но тот ответил, что все спокойно, ничего не происходит, отдыхай. Мой пресс-секретарь Алана передала мне, что детей ее родственников из Цхинвали эвакуируют в летние лагеря в Россию. На это Мерабишвили сказал, что детей каждый год вывозят в такие лагеря и ничего опасного в этом нет, это российская государственная программа. Но меня все-таки тревожили эти репортажи по ОРТ.

В эти же дни случилась очень странная вещь: на музыкальном фестивале в Юрмале, а это был абсолютно пророссийский фестиваль, вдруг победила грузинская группа. Это меня насторожило, потому что хоть она и была талантливой, без «помощи» она бы не победила. По российским телеканалам было сказано много хвалебных слов про грузинский народ, про то, как россияне его любят. Это меня совершенно не успокаивало, поскольку выглядело очень ненатурально на фоне всего остального.

Несмотря на заверения Мерабишвили, я вылетел из Италии 1 августа – на три дня раньше, чем собирался.

Как только мы сели в Тбилиси, мне сообщили, что два часа назад начались массовые обстрелы, несмотря на то, что мы пытались локализовать ситуацию.

Каждый день новые обстрелы, новые жертвы. 4 августа убили двух грузинских миротворцев. Приходили все новые сообщения о скоплении войск с российской стороны границы. К сожалению, мы точно не знали, что происходит в самом Цхинвали, сколько войск заходит через туннель. Появились сведения, что к миротворцам в Цхинвали присоединились регулярные российские войска. Мы сделали запрос об этом россиянам. Те ответили, что происходит плановая ротация миротворцев. Наша контрразведка считала иначе и сообщила, что Джава, первый населенный пункт на выезде из туннеля, забита российскими танками и БТРами.

Пятого августа так называемый президент Южной Осетии Эдуард Кокойты заявил, что ему это надоело, что пора очищать Южную Осетию от грузинских бандитов. Фактически объявил о начале этнической чистки. Только что созданный грузиноязычный телеканал в Цхинвали перешел на круглосуточную трансляцию пропагандистских передач – верный признак того, что включилась военная машина. Российские войска, по поступавшим к нам сведениям, продолжали проходить через туннель. Вырисовывался четкий сценарий. В случае, если мы оказываем сопротивление зачистке грузинских сел, Россия объявит, что ее войска вошли в качестве миротворцев, чтобы прекратить конфликт. Тем временем десятки тысяч грузин будут изгнаны из своих домов, многие убиты, а мы будем выглядеть слабым правительством, которое не в состоянии защитить свой народ. После этого можно напасть на Тбилиси, якобы придя на помощь гражданам, которые восстали против своего отвратительного правительства, не сумевшего защитить страну.

Ситуация выглядела все хуже и хуже. 6 августа я попытался связаться с Медведевым. По дипломатическим каналам мы передали просьбу о разговоре. Ответ был странным: сейчас не до разговоров, к тому же Медведев на отдыхе. Разговор, возможно, состоится, когда он вернется или когда ситуация созреет.

Ночные обстрелы не прекращались. Мы повезли послов западных стран, чтобы показать, что нас обстреливают. Многие из них были в отпусках, но несколько послов своими глазами видели масштабные разрушения в результате обстрелов нашей территории. Думаю, они потом с большим изумлением прочитали в докладе комиссии Тальявини, что крупномасштабный конфликт начался после того, как грузинские силы открыли огонь.

От Цхинвали до Тбилиси – восемьдесят километров. Это марш-бросок буквально на несколько часов. Нужно было срочно передислоцировать туда силы. Многие наши офицеры были в отпуске. Мы срочно стали их собирать. В итоге мы перевели поближе к Южной Осетии две пехотные бригады.

В свое время мы приняли решение ни при каких обстоятельствах не реагировать на провокации в Южной Осетии. «Так что же нам делать?» – спросил я коллег, которые находились в тот момент в Тбилиси. Вано Мерабишвили посмотрел на меня и сказал: а разве у нас есть выбор?

Ситуация то накалялась, то как будто остывала. 7 августа я должен был лететь в Пекин на открытие Олимпиады. Я все откладывал вылет на час, на полтора, следил за ситуацией. В шесть вечера нам сообщили, что если мы не улетим, аэропорт просто не сможет нас принять из-за наплыва делегаций со всего мира. На этом самолете у меня даже не было связи. Это означало, что в течение пяти с лишним часов до промежуточной посадки я даже не буду знать, что у нас происходит. Я несколько раз давал команду подготовить машины для выезда в аэропорт, но потом махнул на все рукой и сказал, ладно, заберите делегацию, прихватите мою семью, которая собиралась ехать вместе со мной, и улетайте без меня.

В тот день я послал Якобашвили в Цхинвали. Мы вызвали из Москвы посла Попова, который как представитель России в комиссии по урегулированию конфликта обязан был приехать в случае обострения. Попов приземлился в Тбилиси, но по дороге в Цхинвали пропал. Когда Темур дозвонился до Попова и спросил, когда его ждать, тот ответил, что приехать не может – спустила шина. Якобашвили нашел генерала Кулахметова, который командовал миротворческим контингентом, и тот подтвердил, что обстрелы идут с осетинской стороны. «Я этих людей больше не контролирую», – сказал Кулахметов. Он выглядел очень растерянным, что на него было совершенно не похоже.

Якобашвили вернулся с пустыми руками. Цхинвали, по его словам, был полностью пуст, и так не очень густонаселенный городок превратился в город-тень, на улицах никого. На время его миссии мы объявили перемирие. Наши силы, переброшенные в зону конфликта, находились под непрерывным обстрелом, но я запретил открывать ответный огонь.

Огонь с осетинской стороны все усиливался. Ко мне чуть не плача пришел министр обороны Кезерашвили. Из-за непрекращающихся обстрелов мы не можем вывезти наших раненых, а местное население требует раздать ему оружие, чтобы защищаться, доложил он. «Даже если нас всех уничтожат, мы не будем открывать ответный огонь», – ответил я. Так продолжалось несколько часов, причем интенсивность огня только нарастала. Это было очень необычно. Раньше ведь как бывало: нас начинали обстреливать, мы отвечали – и потом все стихало. Мы к этому привыкли. А сейчас обстрелы не только не прекращались, но становились все ожесточеннее.

Мне доложили о радиоперехвате, в котором командир боевиков требовал полностью уничтожить грузинское село Нули.

Было совершенно очевидно, что на этот раз враг не остановится. И тогда я разрешил открыть ответный огонь, но ни в коем случае не стрелять в миротворцев и защищать гражданских, быстро продвинуться, открыть коридор для мирного населения. Разумеется, не взирая на национальности. Так называемые грузинские села были этнически смешанными, и руководили ими осетины, просто они были под нашей юрисдикцией.

Чем больше информации мы получали впоследствии, тем больше я убеждался в одном: мы опоздали. Как минимум за несколько недель до перехода конфликта в открытую фазу россияне заняли выход из туннеля. Возможно, нам следовало провести операцию, чтобы заблокировать туннель и не пропускать их на нашу территорию. Но это вызвало бы большой международный скандал, потому что выглядело бы как ничем не спровоцированная войсковая операция, ведь россияне сначала там закрепились и только потом начались обстрелы. Кроме того, за год до этих событий Москва построила военную базу на другой стороне туннеля. Точно так же, как она сейчас строит базы вокруг Украины.

В ночь на 8 августа мы узнали из телефонных перехватов о подготовке к эвакуации российского посольства и семей дипломатов. Это уже выглядело как объявление войны. Вскоре начальник российского генштаба объявил, что Россия начинает военную операцию. Наши ответные действия заставили их внести коррективы в свой план, который состоял в том, чтобы первые несколько дней действовать силами ополченцев. Спецназ ГРУ захватил главные высоты над Цхинвали и следил за тем, чтобы мы не прошли к туннелю. Они хотели, чтобы в Цхинвали несколько дней продолжались бои, и только после того, как им удалось бы создать нужную картинку для СМИ, они двинули бы свои силы для «защиты» населения и миротворцев.

Впоследствии американский генерал Бридлав, который позже стал главнокомандующим сил НАТО в Европе, утверждал, что скорость, с которой было произведено вторжение в Грузию, не оставляет никакого сомнения в том, что оно было тщательно подготовлено, а российские войска находились на марше. Эту армию было невозможно остановить, россияне зашли бы под любым предлогом, ведь машина агрессии была запущена.

Сегодня мы знаем, что Россия начала переброску бронетанковых частей к Южной Осетии еще 2 августа. Корабли Черноморского флота вышли из Севастополя 5-го. А в ночь на 6 августа произошел взрыв на турецком участке трубопровода Баку – Джейхан. Турецкие спецслужбы говорили нам впоследствии, что подозревают в организации диверсии россиян. Во-первых, он находился вне зоны обычной активности повстанцев из Рабочей партии Курдистана. Во-вторых, такая же взрывчатка была использована при диверсиях на газопроводе и линиях электропередач на Северном Кавказе, оставивших зимой 2005 года Грузию без тепла и света. К началу российской атаки трубопровод был выведен из строя, так что россияне могли не опасаться, что Запад будет обеспокоен, кроме всего прочего, возможным срывом поставок нефти, – они и так были сорваны.

Свой план россиянам пришлось корректировать на ходу. Группы ополченцев начали разваливаться в первую же ночь, а сил спецназа оказалось недостаточно, чтобы удержаться. Им не удалось выдержать длинную паузу и пришлось объявить о вводе войск практически сразу.

Итак, в ночь на 8 августа Москва объявила, что войска вошли в туннель. На самом деле вторжение началось на несколько дней раньше. Мы всеми силами старались избежать войны и не говорили об этом, чтобы русские могли сохранить лицо. Даже комиссия Тальявини отметила, что регулярные российские части зашли на грузинскую территорию до 8 августа, но почему-то не посчитала это началом конфликта. Получается, что ввод иностранных войск на территорию другого государства – это еще не агрессия, по крайней мере если они не начали стрелять. Но это же полная чушь, если я хоть что-то понимаю в международном праве. Тогда можно занять всю страну без единого выстрела, и комиссия тоже скажет, что это не агрессия. Это все равно, что заявить о ситуации с Крымом: не было стрельбы – значит, не было агрессии.

Все 8-е августа российские бомбардировщики наносили удары по территории Грузии. Наши бойцы вошли в Цхинвали и попытались перекрыть «Транскам» – магистраль, связывающую Южную Осетию с Россией.

9 августа наш спецназ разгромил штабную колонну командующего российской 58-й армией Хрулёва. Позже он сам описывал, как удивился, наткнувшись на грузинских военных по дороге к Цхинвали, – эта территория должна была быть зачищена передовыми российскими отрядами. Еще больше он удивился, когда они начали стрелять. Хрулёв был ранен, его водителя убило, а из трех десятков машин его колонны только пять смогли вырваться. Несколько десятков человек из его окружения погибло.

В тот же день я поехал на запад Грузии. Кодорское ущелье в северной части Абхазии было под угрозой окружения, и российские войска подходили к Мегрелии. Когда я прибыл в Зугдиди, российские танки вышли на линию административной границы с Гальским районом Абхазии. Это были хорошо знакомые нам танки: за три месяца до начала войны мы зафиксировали их прибытие на вокзал Сочи и поделились с американцами фотографиями стоящих в загоне у сочинского вокзала танков. Те ответили, что мы зря паникуем.

Мы смотрели на российскую танковую колонну, а они смотрели на нас. В этот момент сопровождавшему меня местному чиновнику позвонил высокопоставленный российский военный, который молодым лейтенантом служил в Советской Грузии. Он повел себя очень необычно. Он сказал губернатору: рядом с тобой стоит президент, он у нас на мушке, нам отдан приказ его ликвидировать, когда будет уезжать. Пусть садится не в свою, а в чужую машину и в объезд уходит отсюда, потому что на главной дороге из Зугдиди будет засада.

Мне в любом случае надо было возвращаться в Тбилиси. Охрана решила перестраховаться и разбила эскорт, а я пересел на обычный «форд» с двумя охранниками и окольными путями поехал в столицу. Главную трассу все время бомбили. Когда бы я не посмотрел в небо, там как стервятники кружились бомбардировщики, выискивая себе жертвы. Ужасное чувство бессилия, когда твой народ уничтожают и ты не можешь помочь и сам так же беззащитен. Там погибло несколько десятков человек. Мы стояли в заторах, я сидел в «форде» с двумя охранниками, а низко над нами постоянно летали российские бомбардировщики. А наши полицейские, не обращая внимания на бомбежку, не моргнув глазом, регулировали движение.

Заторы возникли из-за того, что отдыхающие начали возвращаться в Тбилиси, прервав отпуска у моря. Вместо того чтобы бежать от вторжения в Турцию, люди из Батуми и других аджарских мест возвращались домой.

Российский военный, который меня предупредил, и в дальнейшем вел себя благородно. Российские войска заняли Поти, где стояли очень современные катера нашей береговой охраны стоимостью сотни миллионов долларов – часть была куплена американцами, часть нами. Он вызвал местного руководителя и сказал: мне очень не нравятся ваши катера, но я очень устал и у меня сейчас нет времени их взорвать. «Я пойду, – говорит, – высплюсь, а завтра в это же время вернусь. Ты понял, что я тебе сказал?» Мы срочно вывели катера в Турцию.

Россияне заминировали нашу Сенакскую базу, где находилась очень современная дорогостоящая радарная система. Они должны были ее взорвать вместе с базой, но тот же командир в последний момент, как мы потом узнали, дал отбой. Хотя такую же базу в Гори россияне уничтожили. Так что встречаются в России и такие люди. Я решил рассказать об этом потому, что, по моей информации, этого офицера больше нет в живых. Фамилию его я все же называть не буду.

Наши бойцы удерживали мост по дороге в Цхинвали до 10 августа. Российские части накопили силы в районе Джавы и прорвали нашу оборону. Как только они пробились к мосту, дорога на Цхинвали – и на Тбилиси – была открыта.

[▪]

Мобилизовать всю возможную международную поддержку было нашим единственным шансом остановить агрессию.

Еще 6 августа, после неудачной попытки связаться с Медведевым, я сообщил о происходящем генеральному секретарю НАТО Яапу де Хооп Схефферу, правда, лишь то, что мог по открытому каналу. Потом он спрашивал, почему я не рассказал все подробности. Россияне наверняка слушали наш разговор, и я не хотел, чтобы они поняли, что мы знаем гораздо больше, чем они думают. Я позвонил министру иностранных дел Швеции Карлу Бильдту, пытался звонить Штайнмайеру, но он отдыхал где-то на островах.

Когда российские войска прорвали оборону Цхинвали и пошли на Тбилиси, я позвонил Ющенко. Срочно прилетайте, сказал я ему, и пусть прилетают все, кто может, потому что потом будет поздно.

Ющенко оказался на высоте. Он связался с Адамкусом и Качиньским. Более того, он пытался остановить выход Черноморского флота России из Севастополя. К сожалению, ему доложили об этом слишком поздно – корабли уже вышли в море.

Тимошенко повела себя странно. Она не осудила агрессию России и неофициально критиковала нас. Фактически она заняла такую же позицию, как многие лидеры СНГ, которые высказались в духе «Саакашвили нас всех подставил этой историей».

Турция могла бы закрыть границу с нами (это вполне стандартная процедура в случае войны), но не стала этого делать. Еще одним дружественным жестом со стороны Анкары была официальная рекомендация турецким водителям не отказываться от поездок через Грузию.

10 августа, когда российские войска подходили к Цхинвали, министр иностранных дел Франции Бернар Кушнер привез в Тбилиси мирный план. Он предусматривал немедленное прекращения огня, размежевание войск, территориальную целостность Грузии. Это был хороший план, и мы на него согласились.

Через день из Москвы в Тбилиси прилетел Саркози. После него должны были прилететь и другие мировые лидеры.

Я встречал Саркози в аэропорту. Мы были знакомы еще с тех времен, когда я был министром юстиции, а он министром внутренних дел. У нас сложились особые отношения. При встречах с нашими общими знакомыми он сравнивал себя со мной, говорил, что мы очень похожи. После его избрания президентом я стал первым иностранным лидером, приглашенным в Елисейский дворец, до того по французской президентской традиции всегда приглашали лидеров из их бывших африканских колоний. Саркози публично говорил, что никогда не пожмет руку Путину, потому что Путин – кровавый диктатор.

Саркози долго не выходил. «Ты не понимаешь, с кем имеешь дело, – бросил он, спустившись с трапа. – Путин – маньяк, он вас всех убьет». Он выглядел очень уставшим и взволнованным. Он рассказал, что во время переговоров Путин долго тряс его за галстук, угрожая повесить Саакашвили за яйца. И добавил, что нам не завидует.

Мы приехали к парламенту, перед которым собрался народ. Я предложил Саркози выступить перед тбилисцами. Он отмахнулся: не втягивайте, говорит, меня в это, я тут только переговорщик и должен занимать нейтральную позицию. Мы прошли в здание, и он изложил шесть пунктов своего мирного плана. Четыре из них полностью повторяли план Кушнера, а пятый гласил, что после прекращения огня создается зона безопасности и ее границы определяет Россия. Фактически речь шла о зоне оккупации. В шестом пункте говорилось о том, что статус Абхазии и Южной Осетии будет решен позже, в процессе мирных переговоров. В действительности речь шла об отторжении территорий. Я бросил ему эту бумагу обратно: «Ты, наверное, шутишь, я этого никогда в жизни не подпишу».

В ответ Саркози вышел из себя и начал кричать, что я ничего не понимаю, что русские будут в Тбилиси завтра же. «Твой друг Буш не прислал тебе солдат, у меня тоже нет солдат, чтобы тебе помочь! Тебе конец, я же говорил, что он хочет тебя повесить, и он это сделает, я знаю, что он не шутит», – ну и все в таком духе.

Совместная прессконференция с президентом Франции Н. Саркози  во время пятидневной войны России против Грузии.

13 августа 2008 г.

Хорошо, пусть попробует, отвечаю я, но этого мы никогда не подпишем.

В девять вечера Саркози позвонил Медведеву.

Москва ответила, что Медведев уже отдыхает и не может принять звонок. Саркози продолжил меня обрабатывать. Он то и дело отходил в сторону, чтобы позвонить своей жене Карле и рассказать ей о ходе переговоров. Он говорил, например, какой пункт Грузия не принимает. Естественно, все эти разговоры слушали россияне – Советский Союз позаботился о том, чтобы все кабели из Грузии шли через Россию. Мы изменили эту ситуацию только после войны, когда проложили кабель по морю в Болгарию.

Саркози почему-то очень не понравился мой американский советник Дэниэл Кунин, который жил в Грузии с 1991 года. Дэн, можно сказать, полностью огрузинился, – у него была грузинская жена, он говорил по-грузински без акцента, он стал моим советником. Друг с другом мы общались по-английски. Увидев американца, Саркози стал кричать, что это агент ЦРУ, ничего хорошего он не насоветует, что я не должен его слушать.

Несколько членов нашей делегации, присутствовавших на переговорах, сказали мне: наверное, нужно подписывать. Иначе мы потеряем страну. Подписать это невозможно, но и не подписывать невозможно, поэтому надо подписывать, сказал один из моих ближайших соратников. Я повторил, что никогда в жизни это не подпишу.

После очередного разговора Саркози с Карлой позвонил Медведев. Он согласился убрать шестой пункт, в котором говорилось об открытом статусе территорий, – пусть только останется зона безопасности. Я ответил Саркози, что подпишу, если определимся со сроком, когда зону безопасности уберут. Медведев согласился и на это. Это был единственный пункт, по которому нам пришлось уступить (причем россияне его впоследствии выполнили).

В остальном это был неплохой документ. В нем было сказано, что все вопросы должны решаться в соответствии с нормами ОБСЕ. Поэтому-то Россия в дальнейшем и отказалась выполнять этот договор – мол, обстоятельства на земле изменились и он больше не актуален.

Поздно вечером в парламент прибыло пятеро восточно-европейских лидеров. Саркози их опередил, потому что Россия отказалась их пропускать через свое воздушное пространство.

Поездку инициировал Ющенко. У него не было своего самолета, а Тимошенко не давала ему самолет не то что для полета в Грузию, даже для полета в Брюссель. Когда мы узнали о его проблемах, то хотели через Турцию отправить за ним наш самолет. Но тут подключился Качиньский. Он тоже враждовал с правительством, но на этот раз польский премьер не стал ему создавать проблемы с самолетом.

Россия не предоставила им воздушный коридор. Качиньский прилетел в Крым, где к нему присоединился Ющенко и моя жена. Как только начались боевые действия, украинский президент пригласил Сандру с сыновьями, которые были на Олимпиаде в Пекине, в свою крымскую резиденцию. Ющенко был очень любезным хозяином: однажды он даже собственноручно приготовил для них борщ. Он все время их утешал, говоря, что все образуется.

Из Крыма самолет с пятью лидерами (кроме Ющенко и Качиньского, там были руководители трех балтийских стран – Адамкус, Голдманис и Ильвес) вылетел в сторону Турции. Польский президент приказал пилоту идти в грузинское воздушное пространство. Пилот отказался (Сандра слышала их спор.) Качиньский спросил: «Кто твой командир?» – «Главком ВВС», – ответил тот. Качиньский связался с командующим ВВС, и тот приказал экипажу сесть в Тбилиси. Пилот повернул на Тбилиси, но потом заявил, что приказ приказом, но у него семья и дети и он не собирается лететь туда, где самолет наверняка собьют. Посадку совершили в Азербайджане. Качиньский потом шутил, что хотел сесть в Грузии, а не в Азербайджане по одной простой причине: он боялся, что Адамкус, который был в преклонном возрасте, не доедет до Тбилиси живым.

В Азербайджане их встретил местный губернатор, больше никого из официальных лиц не было. Вообще, Азербайджан нас тогда очень поддержал, хотя и не официально. Через него мы снабжались всем, что нам было необходимо, включая валюту. Азербайджанцы дали восточноевропейским лидерам транспорт и в сопровождении ГАИ доставили в Грузию.

Многие поляки до сих пор думают, что авиакатастрофа в Смоленске, в которой погиб Качиньский, – это ответ на Тбилиси. Мне об этом говорил брат жены Качиньского, авиационный специалист по профессии. По его словам, вся семья Качиньского считает причиной катастрофы диверсию, устроенную Россией. Я склонен разделять эту версию, как минимум мы имеем дело с преступной халатностью со стороны российских властей, а может, и с умышленным убийством. За три дня до Смоленска Лех звонил мне и полушутя-полусерьезно предлагал мне лететь вместе с ним – ведь там, в Катыни, много грузинских офицеров тоже было расстреляно. Его нет, но я считаю своей обязанностью продолжить наше общее дело.

[▪]

Как только мы подписали документ о прекращении огня и размежевании, российские войска пошли вперед. Мы выводили свои силы из населенных пунктов, и туда тут же входила российская армия. Отходить мы в любом случае были обязаны, так как к Ларсу подходила другая российская бронетанковая колонна, и если бы она зашла, а мы бы остались к северу от Тбилиси, то вся наша армия оказалась бы в котле. И из Цхинвали россияне вошли в Гори и, после некоторой паузы, двинулись на Тбилиси.

На главной площади в Гори под кассетными бомбами россиян погибли десятки мирных жителей. Когда захватчики вошли в город, они принесли на эту площадь цветы, чтобы возложить их к памятнику Сталину.

В ожидании худшего я призвал народ выйти на улицы. Сотни тысяч тбилисцев откликнулись на этот призыв. Народ проявил удивительную организованность. Все государственные службы работали, полицейские выписывали штрафы, коммунальные службы выставляли счета, то есть все было как обычно. Банки проводили операции, валюта была стабильна, скорая помощь и все государственные службы функционировали абсолютно четко. Людей это успокаивало.

Я постоянно был в прямом эфире. Я не врал, не говорил, что все хорошо. Я честно сказал, что если россияне будут заходить в Тбилиси, я об этом сообщу, а сейчас не надо паниковать. Не было ни паники, ни массового исхода. Все правительство было на месте, министры вернулись из отпусков. Произошла консолидация общества – оппозиция, которая в 2012 году стала властью, сохраняла спокойствие. Российские телеканалы говорили, что мы сбежали, и показывали длинные очереди на мосту в направлении Азербайджана. В действительности было наоборот, все возвращались на родину, кто успел – самолетами, кто не успел – через сухопутную границу. Более того, я звонил в Батуми и требовал не останавливать строительства. Там как раз турки строили «Шератон». Я говорил об этом, чтобы люди понимали, что происходит, что продолжается нормальная жизнь. Я просил, чтобы порты не останавливали работу.

В жаркие дни августа проявились лучшие стороны грузинского национального характера. Россияне и действовавшие вместе с ними осетинские формирования захватили в плен раненого офицера Гиорги Антцухелидзе. Его пытали и снимали пытки на камеру. Истязатели обещали оставить его в живых, если он оскорбит президента Саакашвили и поцелует землю под ногами захватчиков. Весь в крови, беспощадно избиваемый, он наотрез отказался выполнить эти требования. Его забили до смерти. Я посмертно наградил Антцухелидзе орденом Героя Грузии. Когда я вручал награду его матери в селе Алвани в Тушетии, меня поразила ее выдержка. Она больше говорила о том, что ее племянники хотят служить в армии. Я подумал тогда, что у героев и семьи особенные.

И меня, и весь мир поразило, насколько организованно действовали не только госслужащие, но и обычные граждане. Россияне постоянно бомбили порт Поти, но его сотрудники продолжали работать под бомбежками, и там погибло 14 работников порта, но порт все равно не прекратил работу. Телеканалы безостановочно транслировали выступления граждан в регионах, бурно протестовавших против агрессии.

На меня произвел большое впечатление отчет Human Rights Watch, в котором рассказывалось о безупречном поведении грузинских военных. Когда наши бойцы вступали в контролируемые сепаратистами села, они, по словам местных жителей, говорили: «Не волнуйтесь, Миша сказал нам защитить осетин, чтобы с них не упал ни один волос».

Российская армия остановилась у административной границы Аджарии. Видимо, побоялись Турции, которая могла воспользоваться Карсским договором 1920 года, гарантировавшим автономию Аджарии. Турция сосредоточила на границе с Грузией 45 000 военнослужащих и много бронетехники. До сих пор никто толком не объяснил, что они там делали. Возможно, это была штатная тревога, а может, они действительно готовились войти. Теоретически, если бы россияне попытались продвинуться вперед, турки могли просто войти и занять Аджарию.

Нам помогал весь мир, но ключевую роль в остановке российского вторжения сыграла Америка.

После начала войны из Вашингтона в Тбилиси прилетел руководитель европейского направления Совета Национальной Безопасности США Мэтью Брайза. В один прекрасный день он мне сообщил, что россияне готовятся бомбить столичный аэропорт и просят убрать оттуда американский транспортник, оставшийся у нас от прошлых военных учений. «И что вы ответили?» – спросил я. Мы, говорит, собираемся убирать самолет, но ты не волнуйся, я остаюсь, возьму в руки автомат и как твой друг вместе с вами буду защищать президентский дворец. А я: «Последнее, что я хочу слышать от посланника Америки, – это что он лично собирается защищать нас с автоматом в руках».

Передай в Вашингтон, сказал я Брайзе, что самолет ни в коем случае нельзя убирать, и вообще, я хочу говорить с Бушем.

Буш только что вернулся из Пекина. Он наконец-то взял трубку, это было вечером, где-то в полдвенадцатого. Буш со мной говорил всегда с юмором, с оптимизмом. А тут он говорит, что у меня, похоже, дела не слишком хороши. «Мои дела – это сейчас не главное, – ответил я. – А как дела у тебя, Джордж? (Обычно я называл его „мистер президент“, но тут обратился по имени.) Ты задумывался над тем, что у тебя тоже плохи дела, что Советский Союз, который развалился при твоем отце, при тебе собирается вновь, и это будет твоим наследством. Пока мы тут разговариваем, у нас все могут разнести, и это, может быть, последний наш разговор с тобой. Но дело тут не во мне, тут дело в вас». До этого американцы сообщили мне через дипломатические каналы, что готовы эвакуировать меня и мою семью, что аэропорт открыт. Я сказал, что это не обсуждается.

Я повысил на Буша голос, он говорит: не кричи на меня, пожалуйста, дай мне время, сейчас я всех соберу. Эту просьбу – дай мне время – он повторил раза три.

Кондолиза Райс поговорила с Лавровым еще 9 августа, о чем в тот же день мне сообщил посол Теффт. Он заметно волновался при передаче содержания этого разговора. У этого бывалого ветерана «холодной войны» (он был консулом в Исламабаде во время советского вторжения в Афганистан) тряслись руки. Райс спросила Лаврова о цели войны. По ее словам, тот сказал, что их цель – «полное уничтожение Грузии». Я спросил посла: «А что ответили вы?» Мы, говорит, ничего не ответили, мы готовим ответ. Это, конечно, меня не успокоило. Наверное, поэтому я накричал на Буша.

Буш, как и обещал, собрал совещание, после которого США объявили о начале военной гуманитарной операции. «Мы будем защищать демократическое правительство Грузии», – заявил Буш. Райс сообщила в ООН, что Лавров назвал целью агрессора смещение Саакашвили. Американцы за это ухватились и устроили разнос в Совете Безопасности ООН, потому что свержение демократически избранного президента противоречит ценностям Америки. Позиция Соединенных Штатов была проста: мы этого не допустим. И это стало поворотным моментом.

До этого момента CNN в прямом эфире транслировало наступление российской танковой колонны на Тбилиси. Она были в пятнадцати километрах от города. Через двадцать минут после заявления Буша танки остановились. Столица была спасена. Как мы потом узнали, одновременно с этим заявлением Америка перебросила до 20 истребителей F-16 на базу Констанца в Румынии и привела базу Инджирлик в Турции в полную боевую готовность. В Черное море двинулся Шестой флот. Первый ракетный эсминец «Макфол» зашел 24 августа в Батуми. По официальной версии, он доставил питьевую воду и другие гуманитарные грузы. Прилетевший в Тбилиси 3 сентября вице-президент Ричард Чейни в разговоре со мной пошутил, что военные, видимо, перепутали и вместо воды корабль случайно доставил 100 ракет, способных полностью уничтожить вторгшиеся в Грузию российские войска.

Внутри американского правительства не было единой точки зрения на то, как действовать. Вице-президент Чейни предлагал нанести ракетные удары по Рокскому туннелю, чтобы остановить дальнейшее продвижение российских войск и объявить над Грузией бесполетную зону, то есть сбивать российские самолеты. Нам не повезло, что к тому времени Дональда Рамсфельда (он был на стороне Чейни) на посту министра обороны США сменил Роберт Гейтс. Он с большим подозрением относился к нам, да и вообще ко всем маленьким странам, считая, что мы провокаторы и путаемся под ногами. Гейтс был верным учеником Брента Скоукрофта и его теории «реализма» во внешней политике. Это понятно из книги, которую он написал уже в отставке. Гейтс возразил Чейни, что у Америки нет достаточных сил в регионе, поэтому непонятно, что делать, если ракетный удар перерастет в масштабную войну с Россией.

Если бы министром обороны был Рамсфельд, США применили бы военную силу, я в этом ничуть не сомневаюсь. Мы потом с ним это обсуждали, и он это подтвердил. Как бы то ни было, Америка стала наращивать свое присутствие в регионе. В Тбилисском аэропорту начали садиться транспортные «Геркулесы». Американцы показали тем самым, что россияне не имеют больше привилегий в воздушном пространстве Грузии. Полеты россиян над Грузией прекратились. Над турецкой частью Черного моря дежурили F-16, которые были на подхвате, если бы что-то случилось.

В конце своего срока Буш повел себя не как слабый президент, а как достаточно сильный. Надо отдать ему должное, он сделал максимум возможного. И это остановило Россию. Через некоторое время Гейтс сказал, что Америка ни при каких обстоятельствах не собирается применять военную силу. После этого россияне возобновили продвижение и заняли Ахалгори, но наступать на Тбилиси все-таки не решились. Путин предпочел не поднимать ставки.

Российские войска дошли до Поти и Зугдиди, оккупировав почти половину Грузии. В середине сентября они начали отходить, как и предусматривал план Саркози. Под контролем России осталось 18 % наших территорий – Абхазия и Южная Осетия. Но план Саркози, который предусматривал общий вывод войск из Грузии они так и не выполнили, а Франция, заключив контракт на поставку «Мистралей», забыла о соглашении, точно так же, как Европа забыла о Будапештском меморандуме.

[▪]

Консолидация общества, вызванная войной, оказалась временной. Тогда это было невозможно представить, но через некоторое в Грузии снова возобновили деятельность пророссийские силы.

После войны мы создали свою военную промышленность. Оказалось, что в отношении Грузии было объявлено неофициальное эмбарго – Кондолиза Райс меня об этом предупреждала. Никто не хотел нам продавать оружие, даже патроны. Негласное эмбарго соблюдала и Украина, где в 2008–2009 годах всем заправляла Тимошенко. Противники Ющенко даже создали в Раде комиссию, которая расследовала поставки оружия Грузии.

В Тбилиси был авиационный завод, который в свое время производил СУ-25. До войны там просто ремонтировали самолеты для Туркмении и Азербайджана, привозя из России контрабандные запчасти.

Министр обороны Бачо Ахалая лично руководил модернизацией завода и докладывал мне почти ежедневно. Мы привезли специалистов из Израиля, Эстонии, Украины и Беларуси. Первое, что мы выпустили, – это БТРы. Металл для них пришлось завозить полуконтрабандой, потому что это был металл военного назначения. Наладили выпуск БМП, автоматов, первых в мире бесшумных минометов. В этом году Грузия может заключить контракты на 600 миллионов долларов на поставку этого вооружения Объединенным Арабским Эмиратам, Саудовской Аравии и Азербайджану.

Грузия может только завидовать оборонному потенциалу Украины. У нас не было ничего, тогда как в Украине больше 120 военных заводов. Это шанс, который обязательно нужно использовать. Мы привезли сюда Резо Чарбадзе, который руководил нашим военним производством. Его встретили хорошо, с ним советуются, но воз и ныне там.

Я не теряю надежды, что Украина еще создаст свои уникальные вооружения. Например, мы все время упрашиваем американцев дать нам противотанковое оружие, в то время как Украина способна производить аналогичные противотанковые ракетные комплексы. Но заводам их никто не заказывает. Совершенно не понимаю, как такое возможно. Это просто преступление. Украина могла бы создать производство, которое стало бы источником экспорта и вернуло все инвестиции.

По большому счету, Украина сейчас не очень отличается от Грузии 2008 года. Путина бесшабашным человеком назвать нельзя. Он действует довольно рационально, прощупывая почву, прежде чем сделать следующий шаг. Он хорошо знает, как работает принцип «стерпится-слюбится» в международной политике. В глазах Запада жертва агрессии всегда в чем-то виновата. Тебя изнасиловали, но почему у тебя была такая короткая юбка?

Возьмите в качестве типичного примера случай с малазийским самолетом. Что говорят многие простые голландцы, не политики? Да, говорят, сбили россияне, но дело происходило в Украине, поэтому украинцы тоже виноваты. Это стиль европейцев. Зачем обвинять только одну сторону? Все виноваты, а раз так, то и делать ничего не надо. У нас в центре Гори погиб голландский журналист, попал под российские кассетные бомбы. Потом его ближайший друг написал: конечно, это были российские бомбы, Россия виновата, но дело происходило в Грузии, поэтому Грузия виновата тоже. И точно такая же логика в случае с самолетом. Думаю, что суда по самолету не будет, пока Россия не начнет разваливаться.

Россия напала на Крым, воспользовавшись двумя своими преимуществами. Во-первых, в Киеве не было до конца легитимного руководства. Во-вторых, Москва действовала очень быстро. Мировое сообщество поставили перед фактом. Западные лидеры, в том числе и американцы, призывали украинские власти ничего не предпринимать. Они знали, что у Украины нет сил, и исходили из логичного предположения, что любые действия могут привести к еще худшему результату.

Главный принцип администрации Обамы – никаких новых конфликтов, мы не Буш. Как сказал мне Байден в 2009 году в Мюнхене, во время российско-грузинской войны они на месте Буша действовали бы гораздо умнее: не высылали бы флот, не поднимали бы самолеты. На что я ответил, что тогда бы не сидел сейчас с ним на встрече, да и Грузии на карте могло не быть. Можно подумать, он ожидал, что я должен сильно обрадоваться его словам. А Байден гораздо больший ястреб, чем Обама.

[▪]

В результате войны 2008 пострадала не только Грузия. Россия не смогла выполнить большинство своих стратегических задач. Правительство осталось, Грузия продолжала развиваться, энергокоридоры функционировали. Евроинтеграция ускорилась, так как ответом Евросоюза на военное вторжение было создание программы «Восточного партнерства». Как сказал мне Баррозу, если ваше правительство продержится, мы вас будем интегрировать, и это будет проигрыш Путина, и мы хотим, чтобы Путин проиграл. Война была катастрофой и для абхазов и осетин.

После войны количество южных осетин сократилось с 35 000 до 15 000 человек. Остальные переехали в Россию или в другие части Грузии. Сейчас Южная Осетия – это просто российская военная база. Причем ее существование лишено стратегического смысла: она очень уязвима, так как связана с Россией только туннелем. Ущелье, соединяющее Цхинвали с туннелем, простреливается со всех сторон. Высоты вокруг него в руках Грузии. Не надо быть большим военным стратегом, чтобы понимать, что долго сидеть там не имеет смысла. Нужно или брать Тбилиси, или уходить.

Надежды абхазов на то, что они добьются международного признания и начнут быстро развиваться, не оправдались. Их независимость, кроме России, признали только Никарагуа, Венесуэла, Науру и Тувалу. Островное государство Вануату свое признание отозвало. Как только в Венесуэле поменяется правительство, оно тоже откажется от этого признания. А оно поменяется очень скоро.

Больших денег из Москвы Абхазия не получила, массового притока туристов нет. Россияне, которые отдыхали там до войны с Украиной, теперь поехали в Крым. В Сухуми, который до войны был двухсоттысячным городом, сейчас живет 50 000. Город в полном упадке. Заброшенные дома обросли тропическими растениями. Без интеграции с остальной Грузией им приходится туго.

В конце 1980-х в Абхазии жило по официальным данным 600 000 человек. На самом деле жило гораздо больше, просто многих не прописывали. Сейчас осталось тысяч сто – и это с учетом тридцатитысячного грузинского анклава в Гальском районе. В курортный сезон к ним добавляется еще несколько десятков тысяч, учитывая тех, кто приезжает принимать туристов. 230 километров побережья превращены в сплошную военную базу.

[ Фильм «Пять дней войны» с Энди Гарсия ]