[▪]

Саммит ГУАМ в Батуми, 2008 г.

Одним из главных наших успехов я считаю то, что мы превратили Грузию из незначительной периферийной страны в фактор мировой политики. В начале 2000-х мало кто в мире слышал о Грузии, а те, кто слышал, воспринимали ее как несостоявшееся государство. Мы должны были переломить это восприятие.

Мой предшественник пришел к власти в результате государственного переворота. Правительство, которое свергло Гамсахурдию, считало себя нелегитимным, Шеварднадзе им был нужен, чтобы себя легализовать. Расчет был на его связи с лидерами ведущих стран. И действительно, Шеварднадзе сразу получил поддержку Запада, что сыграло важную стабилизирующую роль.

В России Шеварднадзе был куда менее популярной фигурой. Ранний Ельцин заигрывал с лидерами других советских республик, он всячески поддерживал даже Гамсахурдию в борьбе против сепаратизма. А вот с Шеварднадзе у него были личные счеты. В борьбе Горбачева с Ельциным тот очень твердо поддержал Горбачева. «Я с первого дня очень не любил Шеварднадзе», – сказал мне Ельцин незадолго до своей смерти во время встречи в Астане. Это сыграло негативную роль, потому что Ельцин не помешал планам своего окружения, Грачёва и других, по Абхазии. Возможно, он даже их подталкивал – несмотря на то, что его министр иностранных дел, Андрей Козырев, был ультралибералом и во всем этом не участвовал.

Вторая заслуга Шеварднадзе была в том, что он вместе с Алиевым построил нефтепровод Баку – Тбилиси – Джейхан. Изначально это была инициатива азербайджанского лидера Гейдара Алиева, но то, что Шеварднадзе в это ввязался, было хорошо для Грузии. При нем у Грузии были хорошие отношения и с Азербайджаном, и с Арменией, но настоящая интеграция Кавказа, то есть тесный союз Грузии с Азербайджаном, сближение с Арменией, началась только после Революции роз.

Шеварднадзе просто излучал слабость, и Грузия при нем была, в принципе, несостоявшимся государством. Страна была в сложной ситуации. Когда начался второй конфликт в Чечне, Путин потребовал от Шеварднадзе пропустить российские войска через Грузию, чтобы с тыла дожать чеченцев. Шеварднадзе отказался, после чего Россия несколько раз бомбила территорию Грузии. Бомбили якобы боевиков, но гибли мирные граждане. Это была кампания террора со стороны Путина.

Шеварднадзе впервые декларативно провозгласил курс Грузии на вступление в НАТО. При нем, конечно, эту идею серьезно никто не воспринимал, – как и идею европейской интеграции Грузии.

Крупнейшая ошибка Шеварднадзе состояла, на мой взгляд, в том, что он подписал договоры с Москвой, признавшие присутствие российских миротворцев в Южной Осетии и Абхазии. Этим были заложены мины, которые взорвались в 2008 году. Россияне использовали эти соглашения как предлог для вторжения.

Революция роз дала нам огромную фору, потому что это была первая мирная революция, которая транслировалась в прямом эфире.

Вскоре после Революции роз министр обороны США Дональд Рамсфельд прилетел в Грузию, чтобы нас поддержать и встретиться с нами троими. Жвания тогда руководил правительством в должности государственного министра, Бурджанадзе – исполняла обязанности президента как глава парламента. Сразу после моего избрания мне позвонил Джордж Буш и пригласил в Белый дом. Позвонил Тони Блэр, позвонил генеральный секретарь ООН. Путин не звонил, но прислал свои поздравления. На инаугурацию приехал госсекретарь Колин Пауэлл, а из России – министр иностранных дел Иванов.

На первой своей инаугурации я сказал, что мы протягиваем руку дружбы России. В дальнейшем я говорил всем российским официальным лицам: у нас есть свои маленькие интересы, у вас свои большие интересы, и мы вполне можем сделать так, чтобы они друг другу не противоречили. Считалось, что Шеварднадзе очень испортил отношения с Москвой. Поэтому мой первый визит был не в Вашингтон, а в Берлин, чтобы Россия не очень обиделась. Берлин считался нейтральной площадкой.

В федеральном канцлере Шрёдере я видел лидера крупной западной страны с независимой внешней политикой. К своему удивлению, я обнаружил, что тот себя повел, как заурядный агент КГБ. В беседе с ним я был очень сдержан по поводу Путина – у меня были ожидания, что мне удастся наладить с ним отношения. Шрёдеру всё равно что-то не понравилось, потому что, когда мы ушли, он сказал, как я узнал из источника в его аппарате: «Этот наломает дров с Россией и создаст нам проблемы». Как я узнал из достоверных источников, он сразу снял трубку и доложил Путину о своих впечатлениях. Через десять дней ко мне пришел посол России в Грузии, Чхиквишвили, который, по-моему, искренне хотел, чтобы Грузия и Россия поладили. Он принес мне стенограмму нашего разговора со Шрёдером, скорее всего переданную самим канцлером. Некоторые мои высказывания в этой стенограмме были подчеркнуты. «Владимиру Владимировичу не до конца понравилось то, что вы сказали», – пояснил посол. Я видел, что он чувствует себя неловко. Таким способом Путин мне продемонстрировал свою всесильность: куда бы я ни ездил, он будет знать все. Так меня готовили к визиту в Москву.

Я прилетел в Москву обычным рейсом грузинской авиакомпании – сам этот факт освещался в России как большое событие. После официальной церемонии Путин повел меня в свой кабинет. «Большие советские партийные секретари имели большие кабинеты, и Ельцин тоже, а я перенес кабинет в другое помещение, намного меньше, но зато с более славной историей», – сказал он.

Оказалось, это был кремлевский кабинет Сталина.

Мы сняли пиджаки, галстуки, и Путин сказал: «Теперь давай поговорим». Он начал с рассказа о недавнем разговоре с лидером Литвы Адамкусом, который просил у него помощи с Игналинской АЭС. «Я ему не помогу, потому что он допускал много антироссийских высказываний и договаривался за моей спиной с американцами, – подытожил Путин. – Все должны знать, что со мной так себя вести нельзя – мы ничем не поможем». Это была первая басня, для морали.

Потом Путин рассказал, как почти подписал договор с президентом Молдовы Ворониным об урегулировании в Приднестровье и уже вылетал в Кишинев. Вдруг Воронину позвонил какой-то второй секретарь американского посольства и расстроил всю сделку. Унизительно для постсоветской страны, что какой-то второй секретарь вмешивается в ее дела, этого абсолютно нельзя допустить сказал Путин. С помощью этих историй он хотел мне показать, чего нельзя делать ни при каких обстоятельствах.

Мы говорили больше двух часов, а я все думал, кого же он мне напоминает. Он был очень дружелюбным, но одновременно угрожал, изучал, задавал наводящие вопросы. И уже под конец я вспомнил майора Петрова – особиста, который вел со мной точно такие же беседы, когда я служил в погранвойсках. Я думал, что у нас политические переговоры, а Путин говорил по схеме, которой его научили в КГБ. Он вел сеанс вербовки. Единственное отличие состояло в том, что майор Петров под конец всегда настаивал, чтобы я подписал какие-то бумаги, от чего я всегда отказывался. А этот на первый раз ничего подписывать не попросил.

После официального обеда я выступил в МГИМО перед очень любознательной аудиторией. По просьбе редактора «Эха Москвы» Алексея Венедиктова я проговорил несколько часов с оппозиционными журналистами где-то в квартире на Тверской. Они отнеслись ко мне с большой настороженностью, от которой веяло снобизмом. В любом случае это была очень положительная поездка.

Следующей остановкой был Вашингтон. Незадолго перед этим Джордж Буш прочитал книгу Натана Щаранского о демократии и был одержим идеей, что он должен экспортировать демократию по всему миру. Он решил, это его особая миссия, и мы очень кстати подвернулись ему под руку.

Это был насыщенный визит, у нас было четырнадцать-пятнадцать встреч в день. С госсекретарем Пауэллом мы прогулялись по Вашингтону. Перед университетом Джорджа Вашингтона, в котором я учился, я предложил Пауэллу купить хот-дог, а он за него заплатил. Все это снималось на камеру и выглядело очень симпатично.

Зато на встрече с директором ЦРУ, которая состоялась поздно вечером в конце второго дня, я практически спал. Он тоже был очень усталый, позже мне говорили, что это была встреча двух роботов: мы разговаривали друг с другом «на автомате», без малейшего интереса.

Перед встречей с Бушем меня проинструктировали, что говорить нужно про нефть и нефтепровод, потому что он из Хьюстона, работал в нефтяном бизнесе. Я так и поступил, но увидел, что Бушу скучновато. Но стоило мне где-то на пятой минуте разговора упомянуть про наши общие ценности и дело свободы, он моментально зажегся, у него загорелись глаза. С этого момента он резко включился в беседу. Оказалось, что нефтепровод Баку – Джейхан его лично не особенно волнует. Это уже потом я узнал, что этим интенсивно занимался вице-президент Чейни. Буша интересовали совершенно другие вещи, благодаря чему у нас сразу «возникла химия». После этого не проходило дня, чтобы он не приводил Грузию как пример правильного развития. Если мы оказывались вместе на международных встречах, американская служба протокола всегда настаивала, чтобы я сидел рядом со столом Буша. Он всегда подходил ко мне переговорить, так что первая позитивная реакция имела очень большое значение.

Добрые отношения с Бушем очень сильно нам аукнулись, когда к власти пришел Обама, но даже до Обамы против нас практически с самого начала ополчилась в 2004 The New York Times: редакция решила, что мы проект Буша, поверив путинской пропаганде, что Революция роз была организована Бушем и что вообще все мое правительство было его проектом. На самом деле американский посол был категорически против революции. Он до сих пор пишет против меня пасквили, называет меня ненормальным, бешеным. Не может себе простить, что допустил Революцию роз. Оттуда же растут ноги у идеи, будто нас создал Сорос. Я действительно был с ним знаком, он финансировал некоторые наши проекты – сначала связанные с судебной реформой, потом нашу молодежную организацию «Кмара», которая тоже участвовала в революции. Но когда революция реально разгорелась, он мне звонил и, видимо, с подачи госдепартамента просил все свернуть. Мол, есть риск больших эксцессов.

Аппарат Совета Национальной Безопасности активно нам противодействовал, пока Буш не увидел репортажи CNN про нашу революцию. Увиденное ему понравилось. Кстати, это очень похоже на то, как администрация Буша-старшего противилась распаду Советского Союза. Это важный нюанс для понимания наших отношений с Соединенными Штатами.

[▪]

Во внешнеполитической сфере мы запустили два важных процесса. Во-первых, очень резкое сближение с Азербайджаном – на уровне не просто президентов (Алиев-старший умер вскоре после нашей революции), а на уровне простых людей. Мы приложили большие усилия к тому, чтобы как можно энергичнее интегрировать этнических азербайджанцев и этнических армян в грузинскую жизнь.

Инициаторами второго процесса были президенты Польши и Литвы, Качиньский и Адамкус. Речь шла об объединении всего региона и поддержке Украины. Качиньскому принадлежала идея качать азербайджанскую нефть через трубопровод Одесса – Броды. Он также предлагал повысить энергетическую независимость региона, заместив продукцию «Газпрома» поставками сжиженного газа. У Адамкуса был соответствующий бесценный опыт. Он почти 30 лет работал в агентстве по охране окружающей среды, пик его карьеры пришелся на администрацию Рональда Рейгана. Это был самый успешный литовец в Соединенных Штатах. Во время Второй мировой войны он был партизаном, сражался с Красной армией. Словом, это был совершенно особый человек. Качиньский был крайним радикалом и в то же время очень общительным и дружелюбным.

В первый же месяц моего президентства у нас сложилась своеобразная «тройка», которая и начала подымать эти волны.

Естественно, Путин сразу истолковал эту активность как антироссийскую. Возвращение Аджарии в состав Грузии он тоже воспринял очень болезненно. Я позвонил ему после бегства Абашидзе, чтобы поблагодарить за помощь в разрешении конфликта (хоть это была скорее не помощь, а участие), но он меня резко прервал: «Михаил Николаевич, больше никаких подарков по Абхазии и Южной Осетии не будет». Он посчитал, что я его перехитрил, решив его руками свои проблемы. Попросту говоря, забрал у него территорию. А ведь за все время после распада СССР такого не бывало, чтобы у России забрали территорию, которую она контролировала. Это касается и Приднестровья, и Абхазии, и Южной Осетии, и Карабаха де-факто, а теперь и части украинской территории.

Оранжевая революция, видимо, еще больше убедила Путина в существовании антироссийского заговора и в том, что с этим надо что-то делать. И тогда он начал создавать нам проблемы.

После долгого перерыва возобновились перестрелки в Южной Осетии. А в феврале 2005 года на территории Северного Кавказа были одновременно взорваны два газопровода и линия электропередач, идущие в Грузию. Никто не взял на себя ответственность за диверсии, а российские СМИ сообщили, что в них подозревают неизвестную ранее террористическую группировку. Расстояние между местами диверсий превышало 600 км, причем была использована одна и та же взрывчатка – гексоген, находившийся на вооружении российского спецназа.

В разгар суровой зимы Грузия погрузилась во тьму и холод. Я немедленно прервал визит в Давос и вернулся на родину.

В городах выстроились очереди за керосином. Люди успели подзабыть, как выглядят электрогенераторы, ситуация стала катастрофической. Россияне говорили, что ремонтные работы ведутся, только почему-то велись они очень неспешно.

На помощь Грузии пришел Азербайджан. Несмотря на то, что там не было излишков газа и электроэнергии (эксплуатация месторождения Шах-Дениз началась только в 2006 году), Ильхам Алиев принял решение о веерных отключениях в Азербайджане и открыл поставку электроэнергии в Грузию. После моего звонка Алиеву с просьбой о помощи мне немедленно перезвонил министр энергетики Азербайджана, и через час в Грузии включилось электричество.

В обычных странах население вряд ли одобрило бы веерные отключения ради интернациональной помощи. Нам помогла специфическая политическая система Азербайджана и особо теплое отношение азербайджанцев к Грузии. А Ильхам Алиев проявил себя как стратег, и в этом он был похож на своего отца Гейдара Алиева. В любом случае этот эпизод очень укрепил отношения Грузии и Азербайджана.

С газом произошла удивительная история. По поручению президента Ахмадинеджада мне позвонил министр иностранных дел Ирана. Он сказал, что иранцы проверили построенный еще во времена шаха газопровод, который шел через Азербайджан в Грузию. После Иранской революции поставки газа по нему прекратились, считалось, что с тех пор он пришел в негодность. В общем, оказалось, что газопровод в порядке и Иран готов срочно начать поставки газа. На окончательную проверку исправности ушло 24 часа, после чего в Грузию пошел газ. Когда я спросил министра о расчетах за поставки, он ответил, что Иран готов поставлять в долг и вообще – потом разберемся. Иранского посла в Москве тут же вызвали в МИД и вручили ему странную ноту о вмешательстве во внутренние дела региона. Этим россияне себя, конечно, выдали.

Этот кризис научил нас тому, что полагаться на Россию нельзя. Грузия взяла курс на энергонезависимость. Даже когда нас бомбили в 2008 году, в Грузии ничего не отключалось. В этом не было смысла, потому что у нас были альтернативные источники энергии. Лишь 20 % потребляемого газа было российским, при этом мы были связаны линиями электропередачи со всеми соседними странами. На решение проблемы ушло всего три года.

В 2005 году произошел теракт в Гори, а в начале 2006-го мы задержали полковника ГРУ, который его организовал. У нас были все доказательства, что он к этому причастен: телефонные записи, показания свидетелей.

Мы не стали публично объявлять о задержании российского офицера, хотя у нас были стопроцентные доказательства его виновности. Американский посол Теффт настаивал на том, чтобы мы отпустили полковника без особого шума, аналогичные сигналы мы получали из Вашингтона. Мы так и сделали – отпустили и нигде не стали публиковать информацию об инциденте.

В марте 2006-го Россия ввела, по сути, эмбарго на импорт вина из Грузии. По их расчетам, в России продавалось около 120 млн бутылок грузинского вина. На самом деле, грузинские виноделы поставляли от силы 40 млн бутылок, все остальное было контрафактом. Москва исходила из неверных данных и переоценила свою способность причинить нам ущерб.

В июне я встречался с Путиным в Санкт-Петербурге. Когда наши журналисты оказались в буфете Константиновского дворца, им в качестве жеста доброй воли предложили хорошее грузинское вино. Разумеется, контрабандное. Как я слышал, вскорости на своем дне рождении угощал гостей грузинским вином и сам Путин.

В результате российского эмбарго грузинское вино, которое лично я не мог пить до 2005 года, считая его некачественным, стало намного лучше, а география его экспорта резко расширилась. После того как в результате переговоров по ВТО мы добились открытия российского рынка, его доля в экспорте грузинского вина больше никогда не превышала 40 %.

Когда Россия ввела эмбарго на минеральные воды, мы к этому уже были готовы и быстро переориентировались на другие рынки.

Осенью российская агентура резко активизировалась. У каждой из наших военных частей они выставили наблюдателей, которые демонстративно фотографировали въезжающие и выезжающие машины. Точно так же демонстративно они стали вербовать граждан для устройства массовых беспорядков. После некоторого выжидания мы всех арестовали. Причем сделали это публично, потому что история с российским подполковником ГРУ была не только не оценена Путиным, наоборот, он ее воспринял как признак нашей слабости.

Аресты вызвали истерику в России и раздражение на Западе. К нам приехал министр иностранных дел Бельгии Карл де Гюхт – Бельгия тогда председательствовала в ОБСЕ. Он настаивал на том, чтобы мы немедленно передали арестованных россиян Москве. Запад считал, что мы не вправе такими, с их точки зрения, провокациями омрачать его отношения с Россией. То, что у нас есть свои интересы, что у нас проблемы с безопасностью, их мало волновало. Главное – чтобы мы не возникали.

Европейцы были против того, чтобы мы оставались в зоне влияния России, но хотели, чтобы наша интеграция в Запад происходила безболезненно. Платить за это какую-то цену они были совершенно не готовы. В конце ноября 2006-го на саммите СНГ в Минске у меня состоялся разговор тет-а-тет с Путиным. Он специально меня вывел из общего зала и, когда мы оказались в отдельной комнате, без обиняков пригрозил нам войной, сказав, что устроит нам Северный Кипр. По словам Илларионова, который работал в Кремле до конца 2005 года, Путин начал активно готовиться к вторжению в Грузию.

Одновременно на нас были опробованы все методы того, что сейчас в мире называется «гибридной войной», и главный из них – создание пропагандистских клише. Так, уже в 2004 году на российском телевидении стали циркулировать заключения неких международных экспертов психиатрии, где меня признали «психопатом» – это старый советский метод, но в отличие от советского периода, тиражируемый в интернете и по многим телеканалам. Уже в 2005 году сняли и выпустили на НТВ эротический фильм про «секс» между мной и премьер-министром Юлией Тимошенко, и в целом массово тиражировали небылицы про мои «сексуальные приключения». Затем вбросили тему, гласившую, что, поскольку я выгляжу слишком энергичным и много работаю, значит, нюхаю кокаин. И хотя я в жизни не пробовал наркотики, эту тему все время продолжают поднимать. Причем начиналось все в российских источниках, а потом эти клише брали на вооружение наши грузинские оппоненты. Атаки коснулись и членов моей семьи. Поскольку Сандра начала работать медсестрой, то у «авторов» из ФСБ разыгралась фантазия на эту тему, и появилась новая история о том, что она у пациентов вырезает органы для трансплантации, и не только у них, но и устроила тайный цех в морге больницы. Позже эту историю приспособили к Украине. В новой серии сплетен Сандра вырезает органы у погибших солдат на Донбассе.

[▪]

Бухарестский саммит НАТО в апреле 2008 года должен был стать переломной точкой в истории грузинской дипломатии. На этом саммите решался вопрос, получат ли Украина и Грузия статус кандидатов на вступление в Североатлантический альянс.

В январе 2008 года я победил на досрочных президентских выборах, а в феврале по приглашению Буша прилетел в Вашингтон. Наша встреча была назначена на 10 утра, а в восемь мне позвонила Меркель.

Я познакомился с ней в 2006 году на Мюнхенской конференции по безопасности. Я сказал ей, что восхищаюсь тем, что она, выходец из ГДР, стала канцлером Германии, и считаю символичным, что мы встречаемся в Мюнхене, откуда вещало радио «Свобода», из которого мы получали всю информацию. Я не льстил, я действительно так думал. Меня поразила ее реакция: она вся внутренне сжалась. Разговоры об идеалах ее сразу насторожили. Потом она рассказала мне, что еще в студенческие годы побывала в Грузии, где с ней приключилось несколько неприятных историй. Она даже провела какое-то время в райотделе милиции «за нарушение визового режима». Тогда-то, как она мне сказала в Мюнхене, она поняла, что Грузия – хаотичная, коррумпированная страна, которая очень далека от Европы.

Обычно мы с Меркель говорим по-английски, но в тот раз она специально говорила со мной на немецком через грузинского переводчика. Смысл ее слов был такой: ты идешь в Белый дом, и я хочу тебя предупредить, что бы Буш вам ни пообещал, я не допущу, чтобы Грузия в Бухаресте получила членство в НАТО. Потом я узнал, что Меркель была даже готова к тому, чтобы членство в НАТО получила Украина, но не Грузия. Меркель придерживалась странной концепции, что Грузия – это не Европа. Американцы были с ней категорически не согласны и отказались разделять Украину и Грузию.

Когда я пересказал Бушу безапелляционную позицию Меркель, он не придал этому значения. Ты, говорит, занимайся другими делами и не волнуйся, а я займусь этой женщиной. Действительно, до 2008 года не было прецедентов, когда Германия или другая западная страна заблокировала решение США о расширении НАТО. Американцы знали, что Германия может пошуметь, Франция может пошуметь, они могут что-то потребовать взамен, но такого, чтоб намертво заблокировать решение, в истории Альянса никогда не было. Прецедент случился как раз в Бухаресте.

На саммите НАТО. Бухарест, 2008 г.

После встречи с Бушем в Москве проходил неформальный саммит СНГ. Главной международной темой было тогда признание независимости Косово, к которому склонялась Америка. У нас с Путиным состоялся 50-минутный разговор в Новоогарево. Все главное мы сказали друг другу в первые пять минут. Путин сразу заявил: ребята, тут ваши друзья-советники на Западе готовятся признать Косово, нам придется принять ответные меры. Вы, пожалуйста, расслабьтесь, вам будет немножко больно, но это не трагично. Вы должны понять, это не против вас – это реакция на ваших друзей. На это я моментально возразил, что мы хотим решать наши вопросы с Россией и не надо сюда впутывать третьи страны. Давайте говорить о том, что вас волнует. Если вы не хотите, чтобы мы вступили в НАТО, то дайте нам гарантию, что мы восстановим территориальную целостность – и мы не вступим в НАТО. Если вы не хотите, чтобы мы дружили с Америкой, предложите модель, как это можно сделать. На что Путин ответил, что поезд ушел, он с нами не торгуется. Он здесь не для того, чтобы менять нашу геополитическую ориентацию на наши территории, есть национальные интересы России.

Следующие 45 минут он расспрашивал нашего министра иностранных дел Григория Вашадзе, опытного винодела, как делается грузинское вино. Его очень интересовала эта технология, хотя в 2006 году он сам наложил эмбарго на поставку грузинского вина в Россию и вообще особым пристрастием к вину не отличался. Просто надо было поддерживать разговор, вот он и изображал интерес к грузинскому виноделию. А когда мы уже вставали, его последняя фраза была: «Ребята, ваши западные друзья обещают вам много хорошего, но никогда не выполняют, я не обещаю ничего хорошего, но всё, что говорю, выполняю». Это была моя последняя встреча с Путиным.

Я прилетел в Бухарест за два дня до начала саммита. Фонд Маршалла организовал неформальную встречу, которую я расценивал как генеральную репетицию. На ней стало очевидно, что немцы не намерены шутить и будут блокировать расширение Альянса. Главный внешнеполитический советник Меркель Кристофер Хойсген рассказывал журналистам в кулуарах ужасающие истории про то, как я в 2007 году танками размазывал людей по асфальту. Он, конечно, говорил неправду, лишь бы объяснить, почему ни в коем случае нельзя голосовать за Грузию.

Он и сейчас главный внешнеполитический советник Меркель.

Накануне саммита я ужинал с президентом Румынии Бэсеску. Он сказал мне, что дела не очень хороши, но был настроен сражаться. Главным сюрпризом стала не позиция Германии, а то, что ее поддержал президент Франции Саркози, который до этого клялся, что будет на нашей стороне. Бельгия и Голландия стали на сторону Германии, тогда как Италия, Великобритания и все страны Восточной Европы были на нашей стороне. Качиньский и Адамкус пригрозили заблокировать коммюнике саммита и вообще ничего не подписывать. Встреча лидеров Альянса затянулась глубоко за полночь, и стоял только один вопрос – Украина и Грузия.

В последний момент Меркель предложила собственную формулировку: «Грузия и Украина станут членами НАТО». Это была совершенно новая формулировка, ничего подобного в практике НАТО никогда не было, но остальные сочли это приемлемым. Если немцы подтверждают, что Украина и Грузия будут членами НАТО, то так тому и быть. Дальнейшее рассмотрение этого вопроса отложили на декабрь.

Из Бухареста мы поехали в Берлин к Меркель. Это была ни к чему не обязывающая встреча. Меркель убеждала меня в том, что будущее принадлежит не Путину, а Медведеву, что Медведев – независимый политик и вытеснит своего предшественника. Медведев, по мнению Меркель, – мягкий и добрый человек, с которым можно поддерживать хорошие отношения. Особым стратегическим видением эта немецкая администрация не отличалась.

А Буш полетел из Румынии в Сочи. Планировалось, что он прибудет туда сразу после саммита НАТО, чтобы успокоить Путина, после того как Грузия и Украина получат одобрение ПДЧ в Североатлантическом альянсе. После того как саммит принял половинчатое решение, Буш подошел ко мне и говорит: «Так, срочно! Ющенко высказывал журналистам недовольство, я сам слышал. Немедленно выйди и скажи им, что это дипломатический успех. И объясни Ющенко, чтобы больше таких вещей не говорил». Я все так и сделал, но перед этим попросил Буша: «Когда будете в Сочи, пожалуйста, не в личной беседе, а на публичной пресс-конференции, которая у вас обязательно будет, если будете стоять лицом к морю, покажите рукой налево и скажите: „В нескольких километрах начинается Грузия, и Америка поддерживает ее территориальную целостность“. Только одну фразу – она очень важна для нас, чтобы избежать войны».

Как я потом узнал от моих друзей, которые присутствовали на закрытой части встречи, Путин повел себя очень агрессивно и начал грозить войной в Грузии. Буш на это ничего не ответил и на пресс-конференции, вопреки данному мне обещанию, ничего не сказал. Я потом спросил у Конди Райс, почему Буш не стал ничего говорить публично в поддержку Грузии. «А зачем? – ответила она. – России наша позиция и так очень хорошо известна».

Саммит НАТО, на котором мы не получили того, к чему стремились, фактически дал Путину зеленый свет на вторжение в Грузию. Это был его ответ на независимость Косово, чтобы окончательно закрепить за собой постсоветское пространство.

Вскоре после войны французы заключили огромный контракт на поставку России «Мистралей», получили предоплату, и без лишних объяснений Саркози сразу забыл про договор, который сам гарантировал. Немцам было труднее, им требовались какие-то объяснения, почему они так поступают, они все-таки действуют по правилам. По их инициативе была создана комиссия Тальявини, исследовавшая причины российко-грузинской войны 2008 г. Все факты эта комиссия изложила более или менее правильно. Но в заключение она написала, что крупномасштабный конфликт начался после того, как грузины выстрелили первыми. Хотя перед этим в тексте сказано, что еще до этого российские регулярные войска вошли на территорию Грузии. То есть на нашу территорию зашла чужая армия, мы в ответ начали стрелять – и это было начало конфликта. Если бы мы не стали сопротивляться, а русские прошли в Тбилиси без единого выстрела, это бы войной вообще не считалось. По такой логике, и Гитлер, осуществивший аншлюс Австрии, и Путин, аннексировавший Крым, не агрессоры. После такого вывода комиссии немцы посчитали, что можно делать бизнес с Россией, потому что все понемножку виноваты.

Вообще, это традиционная российская концепция. Россия никогда не говорила, что она не виновата, Россия говорила, что виноваты все, и поэтому никому ничего не надо делать. Нечего вмешиваться в семейные драмы. Дескать, если муж бьет жену, жена тоже виновата, потому что как-то не так на него посмотрела.

В свое время Евгений Примаков, один из идеологов великодержавной внешней политики России, объяснял мне на чистейшем грузинском языке, что Грузия не должна полагаться на обещания Запада. «Запомните, что бы вы ни делали, Россия всегда найдет тысячи поводов договориться с Западом за ваш счет», – сказал Примаков.

Похожую циничную позицию занимал бывший противник Примакова в Холодной войне Киссинджер. В 2008 году он сказал кандидату в вице-президенты Саре Пейлин, что Грузия похожа на маленького начинающего игрока в покер, который приходит к столу больших игроков без карт в кармане. И хочет, чтобы ее посадили за стол. Естественно, она ничего не получит. То же самое Киссинджер сказал и мне: большие игроки всегда договариваются.

После войны США наложили негласное эмбарго на поставку оружия Грузии. Правда, мы и до этого почти не закупали американское оружие, если не считать винтовки М-16. Денег у нас было мало, поэтому в основном мы покупали вооружение в Украине.

Мы добились снятия эмбарго в результате принципиальной позиции по одному очень больному для администрации Обамы вопросу.

В 2010 году Россия форсировала переговоры по вступлению во Всемирную торговую организацию. В принципе, Запад был за то, чтобы Россия присоединилась к ВТО. Практически все страны дали добро, хотя у всех были свои проблемы. У американцев, например, были проблемы с курятиной. Но они договорились. Когда все договорились, обнаружилось, что единственная страна, которая не дает согласия на прием России, – это Грузия. Мы уже были членом ВТО, а для присоединения к организации нужно, чтобы с этим согласились все ее члены. Мы были не готовы принять страну, которая не признает наши международно признанные границы.

Все удивились, и нам было мягко сказано: давайте соглашайтесь, все уже согласились. На это мы сказали, что рады бы согласиться, но есть маленькая проблема. «Какая проблема? Быстро присылайте письмо, что вы согласны», – ответили нам. Мы сказали вежливо, что согласимся, но не раньше чем Россия признает международно признанные границы Грузии нашими торговыми границами. Тогда нам написала Хиллари Клинтон, на что мы ей аргументированно ответили. В Тбилиси прилетел заместитель госсекретаря Бёрнс, который предложил нам такой вариант: Грузия дает согласие, а россияне обещают, что благосклонно рассмотрят все наши проблемы. Мой ответ был простой: «Мы их уже хорошо изучили – ничему из того, что они заранее говорят, верить нельзя». Пока мы не увидим подписи России под документом, признающим наши границы, ничего не будет. Потом пришло письмо Обамы, которому мы опять ответили вежливым отказом.

Мы оказались очень несговорчивым партнером, потому что не могли поступиться своим главным интересом. Естественно, у администрации США это вызвало раздражение. А россияне всё это время считали, что это американская игра. Путин не мог поверить, что за его проблемами стоит Грузия, а не Вашингтон.

Когда переговоры зашли тупик, президент Швейцарии взяла на себя посредническую миссию и начала летать между Вашингтоном, Москвой и Тбилиси. Потом и американцы поняли, что мы не шутим, и активно подключились к переговорам с россиянами. В конце концов мы получили всё, что хотели.

При Буше я бывал с официальным визитом в Белом доме каждый год. Исключением стал 2005 год, когда он сам приезжал в Грузию. В 2009-м в Грузию приехал мой старый друг Байден – поддержать меня в сложной ситуации. Обама пригласил меня только в 2012-м, и только в ответ на то, что мы договорились с Россией. Это еще раз показывает, что если Буш рассматривал нас отдельно, то эти – только через призму России. И тем не менее саммит с Обамой был удивительно успешным.

С Джорджем Бушем младшим  в Овальном кабинете Белого дома.

Вашингтон, 2008 г.

[ Визит Буша ]

В результате нашей принципиальности мы получили четыре вещи.

Во-первых, американцы объявили, что будут продавать оружие грузинской армии, то есть фактически отменили свое эмбарго, дав тем самым зеленый свет всем другим поставщикам.

Во-вторых, Грузия начала с Америкой переговоры о введении режима свободной торговли. Это был огромный прорыв. Если бы наше правительство осталось, мы получили бы просто немыслимые торговые преференции, каких не имеет ни одна страна в Европе. Режим свободной торговли с Соединенными Штатами есть только у Иордании, Израиля, Египта, некоторых стран Латинской Америки и Южной Кореи. Это означало бы, что в Грузию вкладывали бы деньги, чтобы только попасть на американский рынок. Иорданскую экономику, в основном, только это и поддерживает.

И в-третьих, Россия была вынуждена признать наши границы. Никаких абхазских таможенников и пограничников: на международно признанной границе с Грузией Россия обязалась выставить частную компанию, нанятую швейцарцами, чтобы та контролировала потоки. Это был тот случай, когда Россия вообще забыла про своих так называемых союзников – Абхазию и «Южную Осетию». В нашем договоре они ни словом не упомянуты.

И последнее – Россия согласилась снять торговое эмбарго. И хотя Иванишвили приписал это себе, но на самом деле эмбарго было снято в результате наших договоренностей.

Думаю, кстати, что многие сотрудники администрации Обамы до сих пор не могут мне забыть, как я гнул нашу линию, отказываясь безоговорочно уступить. По отношению ко мне горький осадок остался, зато Грузия выиграла.

[▪]

Турция играет огромную роль в нашем регионе.

Мои личные отношения с турецким лидером сложились быстро. Эрдоган очень резкий, но очень конкретный. Когда мы вместе выехали на границу, я ему показал длинную очередь с турецкой стороны. Надо, мол, облегчать процедуры. В итоге мы упростили переход границы и таможенные правила. Торговля с Турцией выросла за годы моего президентства в 10 раз.

Эрдоган постоянно выигрывает выборы. Многие считают, что это из-за репрессий, из-за того, что он зажимает прессу. Это не совсем так, и это не совсем простая история. Эрдоган интересуется судьбой каждого маленького бизнеса и каждого маленького человека. Он звонил мне каждый раз, когда какой-нибудь турецкий ресторанчик имел проблемы в Грузии – а это происходило чуть ли не раз в неделю. Звонил каждый раз, когда наши пограничники задерживали турецких рыбаков за то, что те ловили рыбу в наших водах. Потом он стал звонить по поводу турецких заключенных, в том числе осужденных за убийство, и требовать, чтобы их передали в турецкие тюрьмы.

Я тоже мог звонить Эрдогану по любому мелкому поводу, когда были затронуты наши интересы, и он тоже брал трубку с удовольствием. Это были хорошие, тесные рабочие отношения.

Встреча с Р. Т. Эрдоганом, 2011 г.

У Эрдогана очень цепкая, просто феноменальная память. Я был очень удивлен, когда недавно с ним пересекся в Стамбуле и он спросил, а правда ли, что Леван Варшаломидзе, бывший руководитель правительства Аджарии, по-прежнему живет в двухкомнатной квартире, и справился о здоровье его мамы.

Я знаю многих турок, которые его на дух не переносят. В первую очередь это образованные классы Стамбула, Измира и других крупных городов. Возьмите такого выдающегося писателя и оппонента Эрдогана, как Орхан Памук. Больше всего мне нравится его роман «Музей невинности», потому что это точная картина не только турецкого, но и нашего грузинского общества. Стамбул, который он описывает, – это Тбилиси. Просто удивительно.

И в то же время я понимаю, почему Эрдогана до сих пор поддерживает большинство населения: при нем буквально на наших глазах Турция очень сильно изменилась в лучшую сторону.

Последний раз в официальном статусе я встречался с Эрдоганом в 2013 году. Он мне долго показывал, как он преобразует Стамбул: как он будет строить мост, туннель под Босфором, новую мечеть. Я ему показывал грузинские проекты, это продолжалось несколько часов. Потом он вывел меня на Босфор показывать строительство.

Затем я поехал в центр Стамбула, в кафе на бульваре Истикляль в районе площади Таксим. Я захаживал в этот район с начала 2000-х. В те времена Таксим был грязным, шумным местом, где в многочисленных забегаловках торговали одними кебабами и шаурмой. Меня тогда не покидало ощущение, что Турция гораздо более развита и богата, чем Грузия, но даже если мы достигнем такого уровня развития, ничего не меняя в нашей культуре, то все равно останемся просто грязным и шумным местом. Потому что Азия – это тупиковый путь развития, Азия всегда останется такой.

В 2013 году Таксим выглядел совершенно иначе. Чистые, вылизанные улицы – как в Швейцарии. Витрины кафе – как в Париже. И в этих европейского вида кофейнях сидят молодые, выглядящие по-западному турки, читают газеты, пьют кофе. Типичная парижская картина. Конечно, все это стало возможным благодаря реформам Эрдогана. Но одновременно я понял, что он создал мир, который его не приемлет.

Эрдоган еще долго будет играть серьезную роль в политике. Тем более что на Ближнем Востоке происходит перекраивание границ.

Прочных договоренностей с Россией у него быть не может – слишком разные интересы. Недавняя оттепель в отношениях – попытка спасти туристический сезон: в Турции очень многие пострадали из-за ограничений, введенных Москвой.

Турция – очень сильная страна. Думаю, она должна играть важную роль в региональном союзе, в который войдут Азербайджан, Грузия, Украина, Польша, страны Балтии. Хороший пример регионального сотрудничества – проект поставок туркменского газа через Азербайджан, Грузию и Турцию, который приобретает все более осязаемые черты, в том числе благодаря агрессивной внешней политике России.

Такое региональное объединение совершенно естественно, потому что наши страны имеют общие интересы. Качиньский этого почти достиг, просто в Украине пришел к власти Янукович.

Европа сегодня слаба. Мы не знаем, что будет в Америке. Если президентом станет Трамп, Америка надолго перестанет интересоваться делами нашего региона. В этом случае Европейский Союз будет думать только о себе. Я уверен, что в ближайшие месяцы политические лидеры Западной Европы попытаются достигнуть очень грязных договоренностей с Путиным. Единственный наш выход – не зацикливаться на том, что нам говорят в Париже или Берлине, а строить региональный союз.

Пока в Грузии не поменяется власть, она не сможет войти в это объединение. Поэтому грузинские выборы в октябре много решают и для Украины. После победы Национального движения Грузия из деструктивного фактора превратится в связующее звено. Она гораздо лучше понимает Турцию и Азербайджан, чем Украина, а это открывает перспективу содружества с Туркменией.

Украина должна искать общий язык с Турцией и брать на себя лидирующую роль в отношениях с Кавказом и Молдовой, а вместе с Польшей – в отношениях со странами Балтии. Из-за отсутствия настоящих реформ, из-за того, что экономика стагнирует, Украина – пока слабое звено такого союза. Но она сдержала Россию, и это ключевой фактор. Она должна быть и будет лидером этого региона.

Мы все время оглядываемся на Берлин и Париж, и это ошибка. Переговоры с этими столицами будут все менее плодотворными, а неприятных сюрпризов будет становиться все больше.

[▪]

После того как Россия признала независимость Абхазии и Южной Осетии, одним из главных направлений моей работы стала борьба за то, чтобы больше никто в мире не последовал примеру Москвы.

Российское руководство было уверено, что независимость Абхазии будет признана многими. Первой это сделала Никарагуа под руководством Даниэля Ортеги, союзника Кремля еще с советских времен. Россияне объявили, что еще 10–15 стран готовятся признать Абхазию. Нас это очень обеспокоило. Для маленькой страны международное право значит очень много.

Мы купили самолет, который без посадки мог летать куда угодно. Он предназначался в первую очередь для привлечения инвестиций, но очень пригодился для проведения нашей «политики непризнания». Я начал летать во все «страны риска», чтобы с ними подружиться.

Главной угрозой была Южная Америка. Венесуэльский президент Уго Чавес, близкий союзник России, пользовался большим авторитетом на континенте. Он признал независимость Абхазии вскоре после Ортеги. Друзья Чавеса правили в Бразилии, Аргентине, Эквадоре и других небольших странах. Надо лететь, решил я и начал вспоминать свой испанский. Латиноамериканцы воспринимают почти как оскорбление, если с ними говоришь по-английски.

Первым делом мы отправились в Колумбию на инаугурацию президента Сантоса. Это было весной 2010 года. Через Вашингтон я подружился с прежним президентом Урибе. Нас с ним очень часто сравнивают – он очень серьезно снизил уровень преступности в своей стране и провел радикальные реформы. На инаугурацию приехало много лидеров соседних стран, так что я воспользовался возможностью познакомиться с ними.

Год спустя президентом Перу стал Ольянта Умала, открыто выражавший почти коммунистические взгляды. Он был автором внесенной в конгресс резолюции о признании Южной Осетии и Абхазии. Его брат занимался бизнесом в России.

В случае с Умалой мне помог президент Чили Себастьян Пиньера – очень приятный, умный человек. Мы с ним случайно познакомились. В Риме проходил какой-то саммит, я сидел в уличном кафе, а Пиньера ехал мимо. Он остановил свой кортеж, подошел ко мне и говорит: «Давно хотел с тобой познакомиться, можно к тебе подсесть?» Мы проговорили три часа. Потом я узнал из новостных лент, что сразу после избрания Умала встречается с Пиньерой. Я позвонил чилийскому президенту как раз во время обеда с просьбой повлиять на Умалу. Через час Пиньера мне перезванивает: «Думаю, я его убедил, но хорошо бы тебе съездить к нему на инаугурацию». Я так и поступил.

С Умалой у нас сложились отношения с первой встречи. Он попросил меня остаться на их национальный праздник. Получилась забавная ситуация: парад перуанской армии принимали два президента – Умала и я. Потом Умала сдвинулся вправо, пересмотрел свои левацкие взгляды. С Россией у него так ничего и не сложилось. Через год мы подарили перуанской армии два бронетранспортера грузинского производства, за что они были очень признательны.

Я побывал на инаугурации президента Эквадора, нашел общий язык с президентом Боливии, несмотря на то, что он исповедовал крайне левацкие взгляды.

С остальными странами больше всего нам помогли кубинцы. Я послал в Гавану министра иностранных дел, он встретился с Раулем Кастро. Кубинцы собрали у себя всех лидеров островных государств, и министр иностранных дел Кубы сказал: «Я знаю, что венесуэльцы убеждают вас признать Абхазию. Мы очень уважаем Венесуэлу, мы очень уважаем Россию. Но тут вопрос не в геополитических приоритетах, а в уважении международного права. Куба всегда уважала международное право, призываем каждого уважать международное право и территориальную целостность Грузии».

Мы получали помощь с неожиданной стороны, поскольку были гораздо более открыты, чем Россия.

Американцы несколько нервничали по этому поводу, но я решил и на этот раз исходить из прагматических соображений, потому что там, где не могли работать американцы, могли работать кубинцы.

Американцы, конечно, тоже нам очень помогли. Хиллари Клинтон позвонила президенту Доминиканской республики. Это полностью проамериканская страна, но президент носился с идеей признать Абхазию, потому что, скорее всего, россияне ему что-то пообещали. Я позвонил Хиллари, она перезвонила ему и, по ее словам, на него накричала. Разговор возымел действие. Потом я встретил президента Доминиканской республики в Вашингтоне, он ко мне сразу подошел и сказал: «Вы все не так поняли, мы не собирались ничего признавать, зачем было сюда впутывать Хиллари?» Клинтон рассказала мне, что россияне обещали доминиканцам много туристов. «А то, что в Америке живет миллион доминиканцев, это ничего? – спросила она доминиканского президента. – Разве вы не должны учитывать нашу точку зрения?»

Потом мы начали работать с островными государствами Тихого океана. Россияне получили признание от Науру (остров с населением 10 000 человек) и от Вануату. Я попросил премьер-министра Австралии срочно помочь, и через некоторое время австралийцы, используя свое влияние, через Верховный суд сменили правительство Вануату. Новый премьер-министр отменил решение о признании Абхазии. Но через некоторое время старое правительство вернулось, выиграв выборы, и опять признало Абхазию. Мы снова поработали с австралийцами, и через год на досрочных выборах победила оппозиция. Первое, что она сделала, – отменила признание Абхазии. В Бангкоке, где я был по приглашению таиландского правительства, мы встретились с премьер-министром Вануату. Первое, о чем он попросил, – это сообщить австралийцам, что наш вопрос снят, иначе они доставят ему большие неприятности. В Вануату не без нашего участия дважды сменилось правительство.

Потом была история с Тувалу. Тувалу – это государство с 12 000 жителей, которое тонет из-за поднятия уровня мирового океана. У Тувалу есть единственное международное представительство – в ООН в Нью-Йорке. Однажды представитель Тувалу подошел к нашему послу в ООН и сообщил ему очень плохую новость: Лавров послал самолет за их премьер-министром. Он хочет, чтобы премьер признал Абхазию, сделайте что-нибудь. Россияне доставили премьера в Сочи, а оттуда – в Сухуми, где он подписал акт признания Абхазии. Мне говорили, что Лавров передал ему два миллиона долларов «кэшем» в чемодане прямо в Нью-Йорке.

Мы перехватили этого премьер-министра в коридорах ООН и отвели его в отдельную комнату. Наш министр иностранных дел наклонился к нему и спросил: «Сэр, это правда, что вы летали в Сухуми?» Он говорит: «Да-да, правда» и улыбается. «Это правда, что вы признали их независимость?» Тот еще больше заулыбался. Тогда министр намотал его галстук на кулак и стал душить со словами: «Сэр, вы допустили очень большую ошибку». Вместе с министром экономики Вероникой Кобалией мне пришлось их разнимать. Так делается мировая дипломатия.

Это было большое сражение. Мы показали всему миру, как маленькая страна может бороться за свои интересы. Наши дипломаты научились разбираться в нюансах политики далеких островных государств. Мы стали делать свою международную политику.

Мы оснастили компьютерами несколько десятков школ в Суринаме. Для такой бедной страны, как Суринам, это очень важно. Президент Суринама пригласил нас на инаугурацию, на которую приехали несколько лидеров ближайших государств Карибского бассейна. Потом мы приняли техническое участие в строительстве аэропорта на одном из карибских островов.

Австралийцы предупредили меня, что с правительством Фиджи невозможно иметь дело, оно обязательно признает Абхазию. Оказалось – милейшие люди. Я подружился с министром иностранных дел Фиджи Иноке Кубуаболой, он был у меня на винограднике, гостил у нас три дня и все время жаловался на империализм австралийцев: мол, вам тяжело с русскими, а нам – с австралийцами. Конечно, про себя я не мог не улыбнуться при этом сравнении. Позже Кубуабола собрал для меня в ООН всех министров иностранных дел Океании, кроме Тувалу и Науру. У нас состоялась очень милая двухчасовая беседа: мы рассказали им про положение дел в Грузии и предложили пакет помощи по оснащению школ грузинскими компьютерами. Передали символические подарки и на этом разошлись. После этого успехи России в регионе закончились.

Россия добилась признания Абхазии от Тувалу, Науру, Никарагуа и Венесуэлы. На этом все остановилось – страны Африки они не смогли убедить.

В Африке антироссийские настроения очень сильны. Я убедился в этом на саммите Франкофонии в Швейцарии, в котором участвовало большинство африканских лидеров. Интересная деталь: даже на саммите Франкофонии руководители африканских стран, оказываясь не на публике, говорят друг с другом по-английски.

Многие представители африканской элиты учились в Советском Союзе. У них остались об этом времени не очень хорошие воспоминания. В СССР был широко распространен расизм. Я помню, что практически все советские студенты в киевском университете были расистами. У нас на курсе было девяносто африканцев. Со стыдом вспоминаю, что тоже был заражен этим. Мы относились к африканцам как к людям второго сорта.

У нынешних лидеров Африки нет никакой ностальгии по России. Для них Россия связана с расизмом, с унижением. Желая поддержать своих африканских союзников, СССР открыл для них свои университеты, но сделал только хуже: африканцы увидели, как выглядит коммунизм, столкнулись не только с высокомерием в отношении к малым народам, но и с крайним расизмом, который процветает во многих постсоветских странах, и особенно в России.

Африканцы очень чувствительны к вопросу границ. Границы, оставшиеся на континенте от колонизаторов, настолько искусственные, что их очень легко пересмотреть. Лавров дважды специально ездил в Африку, привозил много подарков, чтоб добиться признания, но потерпел полное фиаско.

В Средней Азии важную поддержку нам оказал Китай. С подачи Пекина президент Казахстана Назарбаев собрал лидеров стран Центральной Азии и сказал: «Если кто-то будет подумывать о признании, отправляйте всех к нам, мы объясним, почему не надо этого делать». А если этого будет мало, поедете к китайцам, они вам объяснят, что к чему. То есть китайцы сыграли свою роль через Казахстан.

Больше всего в деле признания Абхазии Россия рассчитывала на Беларусь. Тувалу, Никарагуа – это все символические жесты. Беларусь – это куда серьезнее, это постсоветская страна, имеющая тесные отношения с Россией.

Сначала мы пробовали воздействовать на Беларусь через европейцев. Американцы разговаривать с Минском отказались – мол, не о чем с ним говорить. Солана попробовал говорить с Беларусью и передал, что, похоже, признают. Потом туда поехал министр иностранных дел Словакии Мирослав Лайчак – тот же результат.

Я несколько раз посылал в Минск наших дипломатов, трижды летал туда сам, но окончательного ответа не добился. Тогда я полетел в Крым на день рождения Януковича. Меня на этом мероприятии больше всего интересовал Лукашенко. Мы проговорили с ним несколько часов, в итоге он сказал мне следующее: «Кто бы что вам ни говорил, я подтверждаю свою позицию – мы не признаем эти территории».

Для Лукашенко это было трудное решение. Россия оказывала на него огромный нажим, обещая влить два миллиарда долларов в белорусскую экономику, которая переживала кризис. В случае непризнания Москва угрожала создать кучу проблем.

Конечно в Беларуси большие проблемы с демократией и я не склонен закрывать на это глаза. В то же время я ценю тот факт, что белорусский лидер не из тех, кто пляшет под чужую дудку. Не только в политике, но и в общении. Помню, как в 2006 году мы встретились на саммите стран СНГ, откуда я должен был лететь в Лондон. Дело было вскоре после отравления Александра Литвиненко. На тот момент считалось, что его отравили полонием, добавленным в суши. Только потом выяснилось, что яд был в чае.

Идет банкет. Лукашенко сидит слева от Путина, я – справа. Лукашенко начинает шутить: «Миша, ты отсюда летишь в Лондон, я тебе очень не советую в Лондоне что-либо вообще трогать, особенно не ешь ни в коем случае суши. На тебе рыбу, чтобы тебе там не хотелось кушать. И вообще, безопасней всего есть с тарелки возле Владимира Владимировича. Так нас точно никто не отравит».

Берет тарелку, что стояла в непосредственной близости от Путина, передает мне, а потом еще минут пять изгаляется на эту тему. Вдруг Путин в сердцах бросает вилку и заявляет, что не травил он этого Литвиненко, кому он нужен? (Хотя никто Литвиненко не упоминал.) Литвиненко, по словам Путина, стерег в России тюрьмы, зачем его убивать?

На воре и шапка горит.

Мы глобально противостояли России, основываясь на принципах международного права. Больше всего, кстати, нам помогали немцы. Они очень ревностно относятся к соблюдению правил. Там, где француз скажет: «какая разница», немцы будут очень скрупулезны. Кроме того, очень болезненным для них оказался сам факт прямой агрессии России.

В этом вопросе немцы с Евросоюзом были очень эффективны. У ЕС есть программы помощи, которыми тогда руководил комиссар из Латвии. Он очень четко дал понять, что ни одна страна, признавшая Абхазию и Южную Осетию, никакой помощи не получит.