[▪]

Мы пришли к власти, чтобы изменить страну. Это могла сделать только команда единомышленников с общими представлениями о допустимом и недопустимом.

У всех перед глазами был пример Шеварднадзе – квинтэссенция коррупции и кумовства. Все командные высоты были заняты его родственниками, старыми друзьями, подельниками…

Для меня было принципиально важно, чтобы моя семья не была связана с бизнесом. За годы президентства бóльшая часть родственников перестала со мной разговаривать. У нас были семейные и околосемейные драмы, потому что некоторые родственники считали, что я обязан им помогать. Получилось как раз наоборот.

Один мой близкий родственник возглавлял профсоюзы Грузии и, естественно, помогал мне перед Революцией роз. А что такое профсоюзы? Цехá для делания денег. У них было огромное количество зданий, которые они продавали, сдавали в аренду. Частью денег они делились с правительством и правоохранителями. Ровно то же самое происходит сейчас в Украине. Мы национализировали все имущество профсоюзов. Родственник был в истерике, его жена к нам бегала, упрекала: как вам не стыдно, вы оставляете его без дохода, семья будет умирать с голоду.

Практически все медицинские учреждения в Грузии были приватизированы, кроме бальнеологического центра, который возглавлял мой отец. Во многих случаях приватизация проходила в пользу руководителей или трудовых коллективов, а я не мог допустить, чтобы отец что-то приватизировал. Я очень строго всех предупредил, чтобы это учреждение не приватизировали. Естественно, отец тоже был недоволен. Он до сих пор работает директором этого центра, а новое правительство не разрешало ничего приватизировать.

У брата была юридическая фирма. Однажды я узнал, что он выиграл процесс в Верховном суде. Я моментально вызвал министра внутренних дел, прокурора и в их присутствии пригрозил брату, что у него будут крупные-крупные неприятности, если он немедленно не прикроет свою фирму. Ему пришлось так и сделать.

Хорошо, что хотя бы со стороны жены у меня не было родственников в Грузии. Но и тут не обошлось без курьеза. В Тбилиси практически не оставалось общественного транспорта. Денег в казне тоже не было, поэтому мэрия закупила за бесценок старые автобусы в Голландии. Через несколько лет они вышли из строя, мы даже пожалели, что их купили, но на тот момент это было очень здорово, так как в столице наконец появился общественный транспорт. И, естественно, все сказали, что раз автобусы голландские, то их завезла моя жена-голландка. Их прозвали «автобусами Сандры». Никто не мог представить, что бывает иначе.

Я бдительно следил за тем, чтобы никто из моих одноклассников, однокурсников, друзей детства не достиг больших успехов. Речь даже не о том, что они не должны были использовать знакомство со мной к своей выгоде. Родственник, достигший успеха в период твоего президентства, – уже коррупция. Я всех предупреждал, что это наказуемо. Однажды брат пожаловался, что он звонит разным министрам, а те не берут трубку. Что за дела, говорит, я давно их всех знаю, а ни один трубку не берет. Избегают встречи. А я: «Кто ты такой, чтобы они с тобой встречались?». «Ну, я старый знакомый». – «И что? Они министры, служат стране. При чем тут ты, с чего это вдруг ты им звонишь?»

Когда я стал президентом, ко мне стали приходить с разными просьбами. У меня на такие вещи аллергия. Я сразу же понимал, что просителей ни в коем случае нельзя приближать к себе.

Самый первый принцип, когда реформируешь страну, – люди должны чувствовать что их слы-шат, что власть не загораживается от них шеренгой родственников, соседей, одноклассников. Это первый принцип государственного строительства.

Все, кого мы привлекли к работе, были абсолютно разными людьми. Я родился и вырос в Тбилиси в интеллигентной семье, но большинство нашей команды происходило из пригорода или других регионов. Мы не учились в одной школе или одном институте. Наша команда была меритократической. Люди «сделали себя сами» и не тянули массово во власть родственников и знакомых. Кумовство в нашей среде очень не поощрялось. Тех, кто нарушал наши правила, строго наказывали.

Отца моего соратника Гоги Хачидзе арестовали за то, что тот воровал трубы для орошения. Наша сила была в том, что мы пошли на огласку, делали все прозрачно и не прикрывали преступления.

Придя к власти, мы упразднили депутатскую неприкосновенность. Несколько членов парламента были в дальнейшем арестованы. В основном они принадлежали к нашей партии – мы, в отличие от остальных, никогда не покрывали преступников. Член нашей фракции, мой близкий соратник Гецадзе был взят с поличным, когда вымогал деньги у бизнесмена. Его арестовали, и, несмотря на заслуги перед революцией, никаких поблажек ему не сделали.

Ираклий Окруашвили был моим ближайшим соратником и другом. Он работал моим заместителем, когда я был министром юстиции, потом стал одним из лидеров революции. Я комфортно с ним себя чувствовал и очень ему доверял.

После революции Окруашвили работал генпрокурором, министром внутренних дел, министром обороны.

В какой-то момент появилась информация, что он начал «делать деньги». Он ведь был коммерческим юристом и, разумеется, не бедным человеком. В Тбилисском горсовете он сумел сдержаться, но соблазны росли, и он начал вести себя очень обособленно.

Все видели это, поэтому тоже начали его избегать. Я оставался единственным, кто с ним еще разговаривал. Прокуратура начала расследование по делу руководителя телекоммуникационного регулятора, который был близок к Окруашвили и вместе с ним прокручивал махинации. В какой-то момент они стали переводить миллионы долларов за границу. А я в это время летел в Америку с официальным визитом. Связи с моим самолетом не было. И когда я приземлился, мне сообщили, что Окруашвили арестован. Если бы меня спросили, я бы сказал то же самое – арестовать. В противном случае мы не смогли бы остановить перевод денег через его юрфирму. Система сработала автоматически.

При новой власти в Грузию снова вернулось кумовство. В мэры, руководители районов, депутаты все чаще выбиваются однокашники или односельчане Иванишвили. Люди Иванишвили, а особенно его двоюродный брат Уча, присутствуют во всех сферах. Произошло частичное восстановление феодальных порядков. Иванишвили ведет себя как классический феодал. Недавно он попытался присоединить к своему дому землю ботанического сада. Это вызвало очень большое возмущение.

В Украине пройдет глубокое очищение, так как здесь очень легко выйти на коррупционные связи. Это вопрос ближайших пары лет. У нас уже есть хорошее антикоррупционное законодательство, у нас очень открытое демократическое общество – долго сосуществовать с ужасной украинской коррупцией они не смогут. Тут уж кто кого.

Посмотрите, что происходит у соседей. В Молдове посадили на девять лет бывшего премьера Филата (тоже, кстати, моего друга). В Румынии посадили и бывшего премьер-министра, и мэра Бухареста, и многих министров. На очереди еще один премьер. В Украине будет то же самое. Единственное, что в Грузии мы пошли по более легкому варианту, мы реально почти никого не посадили. В Украине посадят очень многих.

[▪]

После революции мы с Жванией решили объединить наши партии.

У меня к тому времени выработалась аллергия на старые кадры. Все, кто не пошел за революцией, стали маргиналами. Люди их отождествляли со старой системой. Большинство так и не смогли вернуться в политику. Часть из них потом реанимировал Иванишвили, потому что у него не было своих «говорящих голов». Думаю, то же самое произойдет в Украине. Нынешняя власть просто сорвется, она себя полностью дискредитировала. В какой-то момент что-то произойдет и всех снесут…

Мы все искали новых людей. Хотя подбором кадров для правительства занимался в основном Жвания, ситуации «мой человек, твой человек» не возникало. Кого находили, того и брали. Например, министром экономики мы взяли 25-летнего выпускника Гарварда Гиоргия Чоговадзе, который до этого работал в инвестиционной компании. Министром энергетики стал 26-летний Николоз Гилаури, у которого тоже было хорошее западное образование.

В Лондоне мне порекомендовали девушку, которая прекрасно разбирается в искусстве, говорит на нескольких языках и при этом знает многих сильных мира сего. Ее звали Ната Канчели. Мне потребовалось 15 минут, чтобы договориться с ней о том, что она будет работать моей помощницей. Вот так мы набирали команду.

Все были молодые и выглядели хорошо. Один американский журналист сравнил нас с командой из «11 друзей Оушена».

Министром финансов стал Зураб Ногаидели – правая рука Жвании.

Первые месяцы министры постоянно менялись. Они не очень задерживались на одном месте. Наш с Жванией близкий друг Гиорги Барамидзе был назначен министром внутренних дел, а после этого – министром обороны. Моя правая рука Зураб Адеишвили поработал несколько месяцев министром юстиции, после чего возглавил министерство госбезопасности. Вано Мерабишвили успел побывать секретарем Совета Национальной Безопасности и министром госбезопасности, пока в конце 2004 года его не назначили министром внутренних дел. Пост министра иностранных дел в первые два года после нашего прихода к власти последовательно занимали бывший советник Шеварднадзе и близкий друг Жвании Тедо Джапаридзе, бывший посол Франции в Грузии Саломе Зурабишвили и, наконец, Гела Бежуашвили, который не состоял ни в одной партии.

Пригласить Каху Бендукидзе в министры экономики было моей идеей. Я познакомился с ним во время своего первого визита в Москву, где мне организовали встречу с представителями крупного бизнеса, на которой были Дерипаска, Вексельберг, Фридман и другие. В конце весны российские бизнесмены прилетели с ответным визитом в Грузию. У меня состоялся разговор с Бендукидзе, после чего я спросил у Жвании, не пригласить ли его к нам министром экономики. Жвания ответил: «Давай попробуем». Через полчаса он мне перезвонил и сказал, что Бендукидзе согласился.

Я как президент был главой исполнительной власти, поэтому имел право проводить заседания правительства. Делал я это крайне редко, а в последние годы полностью отдал бразды правления премьеру. Первое заседание мы проводили вместе с Жванией. Тот хотел показать, что он тоже главный и поставил во главе узкого стола два маленьких стула. «Ты что, не видишь, – спрашиваю я Жванию, – что мы за этим столом не помещаемся? Убери свой стул, я сам буду вести заседание». Если не считать этой детской состязательности, у нас были очень партнерские отношения.

Я терпеть не могу долго совещаться. Таких долгих совещаний, как в Украине, в Грузии в принципе не могло быть. Если заседание правительства не заканчивается за час, эффективным оно быть не может. Значит и решения будут неэффективными. Прозаседавшееся правительство, которое не может управлять страной.

Жвания был очень близок к Патаркацишвили. Тот поддержал его и Бурджанадзе на выборах 2003 года, выдав им на кампанию пять миллионов долларов, для сравнения: вся парламентская кампания «Национального движения» обошлась нам в 10 раз меньше. Тесное общение премьера с Патаркацишвили продолжалось и после революции. Проблема была в том, что интересы Патаркацишвили в корне противоречили интересам государства – как интересы любого олигарха в любой стране. Патаркацишвили имел несколько миллиардов, а Грузия была нищей страной. Он контролировал медиа, платил зарплату многим людям.

Время от времени мне приходилось останавливать Жванию, когда тот собирался отдать какие-то активы Патаркацишвили бесплатно, а мы хотели продать по максимально высокой цене.

В этом мне очень помог Бендукидзе. По российским меркам он был не очень успешен, хотя его и считали крупным бизнесменом. После смерти у него обнаружилось всего двести с чем-то миллионов долларов. Его имя гремело в России, с ним общались президенты, но деньги как таковые Каху не интересовали.

У Патаркацишвили практически не было бизнеса в Грузии, все деньги он заработал в России. Просто он хотел владеть Грузией. Он приватизировал дворец бракосочетаний, возвышавшийся над центром Тбилиси, и сделал его своим жилищем – не представляю, как там вообще можно было жить.

Патаркацишвили вырос в крайней бедности. В больших залах своего дворца он выстроил точную модель своего старого тбилисского двора и устроил там ресторан. Трехэтажная модель с фасадами, балконами. Во дворе на табуретке сидела восковая фигура его отца, подписанная «Сапожник Патаркацишвили». В этом дворе он всегда угощал гостей. Хозяин нажимал на кнопку, гремел гром, сверкала молния, шел дождь. Он вообще был странноватым.

После моего избрания президентом Жвания привез меня к Патаркацишвили. Ждать нас заставили минут тридцать. Охрану пришлось оставить у входа. Он нас встретил такими словами: «Я очень не доволен результатами выборов. Я такого не ожидал. Начудили вы тут, у меня были совсем другие планы. Хочешь, чтобы я тебе помогал? Мне нужны гарантии». «А какие гарантии тебе нужны?», – спрашиваю. «Например, – говорит он, – когда Березовский финансировал Лебедя, мы заставили его заняться сексом с мальчиками и сняли это на видео. Это наши гарантии». Думаю, он врал, но разговаривал со мной бесцеремонно.

Я сказал что-то резкое ему в ответ. Жвания прибежал нас мирить. У нас было еще несколько застолий в его дворце – и я точно знал, что все это записывается. На кадрах, которые он потом выдал в эфир, чтобы показать, что у нас с ним были общие дела, я просто много ем – мне совершенно не хотелось там разговаривать.

Бендукидзе с самого начала все время возражал Патаркацишвили, не давал ему развернуться, и однажды Патаркацишвили на него наорал. Мол, если ты мне не продашь – речь, кажется, шла о Чиатурском марганцевом месторождении, то завтра же «Имеди» покажет, что ты изнасиловал мальчика. Эта тема мальчиков у него всегда откуда-то возникала… Бендукидзе в своем стиле послал его подальше.

Бурджанадзе очень от нас отличалась. У нее были другие представления о жизни, и вокруг нас все втихаря смеялись над ее шубами, бриллиантами. Ее вход и выход всегда был ритуалом. А у нас никто этого не любил. Она оказалась абсолютно чуждой нам по ценостям и представлениям. Конечно, это ее раздражало.

Единственным компромиссом по отношению к ней было то, что ее мужа назначили руководителем погранвойск. Он был коррумпированным, и это была единственная служба, которую мы не могли реформировать, пока не убрали Бурджанадзе. Пограничники до 2008 года брали взятки. Она горой стояла за своего мужа. Это было платой за то, чтобы она сохраняла лояльность и не блокировала парламент.

К концу 2004 года у нас с Жванией сложилось идеальное взаимодействие. Мы понимали друг друга с полуслова. Он полностью свыкся с тем, что он второй человек в стране. И у нас обоих был конфликт с Бурджанадзе.

Я общался с Жванией практически каждые полчаса. Я очень зависел от него психологически, эмоционально.

Последний раз мы виделись вечером 3 февраля 2005 года. Он был в прекрасном настроении. Через час после встречи он сказал мне, что у него разболелась голова и ему нужно уехать. Я не очень поверил в его мигрень, потому что видел его незадолго до этого, но не стал его задерживать.

В ту ночь я долго не ложился, потому что собирался посмотреть по телевизору ежегодное обращение Буша к Конгрессу. Мы жили тогда в трехкомнатной квартире возле парламента. В начале четвертого мне позвонил в дверь охранник и дал телефон. Высветился номер Жвании. Я взял трубку: «Да, Зурико». «Это не Зураб, это Коба Харшиладзе». Коба Харшиладзе был его охранником. Он три раза повторил: «Батоно Зураба нет в живых и очень неловкая ситуация», – честно говоря, я долго не мог понять его слов.

Все произошло на квартире, которую Жвания снимал для личных встреч. Он отпустил охрану, которая работала в эту смену, и поехал с Кобой, которому больше доверял. Обычно Коба оставлял Жванию в квартире и потом забирал в назначенное время. На этот раз охранник начал звонить в квартиру, но ему никто не ответил. Это был бельэтаж, поэтому он заглянул в окно с улицы, увидел, что все плохо – Жвания и Рауль Юсупов не подавали признаков жизни, – руками вырвал решетку, разбил окно и залез в квартиру.

Я пришел в себя, попросил ничего не трогать и позвонил министру внутренних дел и генеральному прокурору, чтобы они срочно выехали на место.

Жену Зураба привезли в эту квартиру, она посмотрела на ситуацию и, как говорят, ни слова не сказав, повернулась и вышла. Потом позвонил патриарх и сказал: «Мне сообщили. Он был там, где его не должно было быть».

Я был в полнейшем шоке. Мы с Зурабом знали друг друга больше 15 лет, были не просто единомышленниками, а близкими друзьями. Многочисленными сплетнями про него я не интересовался и вообще научился на такие сплетни по отношению к кому-либо не реагировать.

На следующее утро позвонили американцы и сказали, что присылают ФБР. Позже мне Буш сказал, что это было лично его решение. «Когда мне доложили, я сразу подумал, что это россияне, особенно после случая с Ющенко», – рассказал он мне в Тбилисси. Но посмотрев результаты расследования ФБР, мы немного успокоились и поняли, что это не так. Американцы взяли тесты на газ и другие анализы, благодаря которым была задокументирована интимная сторона дела, как и все иные обстоятельства смерти. ФБР подтвердило версию отравления газом. В те времена в Тбилиси отравлялось газом до 200 человек в год. Из-за того, что в газ перестали добавлять ароматизаторы, в случае утечки газа отравление происходило незаметно. К тому же в той квартире стояла очень дешевая и некачественная иранская газовая система. Вано Мерабишвили пытался добиться запрета на ввоз этой системы, когда еще был депутатом парламента.

Несоответствием было то, что на столе в квартире стояла бутылка и две рюмки. Американцы не нашли на них отпечатков пальцев и в беседе с нашими предположили, что бутылку выставил охранник, а в остальном американцы полностью повторили грузинскую версию.

Речь шла о личной жизни премьер-министра, поэтому мы решили засекретить доклад ФБР. Когда на нас посыпались обвинения, что мы что-то скрываем, Адеишвили предложил предать гласности заключение ФБР, но я его остановил и сказал, что вряд ли общество хочет знать интимные подробности. Я не хотел усугублять шок.

Через некоторое время Патаркацишвили стал раскручивать версию, что Жвания убит. Однажды ко мне пришла жена Жвании и говорит: «Я вас не подозреваю, но знаю, что у Зураба, как и у всех политиков, были деньги, и я хотела бы их вернуть». Я ответил, что вот я, например, политик и у меня нет денег. На это она сказала, что незадолго до смерти Жвании дали несколько миллионов долларов. Предполагаю, она это услышала от Патаркацишвили. Дешевый трюк, но она поверила и стала подозревать в краже этих денег охранника. После этого у меня пропало желание с ней общаться.

В 2012 году Иванишвили взял брата Жвании в избирательный список. И тогда же запустили версию, что Зураба убил я, бросив в него пепельницу, хоть я и не курю, и не держу в кабинете пепельниц. Хорошо, сказали мы, если вы считаете, что Жвания убит пепельницей, проведите эксгумацию. Они не стали этого делать, потому что прекрасно знали, что это неправда. Потом, уже при Иванишвили, арестовали охранников Жвании и эксперта, который писал заключение об отравлении. Этот эксперт был близким другом Жвании, а потом горячим сторонником Иванишвили. Тяжело больного, его два с лишним года продержали в тюрьме, заставляя признаться, что он фальсифицировал заключение. Он отказался. А охранники, которых не было на смене и которых тоже продержали в тюрьме почти два года, на суде стали рассказывать подробности личной жизни Жвании, и все окончилось скандалом.

Смерть Жвании месяцев на шесть выбила меня из колеи. Он внес выдающийся вклад в грузинскую политику. Он, по сути, привел в нее новое, совершенно не по-советски мыслящее поколение, в этом ему помогли его умение маневрировать и мощный интеллект.

Шеварднадзе долгое время не считал его угрозой для себя и поэтому позволял Жвании очень многое. И Жвания на сто процентов воспользовался этим шансом и дал шанс всем нам.

[▪]

Главное в экономической политике – чтобы не было коррупции. Это очень простой рецепт. Нет коррупции – все легко сделать. Вот и вся премудрость.

Придя к власти, мы инстинктивно понимали, что начать надо с дерегуляции. Нужно все разрешать. Чиновники нас спрашивали, чего нельзя делать, а мы говорили – делайте все, что считаете нужным, быстро все меняйте.

Решения о дерегуляции, об отмене разрешений принимали я и Жвания, молодые министры, потом к нам присоединился Бендукидзе, который поставил это на более системную основу. Но у всех у нас был один инстинкт – все упрощать.

Мы внедрили самые быстрые в мире процедуры регистрации предприятий, самые быстрые транзакции с имуществом. Покупаешь ли ты машину, дом, земельный участок в 1000 гектаров, завод за 50 миллионов долларов – для все этих сделок одна процедура, на электронную регистрацию уходит несколько минут.

Вы путешествуете по Грузии, и вам понравилась какая-то ферма. Поскольку вся собственность зарегистрирована в публичном электронном реестре, вы через iPad или телефон смотрите, кому эта ферма принадлежит, сколько у нее гектаров и сколько она может стоить, если объявили ее продажу. Допустим, хозяин согласился. Приходите вечером в местную регистратуру и за несколько минут регистрируете сделку. Как будто вы покупаете велосипед. Так и должно быть.

В Украине для совершения такой операции понадобятся многомесячные переговоры с сельсоветом, геокадастром, с правительством. Потом вы будете договариваться с министерством юстиции о том, чтобы вам поскорее выдали документы.

Решением этой проблемы в Украине должны были стать центры обслуживания граждан. Когда их начали создавать, им передали 60 функций и обещали дать еще 190. Всего министерство юстиции собиралось отдать в «одно окно» 250 функций. На сегодня функций осталось 30, при этом по 25 из них сотрудники должны бегать по городским службам и там все оформлять. Все застопорилось. Минюст, МВД, городские службы – забирают свои функции назад и ничего не хотят передавать. Все понимают, что это заработок конкретных людей, которые просто так не расстанутся со своими феодальными привилегиями.

Перед местными выборами осенью 2015 года президент Порошенко торжественно открыл Одесский центр обслуживания граждан. Много месяцев центр практически не финансировался, только недавно появилось какое-то финансирование от облсовета. А ведь все очень просто: надо передать туда все функции, и он будет на самофинансировании. Сотрудники будут довольны, и чем лучше они будут обслуживать посетителей, тем больше людей туда придет и тем выше у сотрудников будет зарплата. Все очень просто, надо только в этом направлении ежедневно двигаться.

Мы понимали, что нужно как можно быстрее все приватизировать. Государственный сектор в бедной стране – один из главных источников коррупции. Мы это видели на примере коррупционеров из окружения Шеварднадзе, доивших государственные предприятия.

Крупных предприятий у нас оставалось не так много. Был завод по производству азотных удобрений, был Зестафонский ферросплавный завод, был Чиатурский марганцевый, кое-какие активы в энергетике. В Украине, кстати, крупных государственных предприятий гораздо больше.

Когда мы приняли решение все продавать, Путин отрядил в Грузию делегацию российских олигархов с наказом купить как можно больше предприятий. Они прилетели с идеей быстро обо всем договориться. А мы ответили, что нечего договариваться. Мы все вынесем на аукцион – и, пожалуйста, покупайте.

В итоге Зестафонский ферросплавный и Чиатурский марганцевый заводы купили бизнсемены из украинской группы «Приват», завод удобрений приобрели россияне. В приватизации энергетических активов приняли участие чешские, российские, казахстанские компании. Благодаря приватизации в страну вошли институциональные западные инвесторы.

Приватизация дала импульс модернизации предприятий. Особенно быстро начала развиваться энергетика. Грузия, которая целое десятилетие страдала от нехватки электричества, сегодня ярко освещена и стала серьезным экспортером электроэнергии.

Налоговая система в Грузии была такой же, как сейчас украинская. Ставки налогов были высокими, но их никто не платил. Все платили в карман чиновникам. Бюджета почти не было: чуть ли не половину доходов государство получало зачетами. Формально на счетах были деньги, а на самом деле их не было.

При Шеварднадзе каждый визит представителя МВФ в Грузию обставлялся чрезвычайно торжественно, страна начинала готовиться к нему за пару дней до его прибытия. В МВФ за Грузию отвечал иранец Шадман-Валави, и его появление напоминало средние века: так наместники шаха приезжали наводить порядок. Выглядело все это комично.

Когда мы пришли, первое, что мы сказали – давайте сокращать налоги! Жвания был настроен на компромиссы с МВФ, но верх взяла группа молодых реформаторов, настроенных радикально. Они предлагали сократить число налогов до шести, а номинальные ставки – на 60 %. Эта группа настояла на том, чтобы мы не шли вообще ни на какие уступки. Появление Бендукидзе, который хорошо разбирался в экономике и тоже был очень радикально настроен, укрепило наши позиции.

МВФ заявил, что мы ненормальные, что мы вылетим в трубу, если будем так сокращать налоги. Мы сказали, что притормаживать налоговую реформу не станем. Тогда МВФ приостановил сотрудничество. Они не вышли из программы, потому что Революция роз вызвала очень много эмоций по всему миру, и оставить нас совсем без помощи было бы очень непопулярным решением. Но по канонам МВФ никак нельзя было разрешить нам действовать самостоятельно. Поэтому они приняли такое половинчатое решение.

Через три месяца после начала реформы доходы бюджета выросли на 40 %, а за год – удвоились. В своем докладе по итогам года МВФ выразил удовлетворение тем, что оказал поддержку реформаторским шагам грузинского правительства.

В Украине надо сделать то же самое. Другое дело, что МВФ прав, когда требует от Украины для начала реформировать фискальную службу. Это позволило бы собирать гораздо больше налогов. Но как это сделать, когда ДФС по-прежнему по уши коррумпирована! Все прекрасно понимают, что возмещение НДС – это коррупционная схема. Пытаешься электронно вернуть положенные тебе деньги, а у них компьютеры не работают. После чего тебе через полчаса перезванивают и предлагают вернуть НДС за 20 % наличными.

Чтобы сделать налоговую систему такой же прозрачной, как в Грузии, Украине необходимо выполнить четыре условия.

Во-первых, сократить количество и ставки налогов. Во-вторых, упростить правила: Налоговый кодекс в Украине – 1000 с чем-то страниц, а в Грузии был немногим больше 100. В-третьих, поставить крупные и мелкие предприятия в одинаковые условия. Как только ты создаешь искусственные привилегии для малого бизнеса, все корпорации вдруг оказываются малым бизнесом – это естественно. Привилегии нужно убрать, чтобы все работали в одинаковых хороших условиях.

Наконец, необходимо полностью заменить налоговиков, обросших коррупционными связями, новыми кадрами с нормальными зарплатами. В Грузии налоговики и антикоррупционные следователи были первыми, кому мы повысили зарплаты.

На первых порах у нас не было средств для того, чтобы платить госслужащим. Еще до инаугурации Джордж Сорос пригласил меня в Давос, где познакомил с главой Агентства ООН по развитию (UNDP) Малкольмом Брауном. Мне очень повезло, что Сорос организовал эту встречу. Браун не был классическим бюрократом, он действительно хотел что-то менять. Сорос спросил Брауна, как они могут нам помочь с зарплатой для служащих. Я сразу сказал, что нам не нужны иностранные эксперты, потому что тогда все деньги достанутся им. Сорос предложил создать фонд: он внесет два миллиона долларов, а остальное – Агентство ООН. Браун согласился. Они долго думали, как это оформить юридически, потому что ничего подобного раньше не делалось, но в итоге нашли какое-то решение. В результате у нас появилось достаточно денег, 30–40 млн долларов, чтобы платить нескольким десяткам налоговиков и следователей, полиции, министрам и их заместителям, а также группе, работавшей над реформами.

По мере расширения налоговой базы все дополнительные доходы мы сначала направляли на зарплаты. Это было главным приоритетом. Мы действовали по принципу «новый сотрудник – новая зарплата», то есть не нанимали новых людей на долгосрочной основе, если у них не было новой зарплаты.

Увольняя правоохранителей, налоговиков и судей, мы создавали силу, которая нам противодействовала. В итоге мы получили в центре Тбилиси протестную группу, которая в полуторамиллионном городе в любой момент могла вывести на улицу 50 000—60 000 недовольных.

В Украине провести полное кадровое обновление гораздо проще. В Грузии доля госслужащих в общем составе населения была гораздо выше, чем в Украине. В Грузии почти все они жили в Тбилиси, тогда как в Украине разбросаны по всей стране. Пока мы не перевели парламент в Кутаиси, подальше от старой номенклатуры, управление Грузией было полностью сконцентрировано в одном месте. Это неправильно. Чтобы двигаться вперед, даже маленькой стране нужна децентрализация.

Здесь, в Украине, если кого-то уволишь, то можешь больше никогда в жизни его не встретить. А в Грузии этот человек мог оказаться твоим соседом по лестничной площадке. Жил в нашем подъезде госслужащий, он был главой целого агентства. Дни напролет он сидел во дворе и играл в нарды. Он ездил на дорогих машинах, отдыхал в престижных местах, при этом он был хороший дядька, всегда детей угощал конфетами. Мы с ним с самого детства дружили. А его агентство упразднили! Естественно, он возненавидел нас всех, а его семья исправно голосовала против нас. Но с этим ничего не поделаешь.

Так было не только с госслужбой. Мы начали максимально рационализировать бюджет: упразднили многие НИИ, а их руководители тоже все жили в центре Тбилиси. Они давно ничем не занимались. Академия Наук осталась, и это была наша ошибка, она реально ничего не делала. Мы собирались и ее закрыть, но Иванишвили сказал, что зарплату академикам будет платить сам. Ну хочешь содержать бездельников, пожалуйста. Когда пришло время, он использовал это против нас.

Грузинская таможня считается самой быстрой в мире. Как мы этого добились?

Изначально наша таможня была очень коррумпированной. Несколько раз я приходил, видел очереди, некомфортные условия для пассажиров, для перевозчиков. Я устраивал разносы, дважды уволил весь персонал таможенного пункта, уволил главу таможни, а когда премьер-министр приехал его защищать, чуть не уволил премьер-министра. В общем: мы их увольняли, приходили новые – и ничего не менялось.

Тогда мы обнулили тарифы на большинство импортных товаров. Нас пугали, что наш рынок разрушится. Как и все такие страшилки, эта оказалась совершенно ни на чем не основанной. Унификация тарифов серьезно сократила коррупцию.

Мы внедрили ООНовскую систему оценки риска (АСИКУДА). Она применяется с 1981 года и хорошо себя зарекомендовала. Мы устроили большие, прозрачные таможенные пункты. Груз заезжает, компьютер оценивает риски, проверяются не больше 5 % грузов. Проверка за счет таможни. Хочешь досматривать – пожалуйста. Открывай, залезай, копайся, но если ничего не нашел – плати компенсацию. На проверку дается час. Если это время превышено, в кабинете министра финансов моментально загорается лампочка. Сколько есть в стране больших таможенных пунктов – все на экранах в кабинете министра финансов.

В Украине, наверное, раз в пять больше таможенников, но их тоже можно поменять. И взять абсолютно новых людей, которые ничего общего не имели с таможней. Таможенники, по большому счету, мало что должны решать. Дать чиновнику возможность что-то решать – это всегда ущерб государству. Он всегда решит в свою пользу.

Бороться с контрабандой, как выяснилось, очень просто. Мы создали централизованную систему учета и повсеместно внедрили кассовые аппараты. Мы обеспечили бизнес кассовыми аппаратами и сделали так, чтобы сами покупатели стремились все контролировать по чекам. Правительство организовало лотерею. Любой покупатель мог по кассовому чеку выиграть, например, автомобиль. И тогда все начали требовать чеки. А если покупатели требуют чеки, то и продажа идет только через кассовый аппарат. Информация о каждой покупке сразу поступает в систему учета. Эта система работает очень четко. Хочешь открыть, например, магазин – пожалуйста. Загрузи компьютерную программу, и тогда налоговая служба уже будет знать все, что у тебя происходит на уровне каждой единицы товара. Если ты обманул, задекларировал, что везешь товар на экспорт в Батуми, а сам продал в Тбилиси в несколько раз дороже, то об этом моментально становится известно. Поскольку таможенная и налоговая система имеют общую базу, все такие проделки сразу видны. Штраф, который ты заплатишь за свою махинацию, будет многократно превышать экономию, которую ты попытался получить на таможне. Мы создали экономические стимулы не врать, вести дела честно. Но для этого нужна единая система, нужно, чтобы на ней никто не получал левых доходов. Современные технология могут практически полностью исключить коррупцию.

С контрабандой в частных грузах бороться сложнее, но и это решаемая задача. Главное – быть строгими и последовательными. Женщины из Батуми переходили в Турцию и обратно, надев на себя по 30–40 платьев. Это было массовое явление. Приходилось их каждый раз останавливать.

В Одессе мы наняли 125 новых сотрудников для центрального таможенного терминала. Там нет ни одного старого таможенника, ни одного выпускника Налоговой академии в Днепропетровске. Это уже прорыв. Совершенно другие люди. Если им дать нормальную зарплату и перевести на компьютерные программы, это будет совершенно другая таможня. То же самое будет с обслуживанием граждан. Нужно только привести новых людей. Новые люди – вот ключ к успеху.

[▪]

Мы фундаментально изменили систему среднего и высшего образования.

Мы последовательно строили правильную систему повышения квалификации учителей. Организовали центры подготовки по всей стране и объявили: если вы сдадите английский, овладеете компьютером, мы будем доплачивать 150 долларов, если получите следующую ступень – еще 300. Учителям, которые отказывались сдавать экзамен в течение пяти лет, пришлось бы уволиться из школы. Результаты экзаменов были конфиденциальными, поэтому учителя не чувствовали себя униженными.

У школьных преподавателей, которые до начала реформ получали 20, от силы 30 долларов в месяц, появился шанс зарабатывать больше 1000 долларов. Для этого этого нужно было успешно пройти три-четыре ступени повышения квалификации.

Мы простимулировали появление частных школ, так как уровень общеобразовательных школ был низким. Частные школы получили низкие налоги плюс дотацию на каждого ученика. У школьников появился такой же ваучер, как и у студентов. Он вряд ли покроет расходы на очень крутую частную школу, но он есть, и часть зарплаты учителям идет из этих денег.

Учебники первоклассникам оплачивало государство. Компьютер тоже каждый получил от государства. Но главное, что мы создали – стимул для молодых учителей идти работать в школу.

У нас были школы в местах проживания национальных меньшинств. Например, в школах на границе с Азербайджаном и с Арменией. Каждый год мы отправляли туда тысячу учителей грузинского языка. И эти учителя получали по 1000 долларов в месяц. Это означает, что у народа был стимул идти работать в школу. То же самое можно сделать и в украинской Бессарабии.

Конечно, если честно, молодым учителям сдавать экзамен легче, чем старым. Они знают, что, сдав экзамены, начнут зарабатывать по 1000 долларов в месяц. Когда молодой учитель сдал экзамен и стал педагогом высшей категории, все хотят попасть к нему в класс. Так на рынке образования возникает конкуренция.

Талантливые люди, впрочем, есть в любом возрасте. Многие учителя с большим стажем понимают, что может быть по-другому. Мой старший сын до седьмого класса ходил в 53-ю школу в центре Тбилиси. Школа славилась железной дисциплиной, ею руководила знаменитая директриса. Ей было 79 лет, когда она решила создать частную школу. Она ушла из 53-й школы, нашла инвесторов и в 81 год открыла суперклассную частную школу.

Второе обязательное условие для реформы школы – ни в коем случае не собирать деньги с родителей. У администрации школ возникает соблазн использовать эти деньги по своему усмотрению. Через какое-то время это может погубить любую реформу, любое хорошее начинание. Мы следили за этим очень строго.

В Украине учителя гордятся тем, что сделано на собранные с родителей деньги. Приходишь к директору школы, например, в Одессе, и он честно рассказывает, что родители сделали это и это, а сейчас собираем деньги на это. Когда ребенок, у родителей которого нет средств, чувствует себя униженным, это ни в какие ворота лезет. С этой практикой нужно беспощадно бороться, вплоть до уголовной ответственности.

Школы в Грузии были очень криминализованными. Постоянно происходили драки, случались даже убийства. Мы ввели так называемых школьных приставов. Они были в форме и получали такую же зарплату, как полицейские. Их специально готовили – проводили психологические тренинги, учили работать с детьми. У них были отдельные комнаты с видеокамерами, они следили за порядком, за тем, чтобы в школе не было коррупции, проводили работу с родителями, учителями и учениками.

Многим учителям это сначала не нравилось. Кое-кто кричал, что это военный коммунизм. Но в целом это дисциплинировало и учеников, и учителей. И полностью поменяло атмосферу в школах.

В 2006 году мы запустили программу Learn and study with Georgia. Мы привезли сначала 1500, а потом еще 2500 учителей английского из других стран. 80 % из них были профессионалами. Они работали почти во всех наших школах. Нам это практически ничего не стоило. Очень многие семьи хотели их принять, образовалась даже очередь. Они приезжих кормили, а мы платили 300 долларов в месяц и покупали им два билета, туда и обратно, в год, чтобы они могли полететь домой.

Они привозили не только английский, но и современную культуру. Представьте, себе горное село, по которому каждое утро бегает, допустим, негритянка с iPodом и в наушниках.

Идея с англоязычными учителями возникла следующим образом. Брат моей жены закончил филологический факультет в Нидерландах. После университета он преподавал английский по всему миру, был в Никарагуа, Камбодже и так далее. Он ничего не зарабатывал, ему еле хватало на пропитание. Я подумал, если есть один такой человек, то, может, найдутся и другие?

Для первой группы я устроил большой прием. Мы организовывали дискотеки, чтобы они быстрее интегрировались, познакомились с нашими людьми.

Были, конечно, и трудности. В первый год произошло 16 изнасилований. Это была культурная проблема: грузины, которые приглашали девушек домой, считали, что имеют на них право. На такое мы реагировали очень строго. Всех насильников посадили. В следующем году было шесть изнасилований, еще через год – два, затем они вообще прекратились. Эта программа действовала пять лет, новые власти ее закрыли.

Я, кстати, абсолютно не приветствую исчезновение в Грузии русского языка. Спрос на него сокращался все постсоветские годы. Возможно, его возродит туризм, каждый год в Грузию приезжает все больше туристов из России.

Мы обеспечили школьников компьютерами, в которые загрузили все учебники. Мы начали с нетбуков для первоклассников, а потом «Intel» открыл свой завод в Грузии. На нем мы могли заказать свои собственные компьютеры, это обходилось дешевле. Эти нетбуки было практически невозможно разбить. Их не разбивали, ими не торговали. Люди считают образование детей важным благом и относятся к нему очень ответственно.

Сейчас примерно у 60 % школьников есть компьютер, предоставленный государством. К сожалению, после нас эту программу тоже остановили.

Коррупция в грузинских вузах была запредельной и в советское время – в отличие, кстати, от Украины, где ее практически не было. После распада СССР и исчезновения контроля она только усилилась. Открылось много частных университетов, которые давали образование ужасного качества, но профессорам и учителям надо было как-то выживать. В государственных вузах коррупция стала почти официальной. В советское время один мой родственник продал свою новую «волгу», чтобы дочь поступила на медицинский. А в постсоветское время уже требовались доллары – 15 000 в медицинский институт, столько же в юридический.

Мы ввели единые выпускные экзамены, по результатам которых абитуриентов должны были принимать в университеты. Это полностью все изменило, потому что основные деньги коррупционеры зарабатывали на вступительных.

Мы ввели индивидуальные сертификаты и уравняли частные университеты в правах с государственными. Сдаешь общий для всех экзамен, и чем больше баллов ты получил, тем дороже стоит твой сертификат. Ты можешь поступить в частный ВУЗ, а можешь – в государственный. Появились частные университеты, которые выпускников с очень высокими баллами берут бесплатно. Сегодня минимум шесть из лучших десяти университетов в Грузии – частные.

Частный университет куда меньше тратит на ректорат, на всякие «левые» вещи, он больше ориентирован на рыночное образование, которое позволит трудоустроиться.

Частным вузам разрешено готовить любых специалистов. Диплом частного медицинского университета котируется сегодня гораздо выше, чем государственного.

Ректорский корпус обновился практически полностью. Ректоры были страшно коррумпированы. После революции радикальные студенты потребовали снять ректора тбилисского университета – старого коррупционера. Мы его уволили. И в ответ десятки тысяч жителей тбилисского центра, та самая «старая интеллигенция», вышли его защищать. Это была первая массовая акция против нас. Именно тогда сформировался кадровый костяк всех последующих акций. Эти люди с самого начала ненавидели нас, так сказать, классовой ненавистью. Ведь мы отобрали у них коррупционные доходы.

Некоторых старых ректоров мы привлекли к уго-ловной ответственности за разворовывание земли и имущества. Например, ректор Иняза незаконно продал землю возле здания университета. Ему пришлось за это заплатить, заключив сделку со следствием. То же самое произошло с ректором аграрного университета.

Я не очень верю в перспективы государственных вузов. Конечно, бывают и исключения. В Грузии, например, мы назначили молодого ректора Педагогического университета. Он привел с собой очень молодых преподавателей, и они сделали этот вуз довольно популярным.

Ситуация с образованием в Украине очень плохая. Ее надо срочно менять. Украина теряет каждый год от 40 000 до 50 000 студентов, которые уезжают в Польшу. За счет лучших молодых украинцев Польша компенсирует утрату населения – в Западную Европу уехали два-три миллиона поляков. В конечном счете абитуриенты-украинцы просто становятся поляками: культурные различия невелики, в этом возрасте легко переориентироваться, тем более что экономические перспективы в Польше неизмеримо лучше.

Новый закон о высшем образовании в Украине преподнесли как реформу. Я был на Раде реформ, где Квит представил эту так называемую реформу. Высшим ее проявлением стало предоставление финансовой независимости ректоратам. Все дружно поаплодировали, как здорово! Против этого возражали только два человека – я и, как ни странно, Яценюк. Единственный раз, когда взгляды мои и Яценюка совпали.

Все, что требуется, – уравнять частные университеты в правах с государственными. В Украине частные университеты практически не имеют права получать прибыль. Им приходится работать по схемам. Поэтому у нас коррупция не только в государственных вузах, но и в частных.

Как это изменить? Ввести принцип «деньги следуют за студентом». Выдавать абитуриентам ваучеры в зависимости от балла, который они получили на едином экзамене, и дальше они будут голосовать своим ваучером. Хочешь учиться в хорошем государственном университете – пожалуйста. Хочешь учиться в частном университете – доплачивай и иди в частный.

Мы сделали так, что грузинские студенты, приглашенные в 50 лучших университетов мира, автоматически получали государственное финансирование. В первый год таких было около 500, потом их число выросло до 2000. Когда мы увидели, что среди них слишком много юристов-международников, то решили финансировать только инженеров, архитекторов и айтишников, то есть профессии, которые были более востребованы на рынке. Мы закладывали в контракт, что выпускники два года обязуются работать на страну. Потом мы сняли это условие, но 99 % все равно возвращались. Сейчас, к сожалению, эта программа не действует.

Мы старались хорошо платить специалистам, которых приглашали. Никто из них не разбогател на госслужбе, но никто, пока работал, не испытывал материальных проблем. Это давало им возможность попробовать себя на такой работе.

Когда нам, например, нужен был министр экономики и нам нужно было заинтересовать Веру Кобалия из Канады, мы дали ей очень высокую зарплату, где-то 15 000 долларов в месяц. У неё был ипотечный кредит, и каждый месяц мы исправно его оплачивали. А как иначе, если нужно привлечь классного специалиста? Кобалия оказалась очень хорошим министром. Сейчас она советник в правительстве Индонезии по экономическим реформам, а высокую зарплату ей выплачивает австралийское правительство. В Индонезии около 200 миллионов жителей, но взяли ее.

Украина проводит интересный эксперимент: руководителями Укрпочты и Укрзализныцы наняли иностранцев. Я не знаю, как он будет работать. У нас этого не было. По-моему, всегда лучше находить своих высоких руководителей.

[▪]

Грузинскую реформу здравоохранения я считаю очень успешной.

Изначально грузинские медицинские учреждения были в еще более ужасном состоянии, чем сейчас украинские. Их никто не финансировал – кроме двух-трех элитных больниц Четвертого управления. Врачи сидели, считали мух, пациентов не было. Если кто ложился в больницу, все надо было приносить с собой. Те, кто мог себе это позволить, ехали на операцию за границу. Тем, кто не мог, оставалось просто умереть. Многие врачи полностью деквалифицировались.

За медицину мы взялись очень серьезно.

Мы запустили программу строительства новых больниц. Старые находились обычно в лучших местах – в центре Тбилиси, Кутаиси, Батуми. Мы сказали страховым компаниям, что введем медицинское страхование, при этом государство будет финансировать страховки для 30 % граждан, которые не могут оплатить их сами. Задача страховщиков – построить больницы, чтобы исполнить этот госзаказ.

Первыми инвесторами были грузинские компании. Иностранцы сначала не верили в успех этой реформы. Можно декларировать все что угодно, а потом ничего не платить. Но мы предложили инвесторам очень хорошие условия. Например, вы могли купить Центральную железнодорожную больницу – это большая больница в Тбилиси – и использовать землю под ней по своему усмотрению: продать, построить там что-то новое… Вы могли и дальше использовать ее как больницу, но она не соответствует современным стандартам. Для сравнения: только на отопление одной из крупнейших областных больниц в Одессе тратится почти два миллиона долларов в год. Превратить учреждения, построенные по заветам наркома Семашко, в успешные современные клиники невозможно в принципе. Поэтому мы поставили перед инвесторами условие – вместо одной старой построить пять новых экономичных больниц. Они так и поступили: продали землю и здания, и построили – под государственные гарантии – новые больницы с совершенно другой структурой издержек: с отличной теплоизоляцией и минимальными расходами на административный персонал.

Чтобы новые больницы появились не только в густонаселенных местах, мы поставили инвесторам условие: хотите построить больницу в Тбилиси, постройте еще две в отдаленных райцентрах, где нет такого заработка. Всего по этой программе построили 150 абсолютно современных больниц, где каждая палата как номер в пятизвездочном отеле. По комфорту и оснащенности они не уступают больницам в Германии.

Сегодня зарплаты терапевтов в Грузии начинаются от 500 долларов и доходят до 5000, хирургов – от 1000 до 10000. Никаких левых доходов – если не считать преподавания – у врачей нет.

Единственная большая проблема заключается в том, что зарплаты младших медсестер все еще низкие.

Конкуренция заставляет врачей работать лучше. Если тебе не понравился врач, не понравились условия в поликлинике, ты просто перейдешь в другую поликлинику, к другому врачу. Врач, к которому стремится попасть больше пациентов, и зарабатывает больше.

Новое правительство дало страховку всем. Это неправильно, потому что в бедной стране так быть не может – на это не хватит денег, и система здравоохранения развалится. Она уже разваливается. Мы хотели перейти ко всеобщему страхованию постепенно, рассчитывали, что на это понадобится до десяти лет. Начали с 30 % застрахованных за счет государства, а через три года собирались дойти до 50 %.

Несмотря на нынешние трудности, я смотрю в будущее грузинской системы здравоохранения с оптимизмом. Набирает обороты медицинский туризм. На лечение в Грузию едут из Армении, Азербайджана, с российского Северного Кавказа. В Батуми начали приезжать пациенты из Турции: лечение дешевле, а качество не хуже. Грузия может принимать 140 000 медицинских туристов в год. Это позволит новым больницам поддерживать высокий уровень услуг.