Досужий читатель! Ты и без клятвы можешь поверить, как хотелось бы мне, чтобы эта книга, плод моего разумения, являла собою верх красоты, изящества и глубокомыслия. Но отменить закон природы, согласно которому всякое живое существо порождает себе подобное, не в моей власти. А когда так, то что же иное мог породить бесплодный мой и неразвитый ум, если не повесть о костлявом, тощем, взбалмошном сыне, полном самых неожиданных мыслей, доселе никому не приходивших в голову, – словом, о таком, какого только и можно было породить в темнице, местопребывании всякого рода помех, обиталище одних лишь унылых звуков. Тихий уголок, покой, приветные долины, безоблачные небеса, журчащие ручьи, умиротворенный дух – вот что способно оплодотворить самую бесплодную музу и благодаря чему ее потомство, едва появившись на свет, преисполняет его восторгом и удивлением. Случается иной раз, что у кого-нибудь родится безобразный и нескладный сын, однако же любовь спешит наложить повязку на глаза отца, и он не только не замечает его недостатков, но, напротив того, в самых этих недостатках находит нечто остроумное и привлекательное и в разговоре с друзьями выдает их за образец сметливости и грации. Я же только считаюсь отцом Дон Кихота, – на самом деле я его отчим, и я не собираюсь идти проторенной дорогой и, как это делают иные, почти со слезами на глазах умолять тебя, дражайший читатель, простить моему детищу его недостатки или же посмотреть на них сквозь пальцы: ведь ты ему не родня и не друг, в твоем теле есть душа, воля у тебя столь же свободна, как у всякого многоопытного мужа, у себя дома ты так же властен распоряжаться, как король властен установить любой налог, и тебе должна быть известна поговорка: «Дай накроюсь моим плащом – тогда я расправлюсь и с королем». Все это избавляет тебя от необходимости льстить моему герою и освобождает от каких бы то ни было обязательств, – следственно, ты можешь говорить об этой истории все, что тебе вздумается, не боясь, что тебя осудят, если ты станешь хулить ее, или же наградят, если похвалишь.

Единственно, чего бы я желал, это чтобы она предстала пред тобой ничем не запятнанная и нагая, не украшенная ни прологом, ни бесчисленным множеством неизменных сонетов, эпиграмм и похвальных стихов, коими обыкновенно открывается у нас книга. Должен сознаться, что хотя я потратил на свою книгу немало труда, однако ж еще труднее было мне сочинить это самое предисловие, которое тебе предстоит прочесть. Много раз брался я за перо и много раз бросал, ибо не знал, о чем писать; но вот однажды, когда я, расстелив перед собой лист бумаги, заложив перо за ухо, облокотившись на письменный стол и подперев щеку ладонью, пребывал в нерешительности, ко мне зашел невзначай мой приятель, человек остроумный и здравомыслящий, и, видя, что я погружен в раздумье, осведомился о причине моей озабоченности, – я же, вовсе не намереваясь скрывать ее от моего друга, сказал, что обдумываю пролог к истории Дон Кихота, что у меня ничего не выходит и что из-за этого пролога у меня даже пропало желание выдать в свет книгу о подвигах столь благородного рыцаря.

– В самом деле, как же мне не бояться законодателя, издревле именуемого публикой, если после стольких лет, проведенных в тиши забвения , я, с тяжким грузом лет за плечами, ныне выношу на его суд сочинение сухое, как жердь, не блещущее выдумкой, не отличающееся ни красотами слога, ни игрою ума, не содержащее в себе никаких научных сведений и ничего назидательного, без выносок на полях и примечаний в конце, меж тем как другие авторы уснащают свои книги, хотя бы даже и светские, принадлежащие к повествовательному роду, изречениями Аристотеля, Платона и всего сонма философов, чем приводят в восторг читателей и благодаря чему эти самые авторы сходят за людей начитанных, образованных и красноречивых? Это еще что, – они вам и Священное писание процитируют! Право, можно подумать, что читаешь кого-нибудь вроде святого Фомы или же другого учителя церкви. При этом они мастера по части соблюдения приличий: на одной странице изобразят вам беспутного повесу, а на другой преподнесут куцую проповедь в христианском духе, до того трогательную, что читать ее или слушать – одно наслаждение и удовольствие. Все это отсутствует в моей книге, ибо нечего мне выносить на поля и не к чему делать примечания; более того: не имея понятия, каким авторам я следовал в этой книге, я не могу предпослать ей по заведенному обычаю хотя бы список имен в алфавитном порядке – список, в котором непременно значились бы и Аристотель, и Ксенофонт, даже Зоил и Зевксид , несмотря на то, что один из них был просто ругатель, а другой художник. Не найдете вы в начале моей книги и сонетов – по крайней мере, сонетов, принадлежащих перу герцогов, маркизов, графов, епископов, дам или же самых знаменитых поэтов. Впрочем, обратись я к двум-трем из моих чиновных друзей, они написали бы для меня сонеты, да еще такие, с которыми и рядом нельзя было бы поставить творения наиболее чтимых испанских поэтов.

– Словом, друг и государь мой, – продолжал я, – пусть уж сеньор Дон Кихот останется погребенным в ламанчских архивах до тех пор, пока небо не пошлет ему кого-нибудь такого, кто украсит его всем, чего ему недостает. Ибо исправить свою книгу я не в состоянии, во-первых, потому, что я не довольно для этого образован и даровит, а во-вторых, потому, что врожденная лень и наклонность к безделью мешают мне устремиться на поиски авторов, которые, кстати сказать, не сообщат мне ничего такого, чего бы я не знал и без них. Вот откуда проистекают мое недоумение и моя растерянность, – все, что я вам рассказал, служит достаточным к тому основанием.

Выслушав меня, приятель мой хлопнул себя по лбу и, разразившись хохотом, сказал:

– Ей-богу, дружище, только сейчас уразумел я, как я в вас ошибался: ведь за время нашего длительного знакомства все поступки ваши убеждали меня в том, что я имею дело с человеком рассудительным и благоразумным. Но теперь я вижу, что мое представление о вас так же далеко от истины, как небо от земли. В самом деле, как могло случиться, что столь незначительные и легко устранимые препятствия смутили и озадачили ваш зрелый ум, привыкший с честью выходить из более затруднительных положений? Ручаюсь, что дело тут не в неумении, а в избытке лени и в вялости мысли. Хотите, я вам докажу, что я прав? В таком случае слушайте меня внимательно, и вы увидите, как я в мгновение ока смету с вашего пути все преграды и восполню все пробелы, которые якобы смущают вас и повергают в такое уныние, что вы уже не решаетесь выпустить на свет божий повесть о славном вашем Дон Кихоте, светоче и зерцале всего странствующего рыцарства.

– Ну так объясните же, – выслушав его, вскричал я, – каким образом надеетесь вы извлечь меня из пучины страха и озарить хаос моего смятения?

На это он мне ответил так:

– Прежде всего у вас вышла заминка с сонетами, эпиграммами и похвальными стихами, которые вам хотелось бы поместить в начале книги и которые должны быть написаны особами важными и титулованными, – это уладить легко. Возьмите на себя труд и сочините их сами, а затем, окрестив, дайте им любые имена: пусть их усыновит – ну хоть пресвитер Иоанн Индийский или же император Трапезундский , о которых, сколько мне известно, сохранилось предание, что это были отменные стихотворцы. Если же дело обстоит иначе и если иные педанты и бакалавры станут шипеть и жалить вас исподтишка, то не принимайте этого близко к сердцу: ведь если даже вас и уличат во лжи, то руку, которою вы будете это писать, вам все-таки не отрубят.

Что касается ссылок на полях – ссылок на авторов и на те произведения, откуда вы позаимствуете для своей книги сентенции и изречения, то вам стоит лишь привести к месту такие сентенции и латинские поговорки, которые вы знаете наизусть, или, по крайней мере, такие, которые вам не составит труда отыскать, – так, например, заговорив о свободе и рабстве, вставьте:

Non bene pro toto libertas venditur auro 7

и тут же на полях отметьте, что это написал, положим, Гораций или кто-нибудь еще. Зайдет ли речь о всесильной смерти, спешите опереться на другую цитату:

Pallida mors aequo pulsat pede pauperum tabernas Requmque turres. 8

Зайдет ли речь о том, что господь заповедал хранить в сердце любовь и дружеское расположение к недругам нашим, – нимало не медля сошлитесь на Священное писание, что доступно всякому мало-мальски сведущему человеку, и произнесите слова, сказанные не кем-либо, а самим господом богом: Ego autem dico vobis: diligite inimicos vestros. Если о дурных помыслах – снова обратитесь к Евангелию: De corde exeunt cogitationes malae. Если о непостоянстве друзей – к вашим услугам Катон со своим двустишием:

Donee eris felix, multos numerabis amicos. Tempora si fuerint nubila, solus eris. 11

И так благодаря латинщине и прочему тому подобному вы прослывете по меньшей мере грамматиком, а в наше время звание это приносит немалую известность и немалый доход.

Что касается примечаний в конце книги, то вы смело можете сделать так: если в вашей повести упоминается какой-нибудь великан, назовите его Голиафом, – вам это ничего не будет стоить, а между тем у вас уже готово обширное примечание в таком роде: Великан Голиаф – филистимлянин, коего пастух Давид в Теревиндской долине поразил камнем из пращи, как о том повествуется в Книге Царств, в главе такой-то.

Затем, если вы хотите сойти за человека, отлично разбирающегося в светских науках, а равно и за космографа, постарайтесь упомянуть в своей книге реку Тахо, – вот вам еще одно великолепное примечание, а именно: Река Тахо названа так по имени одного из королей всех Испаний; берет начало там-то и, омывая стены славного города Лиссабона, впадает в Море-Океан 12 ; существует предположение, что на дне ее имеется золотой песок , и так далее. Зайдет ли речь о ворах – я расскажу вам историю Кака , которую я знаю назубок; о падших ли женщинах – к вашим услугам епископ Мондоньедский ; он предоставит в ваше распоряжение Ламию, Лайду и Флору, ссылка же на него придаст вам немалый вес; о женщинах жестоких – Овидий преподнесет вам свою Медею ; о волшебницах ли и колдуньях – у Гомера имеется для вас Калипсо , а у Вергилия – Цирцея ; о храбрых ли полководцах – Юлий Цезарь в своих Записках предоставит в ваше распоряжение собственную свою персону, а Плутарх наградит вас тьмой Александров. Если речь зайдет о любви – зная два-три слова по-тоскански, вы без труда сговоритесь со Львом Иудеем , а уж от него с пустыми руками вы не уйдете. Если же вам не захочется скитаться по чужим странам, то у себя дома вы найдете трактат Фонсеки О любви к богу, который и вас, и даже более искушенных в этой области читателей удовлетворит вполне. Итак, вам остается лишь упомянуть все эти имена и сослаться на те произведения, которые я вам назвал, примечания же и выноски поручите мне: клянусь, что поля вашей повести будут испещрены выносками, а примечания в конце книги займут несколько листов.

Теперь перейдем к списку авторов, который во всех других книгах имеется и которого недостает вашей. Это беда поправимая: постарайтесь только отыскать книгу, к коей был бы приложен наиболее полный список, составленный, как вы говорите, в алфавитном порядке, и вот этот алфавитный указатель вставьте-ка в свою книгу. И если даже и выйдет наружу обман, ибо вряд ли вы в самом деле что-нибудь у этих авторов позаимствуете, то не придавайте этому значения: кто знает, может быть, и найдутся такие простаки, которые поверят, что вы и точно прибегали к этим авторам в своей простой и бесхитростной книге. Следственно, в крайнем случае, этот длиннейший список будет вам хоть тем полезен, что совершенно для вас неожиданно придаст книге вашей известную внушительность. К тому же вряд ли кто станет проверять, следовали вы кому-либо из этих авторов или не следовали, ибо никому от этого ни тепло, ни холодно. Тем более что, сколько я понимаю, книга ваша не нуждается ни в одном из тех украшений, которых, как вам кажется, ей недостает, ибо вся она есть сплошное обличение рыцарских романов, а о них и не помышлял Аристотель, ничего не говорил Василий Великий и не имел ни малейшего представления Цицерон. Побасенки ее ничего общего не имеют ни с поисками непреложной истины, ни с наблюдениями астрологов, ей незачем прибегать ни к геометрическим измерениям, ни к способу опровержения доказательств, коим пользуется риторика; она ничего решительно не проповедует и не смешивает божеского с человеческим, какового смешения надлежит остерегаться всякому разумному христианину. Ваше дело подражать природе, ибо чем искуснее автор ей подражает, тем ближе к совершенству его писания. И коль скоро единственная цель вашего сочинения – свергнуть власть рыцарских романов и свести на нет широкое распространение, какое получили они в высшем обществе и у простонародья, то и незачем вам выпрашивать у философов изречений, у Священного писания – поучений, у поэтов – сказок, у риторов – речей, у святых – чудес; лучше позаботьтесь о том, чтобы все слова ваши были понятны, пристойны и правильно расположены, чтобы каждое предложение и каждый ваш период, затейливый и полнозвучный, с наивозможною и доступною вам простотою и живостью передавали то, что вы хотите сказать; выражайтесь яснее, не запутывая и не затемняя смысла. Позаботьтесь также о том, чтобы, читая вашу повесть, меланхолик рассмеялся, весельчак стал еще веселее, простак не соскучился, разумный пришел в восторг от вашей выдумки, степенный не осудил ее, мудрый не мог не воздать ей хвалу. Одним словом, неустанно стремитесь к тому, чтобы разрушить шаткое сооружение рыцарских романов, ибо хотя у многих они вызывают отвращение, но сколькие еще превозносят их! И если вы своего добьетесь, то знайте, что вами сделано немало.

С великим вниманием слушал я моего приятеля, и его слова так ярко запечатлелись в моей памяти, что, не вступая ни в какие пререкания, я тут же с ним согласился и из этих его рассуждений решился составить пролог, ты же, благосклонный читатель, можешь теперь судить об уме моего друга, поймешь, какая это была для меня удача – в трудную минуту найти такого советчика, и почувствуешь облегчение при мысли о том, что история славного Дон Кихота Ламанчского дойдет до тебя без всяких обиняков, во всей своей непосредственности, а ведь вся Монтьельская округа говорит в один голос, что это был целомудреннейший из любовников и храбрейший из рыцарей, какие когда-либо в том краю появлялись. Однако ж, знакомя тебя с таким благородным и таким достойным рыцарем, я не собираюсь преувеличивать ценность своей услуги; я хочу одного – чтобы ты был признателен мне за знакомство с его славным оруженосцем Санчо Пансою, ибо, по моему мнению, я воплотил в нем все лучшие качества оруженосца, тогда как в ворохе бессодержательных рыцарских романов мелькают лишь разрозненные его черты. Засим молю бога, чтобы он и тебе послал здоровья и меня не оставил. Vale.

НА КНИГУ О ДОН КИХОТЕ ЛАМАНЧСКОМ

УРГАНДА НЕУЛОВИМАЯ

Если к тем, кто мыслит здра-, Адресуешься ты, кни-, Не грозят тебе упре- В том, что чепуху ты ме-; Если же неосторож- Дашься в руки дурале-, То от них немало вздо- О самой себе услы-, Хоть они из кожи ле-, Чтоб учеными казать-, Опыт учит: чем пышне- Древо расцвело на солн-, Тем под ним в жару прохлад-, Вот ты в Бехар и отправь-: Там есть царственное дре-, На котором принцы зре-, И блистает между ни- Герцог, равный Александ-, В чьей тени ищи прию-. Смелого удача лю-! Расскажи о приключень- Дворянина из Ламан-, У кого от книг неле- Ум совсем зашел за ра-. Дамы, рыцари, турни- Голову ему вскружи-, И с Неистовым Ролан– 24 Стал тягаться он: влюбил- И решил мечом добить- Дульсинеи из Тобо-. Титульный свой лист не взду- Авторским гербом укра- В картах лишняя фигу- Нам очков не прибавля-. В предисловье будь смирен-, Пусть об авторе не ска-: "Он сравниться с Ганниба-, 25 Альваро де Луной хо-, Или с королем Францис-, Свой удел в плену кляну-!" Раз не столь умен твой ав-, Как Хуан Латино слав-, Негр, ученостью извест-, Щеголять не смей латынь-. Раз где тонко, там и рвет-, Древних всуе не цити-, А не то иной чита- Разберется, в чем тут де-, И подумает с улыб-: «Что же ты меня моро-?» Бойся длинных описа- И не лезь героям в ду-, Ибо там всегда потем-, А в потемках нету ело-. Избегай играть слова-: Острякам дают по шап-, Но, усилий не жале-, Добивайся доброй сла-, Ибо сочинитель глу- Есть предмет насмешек веч- Не забудь, что, квартиру- В доме со стеклянной кры-, Неразумно брать булыж- И швыряться им в сосе-; Что достойный литера-, Осмотрителен и сдер-, И что только тот, кто пор- Безответную бума-, Чтобы потешать куха-, Пишет через пень-коло-.

АМАДИС ГАЛЛЬСКИЙ ДОН КИХОТУ ЛАМАНЧСКОМУ

сонет

Тебе, кому достался тот удел, Какой познал я сам, когда, влюбленный И с милою безвинно разлученный, Над Бедною Стремниною 26 скорбел; Тебе, кто зной и холод претерпел, Кто жажду утолял слезой соленой, Кто, серебра и медяков лишенный, Дары земли с земли срывал и ел, Вкушать бессмертье суждено, покуда Своих коней бичом стремит вперед В четвертом небе Феб золотокудрый. Неустрашимым прослывешь ты всюду, Твоя страна все страны превзойдет, Всех авторов затмит твой автор мудрый.

ДОН БЕЛЬЯНИС ГРЕЧЕСКИЙ

ДОН КИХОТУ ЛАМАНЧСКОМУ

сонет

Я бил, колол, сражал, крушил, громил, Мстил тем, кто зло творит, живет обманом, И ловкостью, отвагой, пылом бранным Всех странствующих рыцарей затмил. Хранил я верность той, кому был мил; Как с карликом, справлялся с великаном; С оружием прошел по многим странам И честь свою нигде не посрамил. Служила мне удача, как рабыня, И случай я за чуб с собой волок, По тропам и путям судьбы плутая; Но хоть меня возносит слава ныне Намного выше, чем луна свой рог, Я зависть, Дон Кихот, к тебе питаю.

СЕНЬОРА ОРИАНА

ДУЛЬСИНЕЕ ТОБОССКОЙ

сонет

О Дульсинея! Если б только мог В Тобосо Мирафлорес 27 очутиться И Лондон мой в твой хутор превратиться, Я день и ночь благословляла б рок! О, как хотела б я, чтоб дал мне бог В твой дивный облик перевоплотиться И в честь мою на бой быстрее птицы Летел твой рыцарь, обнажив клинок! О, если бы невинность соблюла я И, как тебе стыдливый Дон Кихот, Мой Амадис остался мне лишь другом, На зависть всем, но зависти не зная, Вкушала бы я счастье без забот И после не страдала б по заслугам!

ГАНДАЛИН, ОРУЖЕНОСЕЦ АМАДИСА ГАЛЛЬСКОГО,

САНЧО ПАНСЕ, ОРУЖЕНОСЦУ ДОН КИХОТА

сонет

Привет, о муж, направленный судьбой На путь оруженосного служенья, Который по ее соизволенью Прошел ты, не вступив ни разу в бой! Был люб тебе нехитрый заступ твой, Но странствованьям ратным предпочтенье Ты отдал и затмил в своем смиренье Немало тех, кто слишком горд собой. Упитан твой осел, полны котомки, И, видя, как ты жизнью умудрен, Тебе, собрат, завидую я пылко. Так славься ж, Санчо, чьи дела столь громки, Что дружески испанский наш Назон Почтил тебя ударом по затылку!

БАЛАГУР, ПРАЗДНОСЛОВНЫЙ ВИРШЕПЛЕТ,

САНЧО ПАНСЕ И РОСИНАНТУ

САНЧО ПАНСЕ

Я – оруженосец Сан-, Что с ламанчцем Дон Кихо-, Возмечтав о легкой жиз-, В странствования пустил-, Ибо тягу дать, коль нуж-, Был весьма способен да Вильядьего бессловес-, Как об этом говорит в «Селестине» 28 , книге муд-, Хоть, пожалуй, слишком воль-.

РОССИНАНТУ

Я Бабьеки 29 правнук слав-, Нареченный Росинан-, Был, служа у Дон Кихо-, Хил и тощ, как мой хозя-, Но хоть не блистал проворст-, А умел овса спрово-, Столь же ловко, как когда Через тонкую солом Выдул все вино украд Ласарильо 30 у слепо-.

НЕИСТОВЫЙ РОЛАНД

ДОН КИХОТУ ЛАМАНЧСКОМУ

сонет

Пусть ты не пэр, но между пэров нет Такого, о храбрец непревзойденный, Непобедимый и непобежденный, Кто бы затмил тебя числом побед. Я – тот Роланд, который много лет, С ума красой Анджелики 31 сведенный, Дивил своей отвагой исступленной Запомнивший меня навеки свет. Тебя я ниже, ибо вечной славой Из нас увенчан только ты, герой, Хотя безумьем мы с тобою схожи; Ты ж равен мне, хотя и мавр лукавый, И дикий скиф укрощены тобой, — Ведь ты, как я, в любви несчастен тоже.

РЫЦАРЬ ФЕБА

ДОН КИХОТУ ЛАМАНЧСКОМУ

сонет

Учтивейший и лучший из людей! Твой добрый меч разил врагов так рьяно, Что, хоть с тобой мы одного чекана, Ты стал, испанский Феб, меня славней. Сокровища и власть своих царей Восточные мне предлагали страны, Но все отверг я ради Кларидьяны, 32 Чей дивный лик сиял зари светлей. Когда я буйствовал в разлуке с нею, Передо мною даже ад дрожал, Страшась, чтоб там я всех не покалечил. Ты ж, Дон Кихот, любовью к Дульсинее И сам себе бессмертие стяжал, И ту, кому служил, увековечил.

СОЛИСДАН ДОН КИХОТУ ЛАМАНЧСКОМУ

сонет

Хоть с головой, сеньор мой Дон Кихот, У вас от чтенья вздорных книг неладно, Никто на свете дерзко и злорадно В поступке низком вас не упрекнет. Деяньям славным вы забыли счет, С неправдою сражаясь беспощадно, За что порой вас колотил изрядно Различный подлый и трусливый сброд. И если Дульсинея, ваша дама, За верность вас не наградила все ж И прогнала с поспешностью обидной, Утешьтесь мыслью, что она упряма, Что Санчо Панса в сводники негож. А сами вы – любовник незавидный.

ДИАЛОГ БАБЬЕКИ И РОСИНАНТА

сонет

Б. Эй, Росинант, ты что так тощ и зол? Р. Умаялся, и скуден корм к тому же. Б. Как! Разве ты овса не видишь, друже? Р. Его мой господин и сам уплел. Б. Кто на сеньора клеплет, тот осел. Попридержи-ка свой язык досужий! Р. Владелец мой осла любого хуже: Влюбился и совсем с ума сошел. Б. Любовь, выходит, вздор? Р. Притом – опасный Б. Ты мудр. Р. Еще бы! Я пощусь давно. Б. Пожалуйся на конюха и пищу. Р. К кому пойду я с жалобой напрасной, Коль конюх и хозяин мой равно — Два жалкие одра, меня почище?