«28 июня 1976 года Сандоваль ввязался в бог весть какую пьяную передрягу, которая спасла мне жизнь».

Чапарро перечитывает фразу, которая открывает новую главу, и начинает сомневаться. Хороша ли она, чтобы начинать этот отрезок истории? Она его не убеждает, но лучшей он не находит. У него есть несколько возражений против нее. Самое весомое относится к идее, которую он пытается выразить, ни больше ни меньше. Может ли только одно человеческое действие, в данном случае одна-единственная передряга, быть достаточной причиной, чтобы изменить судьбу другого человека, если предположить, что существует нечто, называемое судьбой? И кроме того, что это такое — «спасти жизнь»? Чапарро не нравится эта фраза, которую он уже написал. Скептик, живущий в нем, подсказывает, что «продление» жизни не является синонимом ее «спасения». И еще: есть ли гарантия, что именно попойка Сандоваля, а не какое-то иное неведомое стечение обстоятельств, помешала ему вернуться домой этой июльской ночью?

В любом случае, эта уже существующая фраза сохранится в начале главы. Сандоваль был одним из лучших людей, с кем ему пришлось пересечься в жизни. Чапарро приятно думать о том, что он в долгу у Сандоваля, пусть даже из-за одной его слабости, но он не остался брошенным в какой-то подворотне с пулей в затылке. И так как он не хотел умирать ни тогда, ни сейчас, он может продолжать существование в этой своей «спасенной» жизни, спасенной силой, по воле которой Сандоваль нажрался той ночью.

Чапарро чувствует смятение, похожее на то, что охватывало его в самые первые дни, когда он еще не знал, с чего начать свою историю. На него наплывают сразу несколько образов: его перевернутая с ног на голову квартира; Баес, сидящий напротив него в грязной забегаловке у Рафаэля Кастичо; сарай среди поля, огороженного забором с раздвигающимися по сторонам воротами; пустынная ночная дорога, освещенная двумя мощными фарами, вид сквозь щетки на лобовом стекле автобуса; Сандоваль, со знанием дела разрушающий бар на улице Венесуэла.

Тем не менее Чапарро полагает, что эти повествовательные тиски, зажатым в которые он оказался, не такие уж страшные, как показалось вначале. Этот хаос случился с ним, и не нужно искать его в чужих жизнях. И кроме того, ничего не произошло вдруг и сразу. Все происходило последовательно: может, эти события были страшными, даже шокирующими, но происходили своим чередом, поэтому о них легко рассказывать. И лучше всего, решает он, уважать этот порядок.

Сначала Сандоваль громит бар на улице Венесуэла. Потом Чапарро обнаруживает, что его квартира разнесена в пух и прах. Потом разговор с Баесом в дурно пахнущей забегаловке Рафаеля Кастичо. Позже он садится в переднее кресло автобуса, уносящегося прочь в ночи. И потом, много лет спустя, он оказывается перед раздвижными воротами сарая, почти что в чистом поле.