Но это было только начало.

Вместе с запоздалыми слезами по несвоевременно ушедшему товарищу, пришло так же осознание того, что у неё попросту не поднимется рука для проведения последней операции. Ни о каком вскрытии и речи быть не могло, несмотря на то, что пули, по-хорошему, следовало всё же извлечь из его искалеченной груди. Но нет, она не могла.

Давясь слезами, Александра бережно накрыла его простынёй, но не с головой, как покойников, а лишь по плечи, как бережно спящего товарища. И, вместо того, чтобы сбежать — во двор, под сень акаций, на шумную улицу, домой, в конце концов, да куда угодно! — Саша забилась в самый дальний угол больничного морга, и, сев прямо на грязный пол, уткнулась лбом в колени и разрыдалась в голос.

Юру было невыносимо жаль, но если бы на этом все её беды заканчивались! С каждой секундой становилось всё яснее и яснее, что он оказался здесь не просто так: у Селиванова не было родственников в Москве, она спорить готова была, что несчастный парень, как и она до недавних пор, ни разу в жизни в Первопрестольной и не бывал, всю свою жизнь проведя среди деревенских просторов. И вот, он здесь, мёртвый, мертвее некуда, причём именно в Басманной больнице, а не в какой угодно другой, коих имелось в огромном количестве куда ближе к его родному дому. Ах, какое совпадение, ну надо же! Уж не Иван ли Кириллович за этим совпадением стоит? Слабо верилось, чтобы бедняга Селиванов оказался на Сашином столе без посторонней помощи. И эти его переломанные пальцы… что это, если не показательная акция? Вот тебе, Александра, живой пример того, что ждёт тебя в случае неповиновения! Точнее, мёртвый пример. Любуйся, милая падчерица, и делай выводы!

Что ж, выводы она сделала, и довольно быстро. Все они, как один, сводились к тому, что Иван Кириллович Гордеев — последнее из всех ничтожеств, живущих на этом свете. Неутешительно, а куда деваться? Выбора-то, похоже, у Саши теперь уже не было. Задание она бесславно провалила: никакого вскрытия бедному Юре она проводить не будет, Сидоренко не засчитает ей задание, доложит Воробьёву, и вот он, желанный для всех результат. Её практике в больнице придёт конец. И квартиру у неё, скорее всего, после этого тоже отберут, а если и не отберут, вскоре ей попросту нечем будет за неё платить. Да, она бы без малейшего зазрения совести устроилась бы работать хоть швеёй, хоть горничной — Саша никакой работы не боялась, но вот Алёна по-прежнему была одержима идеей сделать из неё дворянку, так что ни о чём подобном речи идти не могло.

Вот как быстро всё закончилось. И двух дней не прошло, а Гордеев — и тот две недели давал! Но они играли нечестно! Они не имели права, не могли, не должны были трогать Юру! Как ни посмотри, но это был слишком жесткий способ заставить её изменить своё решение.

И до того всё это было горько, что Саша плакала, плакала и не могла остановиться. Некоторое время тишину царства мёртвых нарушали лишь её всхлипывания, но вскоре к ним добавились крики и шум с верхнего этажа.

Она замерла, стерев слёзы ладонью, и, вскинув голову, прислушалась. Ипполит Сидоренко? Вновь наткнулся на своего недоброжелателя? «Ах, да и чёрт с ним, пускай пропадает, неблагодарное ничтожество!», с раздражением подумала Александра, но сама тем временем уже поднялась на ноги, отряхивая юбку.

Голоса, однако, принадлежали явно не Нифонтову с Сидоренко: на удивление Сашеньки, кричала женщина. И не женщина даже, а скорее девушка или девочка — голосок был больно тоненький и пронзительный.

Что-то случилось. Что-то из ряда вон выходящее, иначе не стали бы так голосить, поберегли бы покой больных, отдыхающих после утреннего обхода! И Воробьёва-то, как назло, не было на месте с утра пораньше! С этими мыслями Александра быстро поднялась по лестнице наверх, посмотреть, что происходит, и предложить свою помощь, если понадобится.

Она ещё не успела открыть дверь, а до неё уже донёсся взволнованный голос тёти Клавы:

— Да не голосите вы так, ваша милость, вы мне всех больных переполошите! Успокойтесь, Христом Богом молю!

— Мама!!! — Невзирая на увещевания пожилой медсестры, надрывно кричала девушка — совсем молодая, ровесница Александры, а то и моложе. — Мама, мамочка-а-а!

— Что у вас здесь происходит?! — Спросила Александра, выйдя в коридор. Она, не в пример остальным, сохраняла ледяное спокойствие, и фраза её эта прозвучала очень по-взрослому. К ней тотчас же обернулись все — и Нифонтов, ещё не успевший уйти, отчего-то бледный, как полотно, и перепуганная тётя Клава, и та самая девушка, заплаканная и перепачканная в крови, и невысокий мужчина в бежевой тройке, тоже порядком окровавленной. На руках он держал женщину, пребывавшую в бессознательности. Одного взгляда хватило, чтобы сообразить — это её кровь была на них, и на пиджаке мужчины, и на атласном бело-голубом платье девушки.

Что-то оборвалось у Сашеньки внутри, когда она вдруг поняла, что это уже было в её жизни однажды.

Всё это когда-то уже случалось. Только женщина тогда была другая: роскошная брюнетка с белой, почти прозрачной кожей, такая красивая, преисполненная стати и достоинства, княгиня Юлия Николаевна. Нынешняя же была, наоборот, блондинкой, немного полноватой, но, тем не менее, не до такой степени, чтобы это казалось неприличным.

А Савелий Нифонтов, для полноты картины, сказал:

— Это же княгиня Любовь Демидовна Караваева! Господь всемогущий, что же с ней приключилось?

О, да, подумала Александра.

Всё это когда-то уже было.

И травмы, надо же! — совершенно идентичные. Сломаны рёбра, вот только сломаны уж очень нехорошо. Подойдя поближе, Александра вскинула брови, и тоже побледнела, как и бедняга Нифонтов, и тётя Клава.

— Попала под пролётку… лошади понесли… извозчик… прямо на неё… — Принялся объяснять мужчина, судя по всему, сам князь.

— Ма-а-а-амааа! — Протяжно завыла девушка, княжна Караваева собственной персоной. И, упав на колени, закрыла лицо руками и принялась рыдать.

И было от чего, скажем мы вам. Зрелище не из приятных. И дело не в том, что на княгине не оставалось живого места, и заливающая её платье алая кровь, пульсирующая мягкими толчками — это всё полбеды. Хуже всего то, что она вдруг начала задыхаться.

— На пол её, быстро! — Скомандовала Александра, да так твёрдо, что князь неминуемо послушался её. И прежде, чем сообразил, что делает, он уже опустил свою бедную супругу прямо на больничный пол.

— Её бы в палату, — начала, было, тётя Клава, но Саша не дала ей договорить.

— Не самое лучшее время для споров, а до ближайшей свободной палаты вы её попросту не донесёте, не успеете!

Услышав эти предсказания, молодая княжна перестала рыдать, и замерла с широко раскрытыми глазами. Нифонтов молодец, опомнился, сел подле неё и протянул ей платок, после чего взял за плечи и попытался успокоить.

— Дайте мне ручку. — Потребовала Александра у тёти Клавы. Она следила за картотекой с делами пациентов, а ещё часто выписывала рецепты, поэтому ручка у неё всегда была с собой, болталась на шее, на цепочке, чтобы не потерять.

— Сашенька, давай лучше позовём доктора! — Растерянно произнесла тётя Клава, не слишком понимая, что Александра собралась записывать в такой ответственный момент, когда сама княгиня Караваева умирала на её руках.

— Так вы не доктор? — Князь, кажется, только теперь понял очевидное. — В таком случае, уберите руки от моей жены! Позовите доктора, кто-нибудь! У вас же больница, в конце концов, неужели нет ни одного доктора?!

— Зовите доктора сколько угодно, только дайте сначала ручку! — Не стала спорить Александра, но, так как тётя Клава не поспешила её просьбу исполнять, пришлось проявить инициативу.

Наверное, это было верхом невоспитанности, вот так взять и одним резким движением сорвать цепочку с шеи пожилой и уважаемой женщины, но Саше было не до церемоний в тот момент. Несчастная княгиня начала бледнеть, глаза её округлились, и полезли из орбит от недостатка кислорода. Ещё немного, и будет слишком поздно. Так что, извините, тётя Клава, это не со зла, подумала Александра, вынимая твёрдый стержень.

А, раз уж зашёл разговор о невоспитанности, то изо всех сил бить в грудь бедной княгине пустым футляром от ручки было и того хуже. Молодая княжна, при виде этих ужасов, закатила глаза и потеряла сознание, повалившись прямо в руки к Нифонтову — благо, тот удержал её, и не дал удариться головой. А князь замер без движения, во все глаза наблюдая за тем, как по трубке из груди его благоверной сначала вытекает кровь, а затем…

…а затем она с хрипом сделала первый вдох, потом второй, потом третий…

И начала худо-бедно, но дышать.

— Так-то лучше. — Сказала Александра, и пояснила, чтобы её не вышвырнули на улицу за жестокое обращение с дворянским сословием: — Ребро сломалось, пробило лёгкое. Она задыхалась, ей нужен был кислород, иначе она бы умерла.

И настолько спокойной и уверенной в себе она казалась, что её состояние каким-то волшебным образом передалось князю: тот стал постепенно приходить в себя и успокаиваться. И даже кивнул в ответ на Сашины объяснения, принимая их к сведению, и как будто бы одобряя.

— Тётя Клава, попросите освободить ближайшую к нам палату. Там, кажется, женщина с пищевым отравлением… не слишком тяжёлый случай. Пускай переезжает в бывшую палату Владимирцева, она на этом же этаже. Помогите ей, если потребуется. А в её палату отнесём нашу Любовь Демидовну. Савелий Савелич, поможете?

— Конечно, помогу. Только вот… барышню-то надо куда-то деть. — Он указал на бессознательное тело молодой блондинки на его коленях. Александра прикусила губу.

— Да. Некстати. Вера! — Обрадовано воскликнула она, заметив свою дорогую подругу на лестнице. — Верочка, как ты вовремя! Иди, скорее, сюда, приведи в чувство девочку, дай ей нашатырь! И уведите, ради Бога, её отсюда, не ровен час опять сознание потеряет.

— Господи, что тут у вас?! — Ахнула Вера, да так и замерла на ступенях. Князь с надеждой смотрел на неё, посчитав, видимо, что это она — тот самый доктор, который сейчас решит все их проблемы. Молодая конечно, но, по крайней мере, постарше этой рыженькой, а значит, и опытнее наверняка.

Но, увы, в столь нестандартной ситуации и самый опытный мог растеряться. Тем более, Вера прекрасно знала, кто перед ней, и от осознания того, что княгиня Караваева может умереть по их вине, ноги её вовсе сделались ватными.

— Вера, умоляю тебя, не мешкай! — Саша склонилась над бедной княгиней, посчитала пульс на шее, и поняла, что действовать нужно незамедлительно. Для начала не помешало бы остановить кровь.

То, что княгиня не задохнулась, вовсе не означало, что она не умрёт через секунду от кровопотери или болевого шока. И промедление было совершенно ни к чему, и тем более все эти глупые возгласы: «Ба, сама Караваева, надо же!», и растерянное: «О-о, а куда же нам девать её дочку, не оставлять же здесь, в коридоре на полу?»

Драгоценное время утекало, просачивалось сквозь пальцы, вместе с жизнью бедной женщины. Но потом, кажется, оно сдвинулось — и вот уже тётя Клава, вновь сделавшись решительной, освободила ближайшую палату, помогая женщине, занимавшей её, перейти в бывшие покои Владимирцева, что были в другом конце коридора. И вот уже Вера приняла у Нифонтова бедную княжну, а сам Нифонтов стал помогать князю уложить Любовь Демидовну на носилки. Караваев вызвался, было, отнести её на руках, но Александра категорически запретила, на ходу объясняя, что княгине непременно нужна ровная поверхность, у неё и так раздроблена вся грудная клетка, ни к чему сейчас усугублять.

И Караваев послушался. Это было удивительно, сразу скажем. Вообще-то Борис Егорович был человеком весьма суровым, если не сказать жёстким, и мало кого в этой жизни слушался, кроме голоса своего разума. Но в этой девочке он углядел какую-то небывалую силу духа, не говоря уж о том, что она была единственной среди всех присутствующих, кто не растерялся, и полностью взял ситуацию под свой контроль.

Неважно, сколько ей лет, подумал тогда Караваев. Лишь бы спасла его Любушку! Раз уж никто другой не в силах ничего предпринять! Из сбежавшихся на шум медсестёр, как на грех, двое оказались новенькими — одну замутило от вида крови, а другая бросилась её успокаивать. Третья оказалась покрепче, но, увы, практиковалась она в акушерском отделении, и знания о переломах имела весьма поверхностные.

Оставались тётя Клава, всю жизнь занимавшаяся канцелярской работой при больнице, и последний раз принимавшая участие в операции году, эдак, в 1875-м, и, разумеется, Вера. Дрожащая от страха Вера, побледневшими губами повторяющая одно и то же: «Княгиня, княгиня, княгиня!»

Что ж, простим ей её слабость. Саша в первый раз тоже страшно растерялась, когда Юлия Волконская истекала кровью прямо у неё на глазах. Ну, а во второй раз, как водится, не так страшно, тем более, при ближайшем рассмотрении выяснилось, что ранения госпожи Караваевой не смертельны. При правильном подходе, разумеется.

Последующие полчаса для Александры прошли как в тумане. Она в точности не помнила, как Нифонтов с князем отнесли Любовь Демидовну в палату, не помнила, кто именно помогал ей раздевать несчастную княгиню — кажется, всё-таки, это была Вера, а тётя Клава осталась приводить в сознание молодую княжну. Не помнила Саша и то, как занималась переломами бедной Караваевой, не помнила, как вправила ей вывихнутое плечо, и как останавливала кровь и зашивала рану — тоже не помнила. Всё вокруг было точно занавешено белой пеленой, которая рухнула сверху в ту секунду, когда она громовым голосом велела Нифонтову с князем выйти из палаты, несмотря на все протесты последнего. Она действовала машинально, но на удивление уверенно, как будто кто-то подсказывал ей каждый шаг заблаговременно, и, ни разу за всё время операции рука её не дрогнула, сохраняя похвальную твёрдость.

Она не заметила, какими глазами смотрит на неё Вера, она не слышала криков пришедшей в себя молодой княжны по ту сторону двери, и тот момент, когда Вера сменилась Ипполитом Сидоренко, Саша тоже упустила. Для неё это стало новостью — она попросила подать битны, чтобы перевязать зашитую рану, и вместо тонкой Вериной ручки в её ладонь легла грубая волосатая лапища. Это и стало тем мигом, когда Александра опомнилась от наваждения. Подняв взгляд, она увидела своего наставника, но спрашивать ничего не стала.

Давно ли он здесь? И, что, во всей больнице и впрямь не нашлось другого доктора, кроме него? Выходит, Викентий Иннокентьевич ещё не вернулся? Надо же, надо же. А не хочет ли он проверить её работу? Может, не стоит пока перевязывать — пускай посмотрит? Или, он уже посмотрел? Кто знает, сколько он уже стоит здесь, наблюдает…

Все эти мысли бились в её голове, путались, мешались, и раздражали её неимоверно. Так или иначе, Александра перевязала рану, а услужливый Ипполит Афанасьевич подал ей ножницы, чтобы обрезать бинты. Она поблагодарила, а затем, на несколько секунд замерла над своей пациенткой, прислушиваясь к её дыханию, как это делал её отец. Со временем он научил её определять состояние больного по тому, как тот дышит.

Княгиня Караваева дышала ровно. Чуть с хрипотцой, но ровно. Саша непроизвольно улыбнулась уголками губ, а потом поняла, что плачет.

Вот уж чего не хватало! Смахнув эти непроизвольные слёзы радости, она вышла из палаты, не глядя на Сидоренко, оставшегося с княгиней. Ей навстречу тотчас же бросился князь Борис Егорович, взволнованный супруг.

— Как она? Как?

— Всё в порядке, — ответила Александра с улыбкой. И, наверное, не было большего счастья, чем наблюдать за неимоверным облегчением на его лице. Караваев зарыдал, зарыдал как мальчишка, не сдержав своих чувств, и, ворвавшись в палату, рухнул на колени перед женой, и принялся целовать её руки, заливаясь слезами.

Такого поведения от всегда сдержанного и строгого князя не ждала даже его дочь, симпатичная круглолицая блондиночка лет семнадцати, с выдающимися чертами аристократичного лица, и премилым курносым носиком пуговкой. Глаза её были красными от слёз, но и это не портило её облика. Особенно Сашу поразило то, что она тоже вскочила со своего места, но бросилась не к матери, а к ней. И, обняв её за шею, как родную, разрыдалась.

— Спасибо, доктор! Спасибо, спасибо, спасительница наша, век не забудем этого!

Саша, конечно, расчувствовавшуюся княжну обняла, чтобы не оставаться безучастной, и, поглаживая её по спине, постаралась успокоить:

— Ну-ну, ваше превосходительство, будет! Лучше пойдёмте умоемся холодной водой и приведём вас в порядок. Вашей матушке не захочется видеть вас заплаканной, когда она придёт в себя!

Вера тихонько охнула, очевидно, намекая на недопустимость столь вольготного общения с Караваевой, но Александре было всё равно. Если уж она самому Волконскому не побоялась дерзить, что ей какая-то девочка? Вполне милая, между прочим, и куда дружелюбнее его величества!

Вопреки Вериным страхам, младшая Караваева рассмеялась, ничуть не обидевшись на Сашины слова.

— Вы правы, нужно срочно привести себя в порядок! — она вдруг подмигнула, и сказала: — А заодно и вас!

— Ох! Да, и мне бы не помешало, — смутилась Александра, только теперь догадавшись оценить свой внешний вид, оставлявший желать лучшего.

— Я… могу её для начала проведать? — неуверенно поинтересовалась княжна, заглядывая в приоткрытую дверь, где прямо на полу сидел и рыдал сам князь.

— Конечно, ваша милость.

— Ой, пожалуйста, не нужно этих «милостей», они мне и при дворе ужасно надоели! Пожалуйста, просто Элла. Или уж, на крайний случай, Елизавета Борисовна. А вас как зовут?

Элла?! Где-то это имя она уже слышала! Ах, да, не далее, чем вчера, на приёме у Авдеева. Так это и есть та самая Элла? Вот так встреча!

— Александра, — отозвалась Саша с некоторым запозданием.

— Сашенька! — ласково повторила Элла, после чего, встав на цыпочки, поцеловала её в щёку, чем окончательно шокировала как Веру, так и тётю Клаву, наблюдавших за этой сценой. — Милая моя Сашенька, спасибо вам за то, что спасли мою маму! Я этого никогда не забуду!

Окончательно взяв себя в руки, Элла зашла к матери, и, присев рядом с князем, принялась его успокаивать, что-то тихо и ласково нашёптывая ему на ухо. Саша сочла эту сцену слишком интимной, и не предназначенной для посторонних глаз, поэтому закрыла дверь прямо перед носом у тёти Клавы, как обычно бессовестно подглядывающей и подслушивающей.

— Господи, какая же ты молодец! — выдохнула Вера, которая, кажется, до сих пор не отошла от потрясения. Голос её был неровный, а руки по-прежнему подрагивали, но поделать с собой она ничего не могла.

— И Викентия Иннокентьевича, как на грех, рядом не оказалось! — вставила своё слово тётя Клава. — Уехал, и Маринку свою с собой забрал. И Семёна. Вот надо ж так, в один день всё! У нас из докторов и оставались-то Макаров с Сидоренкой! Один слепой старик, другой — криворукий алкоголик, один другого хуже!

— Да кто ж знал, что сама княгиня! — Вторила ей Вера. — Марина Викторовна на врачебный консилиум с Семёном уехали, а Викентий Иннокентьевич куда-то по своим делам с утра отлучился. Да и что бы он мог, даже если бы и был? У него запястье вывихнуто, много ли с больной рукой наделаешь?

— Нет, но Сашка-то наша какова! Кто бы мог подумать!

— И ведь не растерялась!

— И как правильно всё сделала-то, сообразила, погляди ж ты! Вот девка-то молодец!

Они говорили ещё что-то, но Александра их уже не слышала. Развернувшись, она направилась к выходу. Ей срочно нужно было на воздух, иначе, она была уверена, она просто потеряет сознание от нервного напряжения.

«Господи, а она ведь и впрямь могла умереть! Я же не знала, что никого из докторов нет на месте! Я думала, я начну, а они придут, помогут. Исправят ошибки, в случае чего. А я, оказывается, была одна? Макаров с Сидоренко не в счёт. Сидоренко — патологоанатом, а Макаров — это, видимо, тот старенький дедушка, которого я видела вчера утром с тётей Клавой. У него и впрямь бельмо на одном глазу, видит плохо. Господи, господи! Я была совсем одна! Я могла её потерять, она могла умереть! Да что уж там, она бы и умерла, пока они искали бы для неё палату! Задохнулась бы… как пить дать — задохнулась!»

Эти мысли сдавливали ей грудь, мешая дышать. Голова кружилась по страшному, а перед глазами вновь встала пелена, но уже другая, предобморочная. Это от нервов. Запоздалая у меня какая-то реакция, подумала Александра с болью, но, благо, именно в этот момент коридор закончился, и сквозь приоткрытую дверь она вышла на улицу.

Не видя ничего перед собой, она встала у перил, и достала из кармана пачку папирос. Но только, вот беда! — спички категорически не желали зажигаться. Когда третья или четвёртая сломалась в её руке, Саша уже собралась чертыхнуться и оставить эту затею, но вдруг прямо перед ней вспыхнул огонёк дорогой зажигалки, давая ей возможность прикурить. Она подняла взгляд, ожидая увидеть кого угодно, начиная с Гордеева, заканчивая князем Караваевым, но это, на удивление, был всего лишь доктор Сидоренко.

Оказывается, он тоже стоял на веранде и курил после сложной операции. Александра с благодарностью приняла огонь, кивнув ему вместо «спасибо», на которое уже была не способна, и, нервно затянувшись, облокотилась о перила и постаралась взять себя в руки.

«Всё позади, — сказала она себе. — Всё закончилось, успокойся! Всё хорошо!»

Да уж, хорошо, лучше не придумаешь! Караваеву-то спасли, но от этого труп Юры Селиванова никуда не исчез. По-прежнему лежал там, напоминая о жестокости Ивана Кирилловича, а так же о конце её практики в больнице.

Зато я видела глаза князя Караваева, вдруг подумала Александра, и горькая усмешка тронула её губы. Она была одна теперь, она слышала, как ушёл Сидоренко, так ни словом с нею и не обмолвившись, слышала, как закрылась дверь за его спиной. В одиночестве можно было позволить себе улыбнуться. Она это заслужила.

А взгляд Бориса Егоровича Караваева… и это счастье на его лице… Вот почему Саша выбрала медицину! Ради таких вот моментов, когда спасаешь человеческие жизни, вытаскиваешь людей с того света. Ты, только ты, и больше никто. Своими собственными руками.

Вот этими руками. Александра посмотрела на свои руки, с зажатой папиросой между пальцев, и вновь улыбнулась.

— Папочка… ты бы мною гордился! — прошептала она.

И пускай эти предатели поставят крест на её практике. Однажды, она знала, из неё получится превосходный врач. Вопреки всему миру!

Потому что это её призвание, её стезя, которую она сама для себя выбрала. И ни единая сила в мире не заставит её сойти с этого пути.

«Пятая моя», подумала Александра с улыбкой, возвращаясь обратно в здание больницы.

Пятая спасённая жизнь, подумать только!

Вера, как только Саша подошла к ней, сказала, что Викентий Иннокентьевич, оказывается, уже вернулся, и требовал её к себе — делать нечего, пришлось идти. Тётя Клава, правда, говорила вслед много хорошего, и Вера радостно улыбалась, как будто они и впрямь думали, что Воробьёв оценит по достоинству её сегодняшний подвиг. Увы, сама она таких иллюзий не питала.

Как бы там ни было, что бы она ни сделала, кого бы ни спасла — хоть самого царя-батюшку! — она знала, Воробьёв не простит ей несделанного вскрытия. По приказу Гордеева не простит. Она же слышала их ночной разговор, и слова Ивана Кирилловича до сих пор звучали в её ушах. Он заплатил Воробьёву, и заплатил немало. И плевать на спасённую жизнь княгини Караваевой! И на обещание, данное другу, уходящему на фронт, чтобы уже не вернуться.

На всё плевать.

Деньги правят миром.

Суровые истины человеческого бытия.

«Как же я вас всех ненавижу», мысленно сказала Александра, и, постучавшись, решительно зашла в кабинет. Побыстрее бы уж. Ожидание и ощущение неизбежности её невероятно угнетали, но что она могла поделать?

Дела её оказались хуже некуда — Викентия Иннокентьевича не было в кабинете. Саша собралась, было, сразу выйти, но увидела на столе Воробьёва знакомую папку с историей болезни офицера Владимирцева, которую сама же туда положила вчера, и невольно задержалась.

Это всё уже не имело смысла, она знала, но, тем не менее, решила последовать его же совету, и подсмотреть год рождения в карточке. Вот такая маленькая девичья прихоть: ей было интересно, насколько он её старше по годам, интересно, и всё тут! И как это вчера не догадалась посмотреть?

А, впрочем, вчера она ещё не знала, насколько он интересен и хорош собой!

Подойдя к столу, Александра взяла папку, и улыбнулась. Так она и думала, девяностый год! И, надо же, день рождения совсем скоро, уже через две недели! Вот только вряд ли он будет отмечать свой двадцатипятилетний юбилей, с грустью подумала она, возвращая папку на прежнее место.

…и тут её рука замерла над столом. А это что такое? Вторая папка, понятно, история болезни старушки Никифоровой, которую Саша, к стыду своему, ещё ни разу не навестила, и теперь уже вряд ли когда-то навестит. Но что за ещё одна папка рядом? Вчера её тут не было, и…

И, разумеется, Александру совершенно не должно было касаться, что лежит или не лежит на столе у доктора Воробьёва, если бы не ярко отпечатанные буквы: «Дело N35», с печатью их уездного полицейского участка.

Сердце её замерло.

«Мне по-прежнему нужно дело, — слова Гордеева звучали в её голове так ясно и отчётливо, словно он сам стоял здесь и повторял их специально для неё. — Похоже, ты используешь не те методы убеждения, мой дорогой друг, если дело до сих пор не лежит на моём столе!»

А Воробьёв, помнится, говорил на это, что попробует убедить Леонида?

Ещё не понимая, зачем это делает, Александра развернула папку к себе, и посмотрела на подпись внизу: Л.И. Воробьёв.

Выходит, всё-таки, убедил, подумала она, вспомнив о ночном разговоре. И, подняв взгляд, прочитала невообразимое: «Дело об убийстве Юлии Николаевны Волконской».

Вопреки собственному желанию, из груди её вырвался возглас отчаяния и изумления. Она не поверила своим глазами, и перечитала ещё раз. И потом ещё, для верности. Затем перекрестилась, и вновь прочитала, но от этого буквы не переплелись в другие слова, увы, там по-прежнему было написаны те же самые истины, невероятные и ужасные.

Убийство Юлии Николаевны?!

«Вот почему он хотел добраться до этого дела раньше, чем это сделает его сын!», Александра не успела завершить мысль до конца, а рука её уже непроизвольно тянулась к папке. Открыв её, она вновь вскрикнула, и поднесла обе руки к губам, чтобы не дать себе закричать в голос.

В деле были фотографии. Прямо на первой странице, в беспорядке сваленные — видимо, Викентий Иннокентьевич забирал папку в спешке. Ещё бы, если в спину ему дышал Волконский, как предупреждал Иван Кириллович.

Фотографии эти были до того ужасны, что у Саши просто не нашлось нужных слов, чтобы выразить свои чувства в тот момент. И снова слёзы, непрошенные, непроизвольные, когда она увидела её… по-прежнему красивую, по-прежнему безупречную, но, увы, уже неживую.

Надо сказать, эти фотографии наглядно доказывали, что никакого самоубийства не было и в помине. Неизвестно, откуда Гордеев взял предсмертную записку, но это всё фикция. Аглая, племянница дворецкого из Большого дома, говорила, что княгиня написала записку перед смертью, адресованную, якобы, Ивану Кирилловичу, а он потом представил её в качестве доказательства самоубийства несчастной Юлии Николаевны.

«Но это всё неправда! Нужно сказать им, нужно предупредить!», как настоящая поборница справедливости подумала Саша, а затем горько усмехнулась собственной наивности.

Предупредить?

Как же.

Так они её и послушали!

Особенно этот надменный холёный красавчик, считающий ниже своего достоинства даже смотреть в её сторону! А сестра его, похоже, мнения своего и вовсе не имеет, во всём раболепно следующая за своим старшим братцем, во всём ему потакающая. Кто ещё оставался? Алексей Николаевич? Княгиня генеральша?

Старшего Волконского не было в городе, но Саша отчего-то очень сомневалась, что он стал бы её слушать, даже если бы жил на соседней улице. Что касается княгини, Гордеев, кажется, сказал той ночью, что она слегла с сердечным приступом и теперь не покидает чертогов собственной спальни.

«Допустим, я скажу ей. И что это изменит? Ускорю её кончину, приблизив на шаг к очередному инфаркту?», размышляла она, перелистывая страницы дела. Их было всего четыре: медицинское заключение, описание места преступления, пропавших вещей, и показания свидетеля, нашедшего тело, некоего Адриана Кройтора.

Именно эту фамилию они и называли той ночью. За его голову Гордеев назначил награду своему верному слуге Георгию.

— Вот оно, значит, как! — вслух произнесла Александра, и покачала головой.

Гордеев убил собственную жену.

Выстрелил ей в сердце. Из револьвера системы наган, как написано в деле. Выстрелил практически в упор. Выстрелил, чтобы после её смерти жениться на Сашиной матери. Так, получается?

И бедного Юру Селиванова он тоже убил.

Убил.

И меня он тоже убьёт.

«Господи, он чудовище!», в очередной раз подумала Александра.

И вновь вернулась мыслями к тому разговору, невольной свидетельницей которого она стала.

«Если Михаил доберётся до него раньше, нас обоих ждут очень большие неприятности, Викентий. Нам нужно сбить его со следа, лишить его всяческой возможности узнать правду, понимаешь?»

Александра плохо понимала, что она делает, и зачем она это делает, но руки её тем временем уверенно собрали все фотографии до последней, аккуратно сложили листы, завязали тесёмки на папке и сунули её под пояс платья, закрыв сверху полами белого халата.

В схожем состоянии она пребывала часом ранее, во время операции. Разум как будто затуманен, мыслей как таковых и нет, ни единой дельной, но руки, тем не менее, делают свою работу уверено, как будто ими управляет кто-то другой, не она.

Выйдя из кабинета, Сашенька остановилась, в растерянности глядя на опустевший больничный коридор перед собой, не зная, куда идти и что делать. На плечо её легла чья-то рука, это вторжение вывело её из размышлений, заставив вскрикнуть от испуга.

Если бы это был доктор Воробьёв — она бы безнадёжно пропала. Но, к счастью, это была всего лишь Элла. Милая, улыбающаяся Элла, которую Александра в тот момент готова была расцеловать уже потому, что она не Викентий Иннокентьевич.

— Извините, что напугала. — Виновато произнесла княжна, очаровательно покраснев. — Вы обещали показать, где можно умыться, чтобы я не выглядела зарёванной чушкой!

На этот раз из её груди вырвался смешок, непроизвольный, и близкий к истеричному, но Саша поклялась себе держаться. Да, да, конечно. Раковина… в ординаторской… скорее туда, подальше от воробьёвского кабинета… холодная вода… умыть княжну… умыться самой… отвлечься… уйти в мыслях ото всего этого ужаса…

Папка прожигала её сквозь ткань платья, точно была сделана из раскалённого железа, а не из простой бумаги. Саша на всякий случай проверила, крепко ли держится? Не собирается ли выпасть в самый неподходящий момент прямо под ноги Викентию Иннокентьевичу? Кажется, не собиралась.

— Вот сюда, — сказала она княжне, открыв перед ней дверь. Там сидели те девочки, новенькие медсёстры, и обсуждали в три голоса события сегодняшнего дня. При появлении главной героини они тотчас же замолчали, стыдливо потупив очи, и сделали вид, что заняты разбором медицинских инструментов.

Александра подвела Эллу к раковине, и придержала её распустившиеся волосы, когда та нагнулась, чтобы умыться. Этот заботливый жест заставил княжну рассмеяться, и она с благодарностью кивнула ей.

— Вы такая хорошая, Сашенька! — Сказала Караваева, когда дело было сделано. — А теперь ваша очередь. Уж простите, но ваш внешний вид тоже никуда не годится!

Медсёстры тихонько захихикали, а Александра лишь грустно улыбнулась в ответ, и послушно умылась холодной водой. Коса её тоже едва ли не свалилась в раковину, и княжна ловко подхватила её, не дав намокнуть. И тотчас же восторженно ахнула:

— Ой, какие у вас волосы мягкие! И красивые-то какие, я только сейчас заметила!

«Давай, ещё ты назови меня рыжей, для полного-то счастья того и не хватало!», с тоской подумала Александра, вяло улыбаясь в ответ. Элла достала платочек с красивым вензелем, вытерла им лицо, затем достала ещё один, и протянула Александре.

— Благодарю.

— У меня много таких, — по секрету сказала княжна. — Подкладываю в корсаж, чтобы… ну, сами понимаете, фигурой в батеньку пошла, никаких округлостей, плоская, как доска! Приходится хитрить!

Экая самокритичность! Саша вновь улыбнулась, и подумала, что для аристократичной княжны Элла что-то уж слишком простодушная и общительная. Ни в какое сравнение ни с Ксенией, ни с Катриной Волконской она не шла. А вот Антона Голицына, кажется, напоминала. Он тоже бессовестно нарушал правила хорошего тона, делая при этом вид, что ему жутко стыдно своей бестактности.

Элла смущённо развела руками, а затем рассмеялась, и, взяв Александру под руку, увлекла её в коридор, подальше от заинтересованно косящихся на них медсестёр.

— Сашенька, вы мой кумир с сегодняшнего дня. Как Онегин, знаете? Или как Печорин… вот всегда мне он нравился, сама не знаю, почему! Впрочем, не о том я говорю! Не знаю, как словами всё это выразить… Я… я бы хотела… я бы хотела вас отблагодарить! Вы сегодня спасли жизнь моей маменьке, которая для меня самый дорогой человек! Вы заслуживаете любой награды, какую только попросите.

«Разрешите мне дальше практиковаться в больнице… верните мне отца… верните Юлию Николаевну… верните мне мою прежнюю жизнь… верните Юру Селиванова!» — вот что она хотела сказать.

Но всё это было одинаково невозможно. А вещи более материальные, к сожалению, Александру не интересовали. Поэтому она промолчала.

Элла помялась немного, и, переборов своё смущение, осторожно продолжила:

— Вы знаете, наверное, мой отец один из богатейших людей в стране. Просите что угодно, Саша, и он весь мир к вашим ногам склонит! А я помогу.

— Елизавета Борисовна, дорогая моя, поверьте, я не за награду это делала! — Попробовала объяснить Александра, но оказалось, что Элла была очень понятливой и в объяснениях не нуждалась.

— Конечно, нет! У вас на лице написано, что вы прирождённый врач! Конечно, для вас все равны, и вы с тем же успехом кинулись бы на помощь любой простолюдинке, попавшей в такое же несчастье! Я понимаю! Но поймите и вы, Сашенька, дорогая, я не хочу остаться неблагодарной. Моя мама… вы знаете, как я люблю её? Я бы не пережила, если… ох… — Подумав о нехорошем, Элла снова едва ли не разрыдалась, вовремя замолчав и промокнув глаза платочком.

— Я не знаю, что и сказать, — ответила на всё это Александра, после непродолжительного молчания.

— Понимаю, — опять порадовала чуткая княжна, — но я ведь и не прошу вас сразу… для вас это не меньший шок, чем для нас с папенькой… вы же тоже не железная! Вот что, я придумала! А давайте завтра прогуляемся вместе! Я хочу узнать вас получше, вы такая интересная девушка! Я приеду навестить матушку, и мы вместе с вами немного пройдёмся… скажем, до ближайшего кафе, тут недалеко есть одно… какое вкусное там мороженое!

Элла щебетала так весело и бойко, что перебить её не было ни единой возможности. И Александра решила дождаться конца этого монолога, чтобы потом с чистой совестью напомнить княжне о том, что завтра воскресенье, а по воскресеньям практики в больнице у неё не было.

На примере Волконских Александра очень хорошо убедилась, какой бывает дворянская милость, и становиться очередной игрушкой для избалованной княжны ей хотелось меньше всего. Достаточно того, что Сергей Авдеев, всякий раз появляясь с ней на людях — что вчера в особняке, что до этого в городе — держится так, как будто она какое-то диво, и словно бы демонстрируя всем: вот, поглядите-ка, до чего любопытная вещица у меня есть!

Нет, нет, и ещё раз нет! И потом, разве она забыла свои убеждения на счёт дворянского сословия? А Элла, при всём своём очаровании и непосредственности, была, увы, одной из ярчайших представительниц вражеского лагеря.

Это две параллельные, которые никогда не пересекутся, и Саша свято верила: ни о каких «узнать друг друга поближе» и речи идти не может! Признаться, это было даже немного обидно: вот тебе, милая Сашенька, небольшой подарок за отзывчивость — покровительство богатой княжны, и её внимание к твоей плебейской персоне.

Может быть, она заблуждалась. Или, нет, не так — скорее всего, она заблуждалась. И заблуждалась очень сильно.

Но, увы.

Во всём виноваты Ксения, Катерина, и, конечно же, Мишель. Именно благодаря им Саша очень остро ощутила эту разницу в социальном положении, которой до этого как-то и не придавала значения, искренне и наивно полагая, что перед Господом все люди равны. Авдеев, ещё один представитель высшего сословия, никогда на её памяти не кичился своим происхождением, и другим не позволял, всячески оберегая свою возлюбленную от подобных несправедливостей, с ним Александра никогда не чувствовала себя человеком второго сорта. Может быть, где-то в глубине души, она и понимала, что, по-хорошему, не пара ему, но все вокруг, начиная, как ни странно, с его родителей, убеждали её в обратном.

А её замечательные будущие родственники живо развеяли её девичьи убеждения, грубо и бесцеремонно опустив её с небес на землю. И ведь большинство людей этого круга такие! Сергей Авдеев исключение, и то, наверняка, потому, что они вместе с самого детства, и его любовь не даёт ему видеть очевидное. Такие мысли наводили на Сашу неминуемую тоску.

А Элла по-прежнему трещала без умолку, не давая вставить ни слова в свою преисполненную благодарности речь. И на лице её цвела такая искренняя и добрая улыбка, что Александра вдруг усовестилась своего отказа. Наконец, когда княжна Караваева замолчала, Сашенька собралась с духом, и как можно тактичнее и деликатнее выразила свои искренние сожаления по поводу абсолютной невозможности совместной прогулки. Она считала, что завтрашний нерабочий день будет неплохим оправданием, но Элла была младшей дочерью в семье, избалованной и эгоистичной (оба качества в меру, отдадим ей должное), и так или иначе с малых ногтей привыкла добиваться своего.

А сейчас она жаждала отблагодарить эту милую девушку, отблагодарить во что бы то ни стало, независимо от того, хочет сама она этого или нет! Так что, увы, Александра могла даже не сопротивляться, это было абсолютно и заранее бесполезно.

— В таком случае, встретимся послезавтра! — бодро провозгласила княжна, заранее угадав, что «воскресенье» — это только предлог, и её благодетельница просто стесняется идти с ней куда-либо. Да-да, Элла была довольно проницательной и совсем не глупой девочкой, несмотря на то, что совсем недавно миновала порог семнадцатилетия. — Послезавтра я тоже приду навестить матушку, вот тогда-то и увидимся!

Увы, отвязаться от Эллы было совершенно невозможно. Наша Сашенька тоже была на редкость упрямой и целеустремлённой, и тоже никогда не отступалась от своего, но сегодня звёзды ей не благоволили. Едва ли она успела подумать о том, чтобы высказать княжне свой теперь уже категоричный отказ, как в коридоре послышались шаги, и навстречу им вышел собственной персоной доктор Воробьёв с князем Караваевым.