Армия развивала наступление в нашем направлении, и во всех селах в радиусе не менее шестидесяти километров от нас партизаны-агитаторы, в основном коммунисты и комсомольцы, читали крестьянам сводки Совинформбюро, распространяли газеты с Большой земли и листовки, выпущенные нашей типографией. Чмиль не спал по ночам, подготавливал их тексты, а Клава, казалось, не только не отходила от наборных касс, но и не присаживалась.
Под руководством Негреева вели эту работу, мобилизуя население на то, чтобы не выполнять требования захватчиков. А они старались побольше вывезти хлеба, угнать скота. Об угоне людей на работу в Германию гитлеровцам стало все труднее даже речь заводить. Едва колхозники, которые снова и с радостью начали называть себя так, узнавали, что замышляется операция по угону населения, они либо сами укрывали парней и девушек, либо отправляли их в лес, к партизанам.
Партизаны были для населения первыми помощниками и защитниками. С востока приближалась родная армия, и колхозники перестали платить захватчикам налоги, тормозили или вовсе срывали обмолот хлеба, вывоз скота. Наши диверсанты ходили не только на железные дороги. По просьбам колхозников они появлялись на полях и в селах, взрывали молотилки и тракторы, чтобы остановить грабеж. Если гитлеровцам все же удавалось где-то собрать скот, колхозники сейчас же сообщали об этом партизанам, и наши бойцы устраивали засады, нападали на грабителей, а скот возвращали владельцам.
Правда, если где-нибудь негодяй-староста снова видел у крестьянина корову, то, бывало, доносил захватчикам, что вот партизаны вернули такому-то скотину. И наши изменили, можно сказать, тактику, придумали другое: скот отбирали, перебив фашистскую охрану, крестьянам же, которые гнали коров, давали справки, что, мол, все у них отобрали партизаны, а через несколько дней, поддерживая жизнь населения, раздавали оставшимся без скота семьям совсем других коров, чтобы помешать доносам холуев.
О старостах и других прислужниках захватчиков можно сказать, что они заметались: одни искали способа замолить страшные грехи, связывались с партизанами, предлагали помощь, другие становились еще свирепее и беспощаднее напоследок.
Именно таким мерзавцем был бургомистр в Носовке, заместителем которого работал наш давний разведчик, смелый человек Дмитриенко. Мы решили убрать бургомистра, но как? Он никуда не выезжал, а в Носовку, набитую гитлеровцами, пробраться и совершить налет на управу было невозможно без больших жертв, которых предатель не стоил. Яков Коротков предложил и провел другую операцию.
Он написал на имя бургомистра письмо, в котором мы, партизанские командиры, упрекали его, что он не выполняет своих обещаний и требовали, чтобы лучше была налажена разведка и передача нам сведений об оккупантах. Через некоторое время мы успешно налетели на село недалеко от Носовки и разбили стоявший там вражеский отряд. Тут же было опять составлено письмо бургомистру, мы благодарили его и даже сообщили, что ему будет вручена партизанская медаль, как только наша армия вышвырнет отсюда фашистов.
Оба письма Дмитриенко положил на стол бургомистра, в его папку, когда бургомистр куда-то отлучился. Потом Дмитриенко пошел к гитлеровцам, пожаловался, как трудно стало работать, и намекнул, что подозревает в нечестности бургомистра. А фрицам в то время дай хоть маленький намек. Они набросятся на лучшего своего служаку! Так и получилось. Явились гестаповцы, вскрыли стол бургомистра, нашли два партизанских письма. Этого оказалось достаточно. Его схватили и отправили в Киев, откуда он не вернулся…
Бургомистром был назначен Дмитриенко, но за ним начали следить, и мы предложили подпольщику захватить из канцелярии все документы, которые могут нам пригодиться, и уйти в лес. Так он и сделал.
Если прибавить, что в Нежинском лесу активно действовали другие<партизанские отряды, то станет понятно, отчего захватчики приходили в бешенство.
О значении Нежинского леса не требуется долго говорить. Мы проверили на собственном опыте, что дислоцироваться большому соединению в Ново-Басанском лесу невозможно. Нельзя маневрировать, значит, нет возможности и укрываться, навязывать врагу свою тактику, делать свое дело. Из Нежинского леса мы «доставали» железные дороги, которыми пользовался враг. И решили — этот лес, пригодный и для укрытия, и для маневра, врагу не отдадим. Дела на фронте у оккупантов складывались в тот период все хуже. Наша разведка из Киева доносила: генерал, командовавший «уничтожением» партизан в Нежинском лесу, требовал подкрепления. А откуда было гитлеровцам брать новые силы? Все, что могли, они отправили на фронт, а мы не прекращали диверсий.
На железнодорожной магистрали Киев — Нежин в ночь с 1 на 2 сентября Иван Прищепа, отличившийся уже во многих диверсионных операциях, подорвал эшелон с живой силой врага. Через пять дней он же со своим товарищем — черноморским моряком Петром Цимбалистом — пустил под откос эшелон с танками и боеприпасами. В этой группе хорошо действовали подрывники Петренко и Муратбек Мусабеков.
Гитлеровцы изощрялись в выдумке и стараниях обезопасить движение. 9 сентября они пустили впереди эшелона с боеприпасами паровоз, чтобы проверить дорогу. Свободно катился паровоз, двигались вагоны следом, все шло будто бы хорошо. Но после станции Рудьковка во втором вагоне от паровоза-тягача взорвалась магнитная мина. Весь эшелон начал взрываться и сгорел. Это на станции Рудьковка наши подпольщики (из железнодорожников, работавших там) поставили магнитную мину, которой их снабдили партизаны.
Кроме военной охраны фашисты стали рассаживать на железнодорожном полотне полицаев. Наги диверсанты почему-то называли этих охранников «попугаями». Снимали их бесшумно и ставили мины. «Попугаи» не помогли, не остановили партизанских диверсий. Тогда на охрану железных дорог оккупанты стали выгонять местных жителей, делая это с обычным гитлеровским живодерством. Каждому селу отводился участок, и, если на нем происходил взрыв, село сжигали, а население расстреливали, полностью или частично. Гитлеровцы жили за счет грабежей и не могли оставаться без сельских хозяев, этим и объяснялось вынужденное «частично». Они все сожгли бы и всех расстреляли бы, если бы можно было самим остаться в искусственной пустыне.
Крестьяне рассаживались или расстанавливались вдоль путей на расстоянии не более двухсот метров друг от друга, и с этими постами было не так просто. Кому легко обречь на сожжение свое село, а себя на смерть за связь с партизанами?
Но попадались и такие, что говорили:
— Делайте свое дело!
Будто приказывали…
И как снова не сказать — население действовало заодно с нами, только в этом секрет партизанских успехов. Бывало, наш комиссар говорил: «Ну пошли… Люди нас поймут и помогут». И так всегда было — люди помогали…
Вспоминается, в восемнадцатом году перед началом наших наступательных действий во всех селах тоже поднимались крестьяне. Они шли к нам большими партиями, вооруженные кто чем мог: кто нес топор, кто вилы, кто косу на плече. Это было народное восстание. Люди шли драться за свою рабоче-крестьянскую власть, против иноземного ига и гайдамаков, защищавших буржуев и помещиков.
Раз, когда мы готовились к штурму Новгород-Северского, я ехал из батальона в батальон и увидел на Стародубском шляхе большую толпу — человек триста, — пылящую из Шептаков и Кролевецкой Слободки. Подождал, гляжу, некоторые с винтовками, припрятанными после войны; есть и с охотничьими ружьями дедовского образца, но больше — с вилами, с топорами на длинных топорищах, похожими на старые секиры, а то и с лопатами.
Многие меня знали, сели поговорить тут же, на травке.
— Куда это вы? — спросил я.
— Как куда? Немцев бить!
— У них винтовки. А у вас… лопаты.
— Только дай сойтись — поглядим, от кого перья полетят! — закричали они. — А лопаты взяли — окопы рыть. Иль тебе не надо?
Тогда же узнал я, как сожгли мой родной дом: слышать-то слышал, а теперь рассказали подробности.
Немцы с гайдамаками приехали в Кролевецкую Слободку, стали грабить население и такую контрибуцию наложили, что, продай крестьянин все свое добро, у него не хватило бы и половины заплатить. Забрали добро и у моего отца, Гордея Григорьевича, которое он всю жизнь наживал трудом, увели кобылу и жеребенка, потом и вовсе узнали, что он — Салай, и подожгли дом. Сам отец успел скрыться в лесу, видел с горки, как горят дом и постройки во дворе. Казалось, не было конца горю его, но еще большее горе испытывал он оттого, что не знал, где Устинья, жена, моя мать. Могла попасть в руки к гадам. Он-то думал, убегая, что застанет ее в поле или в этом лесочке, где уже попрятались от немцев многие слобожане…
Мать и правда побежала было в лес, да увидела пожар, дрогнуло сердце, повернула назад. Немцы ее схватили. Избили шомполами. Мало того, потащили к дому, стали раскачивать за руки, за ноги, чтобы бросить в огонь. И в это время крикнул кто-то из столпившихся рядом крестьян:
— Братцы, спасайте ее!
Крестьяне рванулись и встали между огнем и немцами. Те оставили старуху и начали хватать и избивать крестьян. Но крестьян больше было. Такая каша заварилась! В суматохе мать уползла в коноплю, а немцы еле вырвались и, задыхаясь, побежали за подкреплением.
Утром собрали всех кролевецких жителей — мужиков, женщин с детьми, стариков и старух. Объявили, что вчера партизаны устроили налет на немецких солдат. И что сейчас, дескать, будет над ними суд. Привезли из тюрьмы схваченных накануне партизан Михаила и Семена Черняков, пытали их перед женами и детишками, перед всеми слобожанами, а потом расстреляли. Выпытывали у жен Михаила и Семена, где моя мать. Она пряталась у соседей. Те знали, но не выдали. А отец в это время шел лесной дорогой, чтобы найти партизан, получить винтовку и бороться с захватчиками. Человек он глубоко верующий, шел и вслух спрашивал себя: «Где же тут бог? Да и есть ли он, коли позволяет такое?»
Своими зверствами немцы только ожесточили против себя крестьян. Вот объявление восемнадцатого года:
«Жители обязаны доносить ближайшему немецкому учреждению о появлении разных банд в местности или ее окрестностях. При неисполнении этого требования они будут наказаны самым строгим образом, как соучастники этих банд, и не могут надеяться на какое-либо снисхождение».
Спустя четверть века гитлеровские коменданты словно бы списали у офицеров кайзера строки этих объявлений. И превосходили их в зверствах, за которые партизаны — народные мстители платили им ненавистью и пулей.
Никакие трудности не останавливали нас. Борьба не бывает легкой. В подтверждение этого хочу рассказать еще об одном эпизоде наших боев с врагом в те дни, когда мы скрывались в Нежинском лесу. И еще об одном человеке — о девушке-партизанке Ирине Рубцовой.
В тридцати километрах от нашего лагеря, в селе Чемер, там, где до оккупации был совхоз «17 лет Октября», а теперь гитлеровцы устроили откормочный пункт для скота, мы решили провести операцию. Решили разгромить этот пункт, откуда гитлеровцы еще отправляли мясо в армию и в Германию. По данным разведки, Чемер охранялся фашистским гарнизоном. Две группы партизан — под командованием Косенко и Алексеева — обошли Чемер, тихо сняли посты и ворвались в село.
Гарнизон размещался в каменном доме. Партизаны окружили его и стали бить по нему бронебойными и зажигательными пулями. Гитлеровцы упорно отстреливались. Пулеметчик Мамет Байрамов подполз к ним совсем близко и застрочил в окна, из которых со звоном полетели стекла. Тяжелая рана, полученная Байрамовым, прервала пулеметные очереди. Вот тогда к пулеметчику и поползла молодая медсестра Ирина.
Она захватила с собой две гранаты, чтобы швырнуть в окно казармы, откуда усиливался огонь. И ей удалось сделать это. Впервые в жизни Ирина бросила гранаты, но так удачно метнула их одну за другой, что в казарме вспыхнул пожар и стрельба оттуда поубавилась. Не зря учили Ирину товарищи. Теперь можно и к Байрамову вернуться, помочь ему. Но Ирина не доползла до пулеметчиков. Три пули настигли ее, попав в голову и в ноги…
Товарищ по расчету взвалил Байрамова на плечи и вынес из-под огня. А из партизан, добравшихся до них, один лег за пулемет, другой принялся искать Ирину, звал, но она так и не отвечала в темноте. Как потом выяснилось, она забралась в высокую картофельную ботву и там потеряла сознание…
Много подвод, нагруженных продовольствием, ушло отсюда, много откормленного скота угнали партизаны, а Иры так и не нашли.
Утром ее подобрали гитлеровцы и отправили в Чернигов. На допрос. Они ведь и полумертвых партизан терзали. Очнувшись и сообразив, где она, Ира пыталась перекусить вены на своих руках — со следами этого и привезли ее в больницу, на допросах — ни одного слова. Теряла сознание, но не отвечала.
Наша армия так быстро заняла Чернигов, что фашисты, удирая, оставили раненых, в том числе и Иру. Вот тогда она и рассказала о себе, безымянная для врага, а теперь назвавшая свое имя: Ирина Рубцова. Ее отправили в тыловой госпиталь, операцию сделали хорошие армейские врачи, но было уже поздно, началась гангрена. За жизнь Иры боролись еще два месяца, однако спасти ее не удалось, Ира умерла. А перед смертью сказала: «Очень жалею, что бросила всего две гранаты. Но у меня больше не было».
Восьмое примечание
Вот что еще удалось найти об Ирине Рубцовой в партизанских документах.
Она, можно сказать, местная, родилась по соседству с Черниговщиной, в Брянской области, в районном центре Злынка, в семье рабочего Акима Кузьмича. Ее мать Мария Иосифовна до войны была депутатом районного Совета. В школе Ира стала пионеркой, любимые слова, которые она запомнила и часто повторяла, принадлежат Долорес Ибаррури: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!». Когда в марте сорок третьего года фашисты угоняли молодежь из Злынки в Германию, Ира бежала в лес и столкнулась с группой разведчиков Дунаева. Строгий командир, считавший, что партизанская борьба — мужское дело, отказался взять Иру с собой: «Да вы понимаете, девушка, куда проситесь?» Щупленькая, с длинными «школьными» косами, в «городском» пальтишке, холодном и неудобном для леса, она ответила: «Конечно, понимаю, раз сама пришла к вам». И тут послышались выстрелы. Тревога! «На тачанку!» — крикнул Дунаев некстати появившейся девушке.
Так, по свидетельству очевидцев, и произошло ее вступление в отряд.
Первые дни она стирала белье, готовила пищу. Потом окончила партизанские курсы медицинских сестер. Но этого ей было мало. Все время то одного, то другого просила научить пользоваться оружием, овладела пистолетом, автоматом, гранатами.
Менялся и внешний вид партизанки. Партизанский портной перешил для Иры немецкую шинель, отрядный сапожник подогнал ей трофейные сапоги, а другой умелец сшил серую кубанку с красным верхом из сигнального флажка. Иру стали называть в отряде — Красная шапочка. Ее любили. В боевых операциях она не раз удивляла партизан хладнокровием. И ее единодушно приняли в комсомол. Это было незадолго до нападения на Чемер…
Черниговский врач Иван Гаврилович Будаш, державший связь с партизанами, свидетельствовал, что Ирина не выдала немцам никого и ничего. Умерла она в тульском госпитале, в декабре сорок третьего года.
Сейчас пионеры-следопыты собрали немало материалов о подвиге Иры и передали их в музей Злынковской школы, где училась Ира. Имя Иры носит лучший пионерский отряд этой школы. Одна из улиц города Злынки, связанная с жизнью юной партизанки, названа именем Ирины Рубцовой.
Михаил Гордеевич приложил к своей рукописи стихи об Ирине, при этом рассказывая:
— Написал их Костя Малов. Не очень профессиональные, вероятно, эти стихи, но уж что несомненно — от всего сердца. Наши, тоже самодеятельные, партизанские композиторы положили стихи на музыку, сочинили песню, в которой звучало имя Ирины. Я часто повторяю про себя строки из этой песни: