Картина третья

Площадка у копра шахты Северная, где работает со своей бригадой Илья Буторин, и где начальником смены Максим Федосеевич. Только что кончилась вторая смена. Рабочие, поднявшиеся на-гора, выходят из клетевого помещения и проходят через площадку.

Бадьин(поет). Он пел про далекий, родимый Урал, — угрюмые, слушали волны…

Карпушкин. Вот соловей! Тут не знаешь, куда от тоски деваться, а он…

Ястребов. Пускай поет. И ты нос не вешай. Сейчас нам знаешь, как надо держаться? На нашу бригаду сейчас весь рудник смотрит.

Карпушкин. Смотреть-то уж нечего.

Бадьин. Никогда бы из тебя, Карпушкин, моряк не получился. Маленькая пробоина — а ты уже с корабля за борт.

Карпушкин. Дураков мало. Вон в бригаде Василия Буторина, на Южной — там работают, ничего не скажешь. А мы… Где наши обязательства? Нас не то что Василий — самая последняя бригада обгонит. Возимся с этой моторной рогозой, как дитятя с побрякушкой. А она вот смену подрожала да в стала. Будь бы совсем намертво, а то ведь, неровен час, и еще возиться придется. Сотворили диковинку.

Ястребов. По первому разу даже блин у твоей жинки комом получается, да ты ей прощаешь, а тут машина. Рассуждать надо.

Карпушкин. Рассуждаем… Люди вон бригады отличного качества создают, а мы… Первый забой кое-как обурили, — во второй метнулись. Кто просил? Кому надо? (Со злом сплюнул.) Лешак нас туда понес.

Ястребов. Не лешак, а машина. Второго-то забоя не было.

Бадьин. Начальство не заботится… Обещали тремя забоями обеспечивать…

Ястребов. Обещать обещали, а вот уже неделя проходит, а нам и один-то забой как следует не готовят. Старик Буторин и рад бы помочь, да не все от него зависит.

Карпушкин. Вчера в одном забое три цикла сделали.

Ястребов. Потому что машина работала безотказно.

Карпушкин. Взяли бы перфораторы…

Бадьин. А «диковинку» прямым сообщением на склад?

Карпушкин. Чего еще с ней, ежели она подводит.

Ястребов. А почему подводит? Разобрался?

Бадьин. Илья этой машине два года жизни отдал.

Ястребов. Он, может, сотни книг изучил, да таких книг, где каждая формула — на несколько страниц. Надо ж ему теперь знать, чем его дитя болеет.

Карпушкин. Видать и родилась-то с брачком.

Ястребов. Допустим. А в чем он, тот брачок? Вот Илья и пошел во второй забой, потому как первый обурили, а во втором порода твердая — и все недостатки машины подметить проще.

Карпушкин. А этот второй забой — обводненный…

Ястребов. Так бригадир же прямо сказал, что бурим на собственный риск и страх.

Карпушкин. Ох, как бы и впрямь страху-то не попробовать…

Бадьин. Пойдем-ка в душ. Там мы из тебя горячей водицей мигом страх выгоним, судак сухопутный.

Карпушкин. Спасибо!.. Идем. Илью, видать, не дождемся. (Уходят.)

Входит Настенька. Заметив приближающегося к шахте Гайнутдинова, прячется за угол основания копра. Однако Гайнутдинов замечает Настеньку, и та выходит из-за угла, состроив серьезную мину.

Гайнутдинов. Мальчик пришел далеко-далеко, а девочка прячется.

Настенька. Положим, мальчик не пришел, а прибежал. Ишь, запыхался.

Гайнутдинов. Спешил тебя на шахте застать.

Настенька. Мог бы спешить к другой девочке. Теперь мне все понятно.

Гайнутдинов. Тебе понятно, мне не понятно, почему прямо не говоришь?

Настенька. Обманщик!

Гайнутдинов. Я?!

Звонит телефон, висящий на стенке копра. Настенька подходит, снимает трубку и слушает.

Настенька. Шахта Северная… Начальника? Он бюллетенит. С вами говорит электрослесарь. А кто это? С Южной… За начальника шахты остался начальник смены товарищ Буторин. Да, Максим Федосеевич. Что? Я же вам говорю: за начальника шахты остался начальник смены товарищ Буторин Максим Федосеевич. Его здесь нет. Я сама его ищу. Пожалуйста. (Вешает трубку и хочет уйти.)

Гайнутдинов. Стой! Не уходи. Почему оскорбила?

Настенька. Заслужил. Ты обманывал меня целых восемь дней. Ты говорил, с Зойкой все кончено.

Гайнутдинов. А что у меня с ней был? Ничего не был! Один раз музыка слушал, немножка домой проводил.

Настенька(недоверчиво). А Василий говорил…

Гайнутдинов. Несерьезный человек твоя братишка. Тебе наплел, мне наплел — кому это надо?

Настенька(примирительно). Тебе наплел, мне наплел… Ладно, проверю.

Гайнутдинов. Большой дело, малый дело — один цена словам. Я его прошу: давай возьмем в наша бригада буровой агрегат, большой успех иметь будем. (Махнув рукой.) Как стенка горох. Жуляр малай.

Настенька. Якши малай.

Гайнутдинов. Син?

Настенька. Син.

Гайнутдинов. —

Кошен кора,       Кошен кора Кошен нан.       Кузен кора. Нинди уранда       Терасен койсе Автобус бора. [1]

Настенька. Плохо дело у Ильи, Михаил.

Гайнутдинов. Что ты говоришь?! Почему плохо?

Настенька. В машине что-то разладилось.

Гайнутдинов. Разладилось?!

Настенька. Отец еще ничего не знает, вот ищу его. Он всю смену на дальнем участке провозился. Пути там перестилали.

Входит Максим Федосеевич. Увидав Настеньку и Гайнутдинова, кашлянул. Ребята обернулись.

Максим Федосеевич(с напускной суровостью). Свиданий мне здесь не устраивать.

Гайнутдинов. Деловой разговор.

Настенька. Пап, а пап…

Максим Федосеевич. Ну, что тебе, пап?

Из копра выходит Илья.

Настенька. А вот и он сам… (Уходит с Гайнутдиновым.)

Максим Федосеевич. Эй, бригадир, слышал, Южная повышенные обязательства берет.

Илья(мрачно). У меня никогда не было заниженных.

Максим Федосеевич. Смотри, как бы тебя Василий снова в хвосте не оставил.

Илья. Сегодня он меня уже оставил. И завтра… Может, и на месяц его победа затянется.

Максим Федосеевич. Нажимай.

Илья(с печальной улыбкой). Нечем, отец.

Максим Федосеевич. Как это нечем?

Илья. Стала машина.

Максим Федосеевич. Стала?..

Илья. Опять — скорость, опять — сплав… Спалил все четыре мотора.

Максим Федосеевич. Да как же ты это?.. Когда? Ты бы меня с первого-то участка вызвал…

Илья. Зачем? Сейчас бы Никонова сюда…

Максим Федосеевич. Вот горе-то еще. Стыда не оберешься… Неужто — совсем?

Илья(решительно). Нет. Что ты, отец! Просто… хотел я ее на самой твердой породе, на двенадцатой категории, проверить.

Максим Федосеевич. Погоди-ка, а где ты встретил такую породу?

Илья. Во втором забое.

Максим Федосеевич. У тебя ведь был только один подготовленный забой.

Илья(со злом). Один, один… Хотя и обещали три… Я сделал в этом забое цикл и сразу пошел во второй. В первом-то порода мягкая, вот я и решил на твердой догадку свою проверить.

Максим Федосеевич. Во втором-то?.. Вера ж Ивановна законсервировала этот забой, как обводненный.

Илья. Да это она так, на всякий случай…

Максим Федосеевич. Придуриваешься ты, что ли?

Илья(неуверенно). Примерно метр прошли — ничего, никакой воды. Слегка только сочится.

Максим Федосеевич(крича). Да каждую минуту может хлынуть в забой! В два счета шахту зальет… (Быстро направляется в надстволовое помещение. Илья, понурившись, идет за ним. Максим Федосеевич сердито оглядывается.) Без тебя обойдусь. (Илья поворачивается и уходит.)

Слева, откуда появился и Гайнутдинов, т. е. со стороны шахты Южной, входит Ефимушкин. Он в рабочем горняцком костюме, испачкан рудной пылью и, как видно, основательно устал. Судя по быстрой походке и выражению лица — чем-то озабочен. Ефимушкин подходит к телефону, снимает трубку.

Ефимушкин. Коммутатор? Прошу кабинет директора…

Входит Фурегов.

Не отвечает? (Вешает трубку.)

Фурегов. Кому ты тут названиваешь?

Ефимушкин. Тебе.

Фурегов. Фурегов у телефона. Хочу посмотреть, как тут сегодня Максим Федосеевич за начальника и сменного справляется. Ох, кремневый старик. Горняк от прадеда. Руками таких, как он, и рудник поднялся. Когда-то и я у него школу прошел. Да что ты косишься так? Ты сейчас откуда?

Ефимушкин. С Южной.

Фурегов. Кто тебе там настроение испортил?

Ефимушкин. Ты.

Фурегов. Да я там сегодня и не был.

Ефимушкин. Дух твой там присутствует. Знаешь, Николай Порфирьевич, за счет чего взяли повышенные обязательства на Южной?

Фурегов. Конечно. Энтузиазм… ну, и… подъем соревнования…

Ефимушкин. Там взяли повышенные обязательства за счет выемки богатых руд на новом горизонте. Работа на остальных участках просто-напросто свертывается. Так-то действуют на тебя звонки из главка.

Фурегов. Пойми, Александр Егорыч, звонил сам Курбатов.

Ефимушкин. И ты не нашел лучшего способа выполнить его указания?.. Вынимаем только богатые руды. Крадем сами у себя.

Фурегов. Не вижу ничего другого.

Ефимушкин. А квершлаг?

Фурегов. Да что вы с этим квершлагом носитесь! Ну, поведем, давай поведем его, а кто за нас будет план выполнять?

Ефимушкин. Проект Щадных, который ты положил под сукно, предусматривает и план. Сегодня я видел Щадных на Южной. Она смотрела, как замирают участки с обедненной рудой, и плакала от обиды и злости.

Фурегов. Девчонка.

Ефимушкин. Она — геолог. Она оплакивала судьбу рудника.

Фурегов(повышая голос). Да что я руднику — враг? Не плачьте, руды здесь (стучит ногой о землю) на наш век хватит.

Ефимушкин. А что такое наш век? Не будет ли вернее заглядывать подальше? Хозяева мы тут навсегда.

Фурегов. Да, да, именно навсегда! И квершлаг этот мы рассчитывали проходить через два года, не раньше.

Ефимушкин. Стоп, дружище, спокойно… Тогда у нас не было бурового агрегата.

Фурегов. Я еще не уверен, есть ли он сейчас.

Ефимушкин. Четыре машины мы будем иметь через месяц. (Улыбаясь.) Уж тогда-то я тебя прижму.

Фурегов(остывая). Светишься, чертяга… Сколько я вашего брата, партийных работников, перевидел на своем служебном веку! Со всякими работал. Один — умен и деловит, а нахрапом берет, норовит тебя под пятку свою прибрать; другой — в кильватере смирнехонько держится, лишь бы самого не беспокоил, третий… А, разве перечтешь! (Пауза.) Только тебя вот никак не разгляжу. Тихий ты, как я понимаю, только с виду, а внутри пружинка сильно каленая. А?! Скажи — неправ? (Смеется.) Поссориться бы, что ли? В горячности человек полнее раскрывается. А с тобой и погорячиться нельзя. Улыбнешься — и все мои нервы мягче травы шелковой. Откуда у тебя улыбка такая?

Ефимушкин. Брось ты, дорогой мой, идеалистику разводить. Пойдем лучше сходим в компрессорную. С воздухом опять волынка. (Уходят.)

Входит Илья. Он идет медленно, в тяжелом раздумьи. С противоположной стороны появляются Ястребов, Бадьин и Карпушкин. Они уже побывали в душе, и теперь, умытые и переодетые в чистые костюмы, направляются домой. По их мрачным лицам видно, что в душе они окончательно разругались. Все трое молча проходят мимо Ильи.

Илья(свернувший было к надстволовому помещению, останавливается). Ребята! Вы что это?..

Ястребов. Поклевались маленько. А ты почему бродишь тут, как неприкаянный?

Илья. В шахту хочу спуститься. Там отец. (С тоской смотрит на товарищей.) Почему же ты не поешь, Алеша?

Бадьин. Карпушкин не разрешает.

Илья. Скучный ты человек, Карпушкин.

Карпушкин. А ну, сядь. (Садится и усаживает рядом Илью. Ястребов и Бадьин тоже садятся.) Скажи ты нам по совести, будет она, диковинка-то, иль…

Илья(поняв). Будет, ребята, будет. Ведь это свое дело я… партии посвящаю. Как же можно его до конца не довести?! Только вы помогите мне — верой своей. Станем вот все, как один… Эх, на фронте бывало!.. Там эта спайка… Помню, однажды вырвались мы вперед, в наступлении под Бреслау. Рота наша, примерно, метрах в трехстах, а немцы возьми да и зайди моему отделению в тыл. Отрезали — и давай жать. Хотели, видно, живьем хотя бы одного захватить. Что ж вы думаете, в первые минуты растерялись мои ребята. Прут фрицы с трех сторон, из автоматов строчат, — головы не поднимешь. Одного из наших убило, двух ранило. Паника в таких случаях — самый злой враг. А был у меня в отделении боец по фамилии Четверушкин. Курносенький такой лопушок…

Ястребов. Вроде нашего Карпушкина.

Карпушкин. Осторожней.

Илья. Нет, внешностью не похож. А вот характером — чуточку есть… Ну, так вот этот Четверушкин такого дрожака продает, что зуб на зуб не попадает. «Холодно, говорю, Четверушкин?» — «Нет, говорит, жарко, товарищ командир».

Карпушкин. Я-то, положим, не испугался.

Илья. А разве я про тебя говорю?

Бадьин. Что за привычка — перебивать!

Илья. Немцы ближе, ближе… Морды разглядеть можно. Тут я и говорю Четверушкину: «У нас еще Берлин впереди, а ты стрелять разучился. Ты же — пулеметчик!» Посмотрел на меня Четверушкин и улыбнулся. Да так улыбнулся!.. «Эх, Четверушкин, дорогой ты мой землячок!» — обнял я его и поцеловал. «Давай, говорю, к пулемету…» Вот Четверушкин и начал… Поливает фрицев, к земле их прижал. Тогда я вскочил и в атаку. За мной все мои девять ребят, а Четверушкин с «Дегтяревым» в руках. Так и прорвались. Одного еще только ранило.

Карпушкин. А Четверушкин?

Илья. Живой-здоровый вернулся в роту. Спрашиваю после: «Как же ты, Четверушкин, страх свой переборол?» — «А, говорит, сердце загорелось». (С воодушевлением). Если бы у вас у всех так вот сердце загорелось!..

Ястребов. Оно у нас и не гасло.

Бадьин. Вся бригада — в боевом походном.

Ястребов. Разве лишь Карпушкин…

Карпушкин. А я — что?.. Я — как и все…

Илья. Эх, Семен Васильич… Дай тебя немножко замажу. (Обнимает Карпушкина.) По чужому следу итти всегда легче. Да большая ли в этом честь? В легкости ли счастье? Вчера мой брат давал два цикла, через месяц — то же. Сидеть и радоваться этим двум циклам? Ведь наша руда — это же… блюминги, паровозы, рельсы, станки… А техника эта на коммунизм работает! Кто это сделает? За нас-то?

Карпушкин. Известно, самим надо.

Ястребов. А в таком деле без риска не обойдешься!

Бадьин. Эх, был бы я металлург… Сделал бы я для наших коронок такой сплав, чтоб тверже алмаза…

Карпушкин. А по-моему в трансформаторе болячка.

Ястребов. Моторы да сплав… Тут оно все и кроется.

Илья(тепло, с благодарностью). Эх, ребята… фронтовые мои дружки!..

Пауза.

Бадьин(Карпушкину). А ты говорил — купаться… (Поет.) И снова пошли они строем вперед, одев нараспашку бушлаты… Напутственной дробью стучал пулемет, орудий гремели раскаты.

Входит Ефимушкин.

Ефимушкин(задерживаясь). Привет, товарищи. (Рабочие отвечают.) Мне сказали в компрессорной, что агрегат стал?..

Ястребов. Стал… А вы знаете, что нас всю неделю в одном забое держали?

Ефимушкин(промолчав). А все же подводит нас новинка… Этак мы и на табачок не заработаем.

Карпушкин. А мы курить бросаем.

Ефимушкин. Так-таки все и бросаете?

Карпушкин. Все.

Ефимушкин. Полезное решение, очень полезное. А вообще-то говоря, мы еще и «Казбеком» подымим. Верно, Максимыч?

Илья. Надеемся.

Ефимушкин(тихо Илье). Что это ты… передерганный весь?.. Почему твой старик по телефону из шахты аварийную бригаду вызвал?

Илья. Аварийную?.. (Делает движение в сторону шахты.)

Ефимушкин. Спокойно. (Уходит с Ильей в шахту.)

Карпушкин. Чего-то они сорвались?

Ястребов(встает). Не во втором ли забое?..

Бадьин. Карпушкин, полундра! (Встает и вместе с Ястребовым направляется в шахту.)

Карпушкин(на мгновение задерживается, с сожалением оглядывая свой чистый костюм). Достанется мне от Натальи… Эх, семь бед — один ответ (Уходит вслед за товарищами.)

Из шахты раздаются частые звонки, сигналы тревоги.

Пробегает Настенька и уходит в шахту. Некоторое время на площадке пусто, затем появляется Малаша. За бугром голос Василия: «Малаша-а!» Входит Василий. И Малаша и Василий в рабочей одежде, и еще не успевшие умыться после смены.

Василий. Почему ты от карьера поезда водишь?

Малаша. Сегодня на моем участке в шахте пути перестилали.

Неловкое молчание.

Василий. Где ты мое фото достала?

Малаша(скрывая смущение). Какое? Вот новости.

Василий. Из авторитетных источников.

Малаша. Очень мне нужно твое фото. Будто я тебя годами не вижу.

Василий. А в альбоме?

Малаша. Там у меня все больше виды. Гораздо интереснее. Гора какая-нибудь, историческое место или просто личность.

Василий. Все-таки личности встречаются?

Малаша. Только исторические.

Василий. Да я не против, если и обыкновенные. Здесь только… вопрос количества.

Малаша. Сколько же ты допускаешь?

Василий. Не больше одного.

Малаша. Это скучно, Василек.

Василий. С одним, значит, скучно?

Малаша. У меня друзей много… как у секретаря комсомольской организации шахты. И есть настоящие друзья.

Василий. Знаем мы этих друзей. Сегодня у него всякие посторонние темы, а завтра, смотришь, и в любви признается. (Вздыхая). Эх, если б я хоть капельку был уверен…

Малаша. Всю свою уверенность в забое расходуешь?

Василий. Да что мне забой! Я в забое… корреспондентов принимаю. В общем, там у меня уверенность полная.

Малаша. Ох, Василий, напрасно ты этак… обо мне тоже в газетах пишут, а я каждый раз думаю: стоит ли, по заслугам ли? Задумаешься да и решишь: нет, не по заслугам балуют, — и еще крепче за работу. А ты как-то слишком легко…

Василий. А чего тут особенно пыжиться. Брат-то мой, Илья, захотел от самого солнца прикурить и обжегся. Машинка-то его, говорят, сегодня… кувыркнулась.

Быстро входит Вера. Не задерживаясь, направляется в шахту.

Малаша. Вера Ивановна!

Вера. Некогда, Малаша… (Уходит.)

Василий. Геологическое начальство… А почему же торопится?

Входит Ольга Самсоновна. В руке у нее узелок с едой.

Ольга Самсоновна. Где тут мой старик? Вася, отца не видал?

Василий. Нет, не видал.

Ольга Самсоновна. Большим начальством заделался. Вторая смена кончилась, а у него, почитай, с полудня маковой росинки во рту не было. (Показывает узелок.) Термосок вот принесла. (Присматривается к Малаше.) А это ж кто?

Василий. Малаша. Знакомьтесь… моя мать. (Малаша подает руку.)

Ольга Самсоновна. На шахте работаете?

Малаша. Да, машинистом электровоза.

Ольга Самсоновна. Вот хорошо. А то у Ильюши — инженерша… Хоть одна работящая невестка в доме будет.

Василий. Хватила ты, мамаша…

Ольга Самсоновна. Вижу, сколь тут хватать! Мне только глазом повести — сразу вашей завесы как не бывало. Сама помню, как язык-то сохнет, а глаза песни поют.

Малаша. Смотри-ка, смотри, Фурегов с Никоновым с того хода побежали…

Василий. Похоже, авария… А мы-то стоим и не знаем… (Направляется в шахту.) Ну, пока.

Малаша. Пока?.. А, может, мне расставаться не хочется! (Уходит за Василием в шахту.)

Ольга Самсоновна. Свят, свят… (Пробегает Гайнутдинов. Ольга Самсоновна хватает его за рукав.) Стой-ка, паренек! Старика моего, Максима Буторина, случаем, не видал?

Гайнутдинов(вырываясь). В шахта, шахта…

Ольга Самсоновна. Ну, коль все мои там… (Направляется к шахте.)

Гайнутдинов(задерживает ее). Стой, бабушка. Ярами́, ярами́!

Ольга Самсоновна. Какая тебе Арамиль?

Гайнутдинов. Там вода!

Ольга Самсоновна. Везде, милый, вода. И в колодце вода, и на кухне вода. Замочу подол — выжму. (Пытается обойти Гайнутдинова.)

Гайнутдинов. Какой слова говоришь!.. (Входит Безуглый.) Товарищ начальник, не пускай бабушка шахта! (Скрывается в клетевом помещении.)

Безуглый. Редкая дерзость. Он смеет мне поручать…

Ольга Самсоновна. Моих зальет — пущай и меня заливает.

Безуглый(сообразив, что в шахте случилась какая-то беда, пятится от шахты). За-зачем же вам… з-заливаться?.. (Оглянувшись по сторонам, цепко хватает Ольгу Самсоновну за руку.) Тем более, мне поручено…

Ольга Самсоновна. Э-э, мил человек, двоим тут околачиваться несподручно.

Безуглый. Но… поручено…

Ольга Самсоновна. Да что ты в меня клещем-то вцепился?!

Безуглый. Ваша жизнь…

Ольга Самсоновна(вырвавшись). Ладно, остаюсь тут. А ты валяй в шахту. Как-никак, мужская сила, хоть и душа-то комариная.

Входит Бадьин. Он еле держится на ногах. Измокшая спецовка разодрана, в руке еще светящий аккумулятор.

Бадьин. Перехватили… Задраили.

Безуглый(с облегчением). Уже?!. (Одергивает костюм.) Упряма, бабушка… В шахту ей!.. В такой момент меня задержала. (Уходит в клетевое помещение.)

Ольга Самсоновна. Тьфу, тебе, перевертень!

Входит Карпушкин.

Карпушкин. Ну и досталось…

Бадьин. Зажали. Максим Федосеевич во-время аварийщиков вызвал.

Ольга Самсоновна. Живой он там?

Бадьин. Абсолютно. Ему бы не сменным, а боцманом на китобойце. (Карпушкину.) Аварийщики работали, как хорошие матросы у пробоины.

Карпушкин. Колотит всего… Стопку бы теперь пропустить… (С восторгом.) Ну, бабуся, моли бога за здоровье парторга нашего, Александра Егоровича.

Ольга Самсоновна. Давно не молюсь, любезный.

Карпушкин. Си-илен! Как в бою. Спокойненько так, без паники.

Бадьин. А кто там, в самом забое застонал?

Карпушкин. Илья… Максимыч…

Ольга Самсоновна. Ильюшенька?!

Карпушкин. В самую прорву полез, ну и…

Слева, где предполагается другой выход из шахты, входят Василий, Малаша, Гайнутдинов, Настенька, Ястребов.

Ястребов(возбужденный, рассказывает). Кричу ему: «Зачем туда, бригадир?! Придавит!» — «Плевать, говорит, Ястребов», — и полез… Мы ему — одно бревно, щит, еще бревно, щит… Потом на него… глыба…

Из клетевого помещения выходят Илья и Максим Федосеевич. Илья опирается на плечо отца. Левая рука у него перебинтована и держится на перевязи.

Ольга Самсоновна. Сыночек…

Василий. Доработались, механики.

Максим Федосеевич на ходу гневно оглядывается на Василия.

Малаша. Как ты можешь?!

Илья. Машина… Главное — машина не пострадала…

Максим Федосеевич. А имя твое? Разве оно тебе не дорого?

Илья. Мое имя — это мое дело.

Василий. Бесполезное дело, братуха. Амба.

Максим Федосеевич(разгневанный, берет Василия за грудь.) Цыц! Мозгляк… (Отталкивает Василия.)

Малаша(закрывает лицо руками). Позор… какой позор…

Василий(догоняет Малашу). А ты… ты — что?

Малаша. Оставь меня. (Уходит.)

Василий. Мам, дай мне ключи от дому.

Ольга Самсоновна подает Василию ключи.

Максим Федосеевич. Дай, дай ему ключи! Первым домой придет, брата ласковым словом встретит… (Кричит.) Не давать ему ничего! (Вырывает у Ольги Самсоновны ключи.)

Ольга Самсоновна. В своем ли ты уме? Сына-то родного…

Максим Федосеевич. Сыновья — да разные.

Василий. Для приезжих и бездомных в городе есть гостиница. (Уходит.)

Ольга Самсоновна. Вася! (Максиму Федосеевичу.) Сердца у тебя нет… (Уходит.)

Входит Вера.

Илья. Простите, я наделал и вам хлопот.

Вера(горько, с укором). Эх вы, союзник…

Илья. Вера…

Вера расстроенная, отходит.

Ястребов. Крепись, бригадир.

Бадьин. Бригада — в боевом походном.

Входят Ефимушкин, Фурегов, Никонов и Безуглый.

Илья. Александр Егорыч… выслушай меня!

Ефимушкин(сурово). Стоп. Разберемся.

Фурегов. Вот ваша новинка! Доехали.

Никонов. Дело тут не в этом, Николай Порфирьевич.

Ефимушкин. Почему бригада имела только один забой? Этим должны были заниматься вы, товарищ Безуглый.

Безуглый. В горячке работы… не мудрено и упустить.

Ефимушкин. Не понимаю, какая у вас может быть «горячка работы» важнее внедрения многозабойного метода? Запирать агрегат в одном забое — это все равно, как если бы просто в помещении опробовать летные качества самолета. В общем, не мытьем, так катаньем…

Фурегов(Илье). Почему ты полез в этот забой?!

Максим Федосеевич. Разберемся… во всем, что и почему. (Понизив голос.) Но главного виновника я вижу в вашем лице, товарищ директор.

Фурегов(деланно смеется). Сыночка защищаешь, с больной головы на здоровую хочешь вину свалить.

Максим Федосеевич. Ошибаешься товарищ Фурегов. Сорвись мой сын на бесчестьи, я ему был бы первый судья. В нашем роду совестью никогда не баловались. А тут… С него вины не снимаю, но главный виновник — вы. Это думает весь рудник. С той поры, как стало понятно ваше отношение к новой машине и многозабойной системе. (Тихо в лицо Фурегову.) Эх, плохо я учил тебя, Николай Порфирьев.

Безуглый. Разобраться мы, конечно, разберемся, но все-таки товарищ Буторин… Ведь вы же, я слышал, в партию вступаете…

Илья. Да, вступаю, чтобы… ломать старье. И вы меня не остановите.

Занавес.

Картина четвертая

Кабинет парткома. Вечер. Прошло шесть дней после аварии на Северной.

Ефимушкин(у телефона). Да… Секретарь горкома? Слушаю, Вадим Фомич. Вы откуда? А, вы уже здесь. Хотя бы на несколько минут зашли в партком! Что? Шахта — по пути? Да, это верно. Что? Буторин еще на бюллетене, уже седьмой день. Переживает… Главное — моральная сторона дела. Авария-то пустяковая. Однако, забой подзапорол. Да, собирались принимать. Я ему и рекомендацию обещал… Знал, что парень горячий. Конечно, хорошо! Но такого выверта и от него не ожидал. Лезет в опасный забой. Авария, травма… Что? А, у меня… Виноватым себя чувствую. Да за все. И прежде всего — за будущее рудника… Обстановка, конечно, сложная. С глазу на глаз? Давайте. В шахте и встретимся. Есть. (Опускает трубку. Некоторое время в раздумьи ходит по кабинету. Затем набирает номер телефона.) Вера Ивановна? Рад, что застал… Не думал, что так поздно задержитесь. Не зайдете ли ко мне на пяток минут? Прошу, прошу. (Опускает трубку. Стук в дверь.) Войдите.

Входит Ястребов.

Ястребов. Здравствуй, Александр Егорыч.

Ефимушкин. Добрый вечер, Павел Тимофеевич. Садись, пожалуйста. (Ястребов садится.)

Ястребов. Словно, как похудел ты, Александр Егорыч.

Ефимушкин. Дела не радуют.

Ястребов. Дела. (Пауза.) Хорошо, что вызвал меня, сам к тебе собирался.

Ефимушкин. Что же ты мне хотел сказать?

Ястребов. Да я теперь тебя послушаю.

Ефимушкин. Гм… Как дела в бригаде?

Ястребов. На перфораторы перешли. Совсем другой табак.

Ефимушкин. Лучше?

Ястребов. Какое — лучше? Хуже! Один месяц поработали с агрегатом, а так привыкли, что перфораторы — хорошие машины — теперь каким-то ископаемым инструментом кажутся. Карпушкин, и тот по новинке тоскует. «Культурный, говорит, механизм».

Ефимушкин. Значит, вообще на шахте такое мнение?

Ястребов. Другого и быть не может. Это же — техника! Каких бы трудностей не стоило, а мы без такой машины не останемся. Жизнь требует.

Ефимушкин(после паузы). Ты, кажется, дал Илье рекомендацию?

Ястребов. Да.

Ефимушкин. Ну, и что ты теперь думаешь?

Ястребов. Отбирать не собираюсь. В его положении я, может быть, сделал бы то же самое…

Ефимушкин. Прямо-таки то же самое?

Ястребов(неуверенно). Ну, может, и не в точности, а…

Ефимушкин. И удержать не пытался?

Ястребов(смущенно). Пытался… Да разве ж его остановишь?

Ефимушкин. Так-так… А что же Илья? Ты у него бываешь?

Ястребов. Бываю. Поправился. Завтра на шахту собирается. А директор, говорят, хочет его с бригады снимать…

Ефимушкин. Не слыхал.

Ястребов(недоверчиво взглянув на Ефимушкина.) Полюбопытствуй. А я хочу тебе заявить, Александр Егорыч… буду за Илью драться. Как коммунист, я тоже отвечаю за дисциплину на шахте. И дисциплина у нас железная. А этот случай — особый случай… Безуглые под ногами путаются. (Гневно.). Ух, я бы их… Знаешь, Егорыч, если я драться начну… я могу и глаза выклевать!

Ефимушкин. Не даром у тебя фамилия Ястребов.

Ястребов. Почему до сих пор мы терпим Фурегова! Вот обожди, буду в горкоме…

Ефимушкин. Сейчас на твоей шахте находится секретарь горкома. Иди и говори.

Ястребов. И пойду, и скажу!

Ефимушкин. Что же ты ему скажешь?

Ястребов. Уберите, хватит! — вот что я скажу.

Ефимушкин. Эх, Ястреб, Ястреб, злая ты птица. Ну, разве можно так с людьми?

Ястребов. Филантропией увлекаешься, Александр Егорович? Этак мы и с врагами…

Ефимушкин(резко). Стоп. Говори да не заговаривайся. (Злым шопотом.) Ты когда-нибудь слышал, как горло под пальцами хрустит? Нет?.. А я… десантник я. Понятно? (Пауза.) Враги — это враги. А у нас тут люди. Разные, но наши. Советские люди. Проходчики, директора, колхозники, академики… С ними и в коммунизм идем. А ты… Эх, Ястребов…

Ястребов. Так, тридцать же с лишним лет воспитываем!

Ефимушкин. А человек прожил тысячи лет! И все это время ему мешали и сейчас еще мешают быть человеком. А мы за тридцать лет… Да посмотри на себя, ты, старый шахтер. На улице дождь, слякоть, ночь… А ты пришел. Что тебя привело? Шкурный интерес? Нет! За товарища дерешься. За его — значит и за твое — дело. За дело рудника, а, стало быть, и всей страны. Так? Так. Вот они, эти тридцать лет, Павел Тимофеич.

Ястребов(после паузы, покашливая). Как же с Ильею? Крестник он мой: рекомендую.

Ефимушкин. Посмотрим. Мне ведь он тоже не чужой.

Ястребов. Что ж, пока.

Ефимушкин. Пока.

Ястребов(идет к выходу, но останавливается). А с бригадирства снимать — ни-ни! (Уходит.)

Ефимушкин, сумрачно улыбаясь, смотрит вслед Ястребову. Пауза. Звонок телефона.

Ефимушкин(по телефону). Да. Здравствуйте, товарищ Безуглый. План мероприятия? Обращайтесь к директору. Видите ли, товарищ Безуглый, у меня на ваши планы особый взгляд. Да, да, высосаны из пальца. Один забой, которого не хватало Илье Буторину дороже всех ваших планов… (Опускает трубку. Но сразу — новый звонок.) Да, слушаю. Почему сердит? Все те же причины. А тут еще звонок за звонком. По всем производственным и даже хозяйственным вопросам находят необходимым звонить в партком. А мне хотя бы вытянуть главное. Жалуюсь тебе, дорогая жена, как члену ревизионной комиссии горкома… Нет. Аничка, я приду не скоро, прости. Разве он еще не спит? (Неохотно.) Ну, давай, ладно… Ни-ки-тка! (Постучавшись, входит Вера. Ефимушкин не видит.) Это — папа. (Увлекся.) Обожди, Аня, ты нам не мешай… Никитка! А-а, узнал, разбойник! (Замечает Веру.) Ладно, бай. (Опускает трубку.) Правительственный разговор.

Вера. Сколько ему?

Ефимушкин. Почти два года. Требует а́бу. На его языке «абу» — это яблоки, мандарины, виноград и все прочие фрукты.

Вера. Маловато сюда фруктов возят.

Ефимушкин. Ничего, скоро мы свои сады разведем. Персики будут расти.

Вера. Возможная вещь. (Пауза.) Между прочим, как легко мы верим в мечту. Почему это, а?

Ефимушкин. Привыкли мы видеть, как самые высокие наши мечты явью становятся.

Вера. А знаете, Александр Егорович, не всегда… Конечно, большие мечты, когда весь народ мечтает, эти — да, сбываются. Но вот маленькие, личные… Вот я, например, в институте мечтала… Забраться бы далеко-далеко, в тундру куда-нибудь, и открыть месторождение угля, железа или каких-то редких металлов. Богатую залежь! Такую, чтоб новый Донбасс возник бы, или новое Криворожье.

Ефимушкин. Дельная мечта… и совсем не маленькая.

Вера. А вот не сбывается. Стала я, как видите, геологом-эксплоатационником. Вместо походной палатки — квартира с электричеством и ванной. И пища, которую я каждый день готовлю, не пахнет дымом костра…

Ефимушкин(с улыбкой). А главное — новый Донбасс откроет кто-то другой.

Вера. Да, кто-то другой. Конечно, этому другому я желаю удачи, но вы же понимаете… (Пауза.) Выучилась, время идет, а что я для Родины сделала? Почему, вы думаете, я так настаиваю на своем проекте? Если хотите, это моя не сбывшаяся тундра, это мой новый Донбасс. Пусть маленький, даже очень маленький, но — мой. Я его для страны своей, для коммунизма открываю. Ведь если ничего не открывать, то лучше уж совсем не жить.

Ефимушкин. Да, все мы — первооткрыватели и первопроходчики… Вот и Илья такой же. (Вера хмурится.) Разве вам это не кажется?

Вера. Казалось.

Ефимушкин. А сейчас?

Вера. Если он первопроходчик, он не должен терять голову. И подводить товарищей. (С обидой.) Он ведь знал, что я запретила работу в обводненном забое. Почему же бурил? Мне не поверил… Какой из девчонки геолог!

Ефимушкин. А вы, я вижу, всерьез расстроились. Даже в тундру собрались перекочевать.

Вера(удивленно). Откуда вы знаете?

Ефимушкин. Земля слухами полнится. А ведь правда, собираетесь уходить?

Вера. Да. Пойду в какую-нибудь поисковую партию. В тундру или тайгу, поближе к моему Донбассу.

Ефимушкин. А здешний квершлаг?

Вера. Об этом, Александр Егорыч, вам лучше знать.

Ефимушкин(твердо). И я знаю.

Вера. Что?

Ефимушкин. Проходку вашу мы начнем весной. Мы начнем ее в апреле-мае, когда создадим необходимые условия. А рычаг, которым к весне мы перевернем все — это буровой агрегат. Как говорил здесь один проходчик, без такой машины мы не останемся. Сама жизнь требует. Так, что ваш новый Донбасс, правда не в тундре, создается не только вами. (С улыбкой.) И если вы настоящий первооткрыватель, вы не должны терять голову и… подводить товарищей.

Вера. Товарищи подводят.

Ефимушкин. Мелкая обида. Надо быть выше. (Задушевно, неожиданно перейдя на «ты».) Ты же комсомолка, Верочка. А обижаешься, как обычная Вера Ивановна. (Пауза.) Ты же любишь его? (Вера смущенная молчит.) Любишь, несмотря ни на что. Так помоги же ему! Стань выше — и поддержи его. Вместе с тобою он открывает и новый Донбасс, и новое Криворожье.

Звонит телефон.

Ефимушкин(слушает). Да… Что у тебя такое срочное? Хорошо. (Опускает трубку.)

Входит Илья. За шесть дней, прошедших после аварии на шахте, он осунулся, побледнел. Небритый и как-будто на несколько лет постаревший, смотрит мрачновато, изподлобья.

Ефимушкин. О, не ждали… Солдат уж на ногах.

Илья. Нет, еще в медсанбате. В строй не пускают. (Здоровается с Верой и Ефимушкиным и по молчаливому приглашению последнего садится.) А мне все расчеты надо в мастерских да в забое вместе с Никоновым проверять.

Ефимушкин. Извините, товарищи, я на минутку к хозяину. (Выходит.)

Оставшись одни, Илья и Вера чувствуют себя неловко.

Илья(прерывая затянувшееся молчание). Есть такой обычай: навещать больных.

Вера. Да, если они приятны.

Илья. Больные всегда неприятны. Хотя бы тем, что болеют.

Вера. Хороши они разве лишь тем, что почти не имеют возможность делать глупости. Во всяком случае, они не лезут в обводненный забой. Не посчитавшись с указаниями специалистов горного дела, они вынуждены считаться с предписаниями врачей.

Илья. Видно, мне придется зайти попозже… (Идет к выходу.)

Вера. Постойте! (Илья останавливается.) Куда же вы бежите? Мы ведь не виделись почти целую неделю.

Илья. И вы так соскучились, что сразу взялись меня отчитывать.

Вера. Ладно, я согласна перенести это мероприятие на более удобное время.

Илья. И место.

Вера. Ладно. Как вы себя чувствуете?

Илья. Очень плохо.

Вера(с тревогой). Так зачем же вы встали?!

Илья. Чортовски плохо себя чувствую: ничего с машиной не получается.

Вера. А-а… Я-то уж подумала…

Илья. Здоровье — что! Груженые вагонетки, вместо электровоза, повезу. (С болью.) Скорость вращения и сплав…

Вера. Копировать и повторять пройденное, конечно, легче. А вы… вы же — первый! Слышите? (Присев на краешек дивана, где сидит Илья, неожиданно тепло.) Не отступайте. Мы же — союзники, Илюша.

Илья. Вера…

Вера. Союзник вы мой… дорогой.

Илья быстро подходит к Вере. Она доверчиво протягивает ему руки.

Илья радостно и растерянно смотрит на Веру — и вдруг неловко целует ее в голову.

Вера(испуганно). Илюша!..

Илья. А что мы плохого делаем?

Вера. Впрочем, да. Мы просто… любим. И больше ничего.

Илья. Любим?!

Вера. Очень!

Они стоят, держась за руки, совершенно счастливые.

Вера припадает к плечу Ильи. Случайно она запрокидывает голову и замечает портрет, на котором Сталин и Горький. Портрет замечает и Илья, и они, смущенные, отодвигаются друг от друга.

Входит Ефимушкин. Илья и Вера, как по команде, встают.

Ефимушкин(подходит к своему столу). Задержался.

Вера. Я тоже… задержалась. (Прощается за руку с Ефимушкиным.) Да, Александр Егорович, ведь вы вызывали меня по делу? А я заговорила вас, простите меня, болтушку, и… Я вас слушаю.

Ефимушкин(хитровато поглядывая на Илью и Веру). Да, собственно, дело так заметно поправилось, что нет смысла о нем и говорить.

Вера. Тогда… до свиданья.

Ефимушкин. Всего доброго. (Вера уходит.) Какая она умница…

Илья. Пожалуй.

Ефимушкин. И красавица.

Илья. Вот уж не сказал бы.

Ефимушкин. Ах, плут! (Серьезно.) До́ма-то как?

Илья. Так себе. (Пауза.) Василий в общежитии живет. Дома так и не появляется.

Ефимушкин. Нужно найти с ним общий язык. Терпеливо воспитывать.

Илья. Трудно.

Ефимушкин. А, думаешь, с тобой легко? (Сухо.) Зачем ты пришел?

Илья. Выздоровел я… На работу надо. Что мне делать… и как?

Ефимушкин. Почему ты спрашиваешь об этом у меня? Здесь не отдел кадров.

Илья. Я считал, что… как коммунист, я должен…

Ефимушкин. Коммунист, говоришь?

Илья. Неужели мой поступок… Не из корысти же я, Александр Егорович. И не по глупости нашкодил… Сколько я раз просил: дайте забои. Одни добрые пожелания… За директором — Безуглый. Ну, сердце у меня и вырвалось… Обводненный забой, не обводненный — определенно это не было известно. Я и… рискнул…

Ефимушкин. Очертя голову… Узнаю молодца по походке.

Илья. Для себя ли я, Александр Егорович?

Ефимушкин. Спокойно! Без истерики… Знаю, что не для себя.

Илья. Не из честолюбия!

Ефимушкин. Тоже знаю.

Илья. Зажимают… палки в колеса…

Ефимушкин. Зажимают, мешают… Ты же так гордишься тем, что ты проходчик. А знаешь, какие мы проходчики? Идем сквозь многовековую толщу эгоизма и косности — особой твердости порода. Значит и выдержка нам нужна особая. А у тебя? Кандидат партии… Где твоя выдержка? Разум твой — помутился? Думаешь, дорога в партию открывается каким-то исключительным делом? Чудак!.. Если бы даже твоя машина совсем не удалась, — эта дорога тебе не заказана. А вот за такие выверты… тут и десять изобретений не помогут. (Пауза.) Ты достоин, очень во многом достоин, а все же… оступился ты…

Пауза.

Илья. Два года… дни и ночи… Ведь все, все — и машина эта, и работа… учеба даже, и все, что у меня дальше — для партии, без остатка…

Входит Никонов. Вернее, он врывается, усталый и радостно взволнованный.

Никонов(сразу направляясь к Илье). Здесь! Поймал… Простите, товарищи, у вас какой-то разговор? Но это неважно… То есть по сравнению с тем, что у меня… (Трясет за плечи Илью.) Я к тебе домой бегал. Да, да, туда и обратно — при моей-то комплекции… Сказали — в парткоме…

Ефимушкин. Может, вы присядете, Иван Петрович?

Никонов(садится). Понимаете, ведь я нашел! Нашел дефект конструкции и устранил его.

Илья. Неужели?!

Никонов. Вот мои вычисления… (Показывает Илье листок.) Смотрите… (Илья читает про себя написанное. Хватает карандаш, проверяет вычисления.) Теперь конструкция безупречна. В серийное производство!

Ефимушкин. Сделайте пока хотя бы несколько экземпляров.

Никонов. Недельку мы посидим в механических мастерских, потом — в забой.

Илья(окончив вычисления). Правильно!

Никонов. То-то же, молодой человек. (Обнимается с Ильей.) В мастерские, завтра же в мастерские. (Илья заметно смущен.) Что ты? Думаешь, за неделю не успеем?

Илья. Нет… я еще…

Никонов. Ты не поправился?

Илья. Я не знаю, как тут со мною…

Никонов. Ну, ну, молодой человек! Сейчас я с директором. Он здесь, в коридоре, коменданта общежития распекает… (Никонов выходит, а затем входит с Фуреговым.)

Фурегов(задерживается в дверях и кричит в коридор). Каждую неделю менять постельное белье! Повесить портреты, гардины, поставить цветы… Там живут молодые рабочие, наш золотой фонд!

Никонов. Я не думаю, чтобы Николай Порфирьевич в такой ответственный момент…

Фурегов. Какой тут еще момент?

Никонов. Я устранил дефект конструкции.

Фурегов. А? Как?..

Никонов. Так, что наши четыре бура будут входить в самую твердую породу, в колчедан, как в простую глину. Двенадцать тысяч оборотов в минуту!

Фурегов. И на долго этот восторг?

Никонов. Навсегда.

Фурегов. Дай-то боже.

Никонов. Теперь — мастерская, потом — шахта… И я не могу без Ильи Максимовича.

Фурегов. Что же вы хотите? Чтобы я допустил к работе лихача? Кто гарантирует, что завтра он не повторит своей мальчишеской выходки?

Ефимушкин. Я.

Фурегов. Что?

Ефимушкин. Я гарантирую… Иван Петрович, будьте добры зайдите пожалуйста с Буториным в парткабинет.

Никонов и Илья выходят.

Фурегов. Не быть ему бригадиром, простым бурильщиком не быть! Не в шахту, а на конный двор, милости просим.

Ефимушкин. Стоп, не зарывайся. (Пауза.) Ты, оказывается, наложил-таки лапку на министерский наряд.

Фурегов. Решил инструмент расходовать экономно.

Ефимушкин. А как же многозабойное обуривание, постройка буровых агрегатов?

Фурегов. Будем двигать. И люди найдутся. На Буторине свет клином не сошелся. Осмотримся, соберемся с силами — и будем двигать. Новаторский метод! — кто посмеет зажимать? Новому, передовому — самую широкую дорогу.

Ефимушкин. Интересная деталь… Когда люди хотят скрыть свою неприглядную наготу, они напяливают на себя самые передовые лозунги. Юлишь, Порфирьич, юлишь.

Фурегов. С моей-то простотой? Зол ты, Егорыч, зол на меня.

Ефимушкин. А и не скрываю. Зол. Очень зол! Сними лапу с наряда. Дай новаторам дорогу.

Фурегов. Инструмент ломать? Забои топить?

Ефимушкин. Если бы мы обеспечили Буторину два подготовленных забоя — аварии не произошло бы. Ты обещал ему несколько забоев — что ты ему дал?

Фурегов. Защищаешь?

Ефимушкин. Нет, я его не защищаю. Ты это еще увидишь. Я требую внимания к новому. Я требую пересмотра нашей системы эксплоатации месторождения. Судьба проекта Щадных и этой новой машины — это и судьба нашего рудника.

Фурегов. Думаю и я о судьбе рудника, Егорыч. Рудник для меня все: и жизнь тут моя и все мои радости. Думаю… Иногда поспорю с тобой или вот — с Буториным… поспорю, а на душе так гадко… Вижу ведь и пользу квершлага, даже каким-то уголком души верю и в эту машину. Но, понимаешь, боюсь… Сегодня, сегодня — ни дохнуть, ни охнуть. А квершлаг — это ведь еще для завтра…

Ефимушкин. Слушай, Николай Порфирьич, скажи мне по совести, чем ты помимо службы занимаешься?

Фурегов. Помимо службы? Не знаю даже, бывает ли у меня такое время. Ну, если выпадет минутка — семья… Туфельки там всякие… А почему ты так это вдруг?..

Ефимушкин. А ты читаешь?

Фурегов. Что?

Ефимушкин. Книги.

Фурегов. Каждый день, перед сном… Вчера, например, так и уснул с «Белой березой». Захватывающая вещь.

Ефимушкин. Так-так… А что-нибудь другое раскрываешь? Ну, скажем, из классиков марксизма…

Фурегов. А как же! Разве без этого можно? И сталь покрывается ржавчиной, если ее не чистить.

Ефимушкин. Хлестко сказано. Что же ты в последнее время изучаешь? Прости мое любопытство.

Фурегов. Гм… ну, вообще… И Ленина, и Сталина. У меня весь Маркс и Энгельс…

Ефимушкин. В шкафу на полке?

Фурегов. А где же им еще?..

Ефимушкин(стучит себе пальцем по голове). Более обязательное место.

Фурегов. Мне кажется, ты хотел говорить о Буторине?

Ефимушкин. Давай пока о Фурегове… Что ты будешь делать завтра? Пятилетка-то кончается.

Фурегов. Вообще-то говоря, будет завтра — будет и новое задание. Но какое это имеет отношение?

Ефимушкин. Обожди… Совершенно верно, новое задание будет. Мы пойдем дальше, до самого коммунизма. Но как ты готов к новым, завтрашним планам? Как готов наш рудник? Нужно уже сейчас думать о новом разбеге. А рудник живет на коротком дыхании. Почему? Потому, что его руководитель потерял перспективу… Теперь ты, наверное, понимаешь, что мой интерес к твоей учебе продиктован не простым любопытством. Вот какое тут отношение, дорогой товарищ.

Фурегов(волнуясь, ходит по кабинету). Перспектива!.. Три года жизни я отдал этому руднику. Я поднял его из ямы. Здесь было две жалких шахтенки. Я создал большой рудник. А это здание? Рудоуправление помещалось в бараке. Я построил дворец. И дальше… и дальше имею планы. Широкие планы! О-о, я тоже люблю мечтать. Но я прежде всего выполняю ближайшую задачу. Я — солдат пятилетки. Приказано — есть!

Ефимушкин. В наших пятилетках каждый солдат должен быть и генералом… А ты мне напоминаешь неопытного пловца, который барахтается, не умея оторвать голову от воды. Знаешь, что Сталин о таких пловцах говорил? Они «гребут честно, не покладая рук, плывут плавно, отдаваясь течению, а куда их несет — не только не знают, но даже не хотят знать». А ведь воздух настоящих пловцов, воздух большевиков — перспектива. Мы потому и дышим глубоко, что в каждом взмахе руки видим приближение цели. Сознайся, у тебя нет этого ощущения… Отсюда и все твои ошибки.

Фурегов. Все грешны, все хоть чуточку ошибаются, один Ефимушкин — святой праведник…

Ефимушкин. Нет, и я вижу свои ошибки. До боли четко их вижу… Моя вина в том, что я работал с тобой больше года и никогда всерьез не задумался о тебе, не толкал тебя к росту, давно не поссорился с тобой, как поссорился сейчас, и не указал тебе на твое делячество. Моя вина в том, что я увлекся производством и упустил политическую, воспитательную работу среди коллектива. Не случайно процветает у нас тип этакого парадного стахановца, а массовое соревнование в загоне. Вот мои ошибки. И мне очень тяжело теперь, мучительно тяжело… (Пауза.) А по поводу Буторина… Я думаю, доделать агрегат сейчас более важно, чем наказать одного из его творцов отстранением от работы — и тем самым поставить все под угрозу.

Фурегов. Но мы не можем обойти этот поступок.

Ефимушкин. И мы не обойдем его. Я имею для Буторина гораздо более строгую меру, чем хотел бы ты. Подумай.

Фурегов(после паузы.) Зови.

Ефимушкин. Да, на шахте Северная находится секретарь горкома. Я сейчас пойду к нему. (Пауза.) Я хотел было поставить вопрос о наших делах на парткоме рудника, но, видно, разговаривать нам, Николай Порфирьевич, на бюро горкома.

Фурегов. Нужно ли… сор из избы?

Ефимушкин. Нужно — и подальше. (Зовет.) Иван Петрович, Буторин! (Входят Илья и Никонов.) Николай Порфирьевич, твое решение?..

Фурегов(идя к выходу). Работайте, Буторин.

Илья. Спасибо… Ну, теперь я!..

Ефимушкин. Иван Петрович, одну минутку… (Никонов, поняв, выходит вслед за Фуреговым. Ефимушкин подходит к Илье, берет его за плечи). А что касается моей рекомендации… я, пока, воздерживаюсь.

Занавес.